Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Гражданское общество

Точка зрения

Исторический опыт

СМИ и общество

In Memoriam

Nota bene

Номер № 75 (3-4) 2018

Гражданское образование в истории отечественной общественно-политической мысли. Очерк 1

Александр Согомонов, академический директор Центра социологического и политологического образования Института социологии РАН

Мы начинаем публикацию очерков Александра Согомонова, посвященных истории гражданского образования и просвещения в России.

Очерк 1. Просвещение и История: у истоков дискурса

...Умейте обходиться с людьми! Николай Карамзин. 1811

Предлагаемый очерк не об истории как научной дисциплине, не об историческом познании и критике источников во имя получения достоверных фактов и не о самих историках как творцах сокровенного исторического знания. Он о том, каким образом в отечественной общественно-политической мысли постепенно происходило осознание того, что историческое знание есть фундаментальный ресурс для просвещения общества, молодых людей и элит. Очень важно сегодня понимать, насколько непростым был этот интеллектуальный путь в России. И не менее существенно осознать, как и до какой степени культурный выбор, сделанный российской мыслью столетия назад, по-прежнему владеет нашим сегодняшним просветительским сознанием, ценностями и установками.

Я не стану анализировать исторические труды, хотя по необходимости иногда вынужден буду их упоминать и оценивать вклад отечественных мыслителей в развитие просвещения. Но это будет лишь в исключительных случаях. Моя задача проста, хотя отчасти и парадоксальна. Я хочу понять, когда и какому историческому знанию на протяжении первых веков эволюции просветительской мысли в России, где напрямую никогда не ставилась общественная задача гражданского образования, Истории стал придаваться гражданский смысл? И каким образом далее предполагалось адаптировать ее к нуждам воспитания не только элит, но и просвещения народа?

* * *

Гражданское образование как публичный дискурс и автономная сфера общественного знания концептуально оформилось в русской мысли гораздо позднее, чем в западных странах. Поразительным образом оно не стало ни прямым заимствованием, ни вновь изобретенным на отечественной почве интеллектуальным конструктом. Путь, правда, был долгим и извилистым. И всякий раз мыслителям приходилось пробиваться сквозь плотную завесу консервативной и верноподданнической политической среды. В ней все публичные деятели, конечно же, открыто ратовали за народное просвещение, однако вплоть до последней трети XIX века вовсе не готовы были по формально-правовым и духовно-нравственным основаниям кардинально отвергнуть Россию подданническую в пользу России национально-гражданственной.

В то же время темы гражданственности и гражданского долга были возведены ими же в ранг особой этической и патриотической значимости для судеб империи и ее народов. Высочайшая степень дискурсивного напряжения темы гражданственности, таким образом, была достигнута в тотально негражданской среде. Это и подталкивало мыслителей к поиску внутренних компромиссов с властью и с собственным разумом, что в долгом цикле находило причудливое выражение в почвеннических идеях, подходах и концепциях на каждом этапе всей последующей истории гражданского просвещения в России, в том числе советского и даже постсоветского периодов.

Иными словами, гражданское образование изначально не сформировалось как бескомпромиссное и автономное интеллектуальное движение. Да и впоследствии не стало таковым. Впрочем, речь идет не только о гражданском образовании сверху, на него не складывался и запрос снизу. Города и регионы были абсолютно зависимыми от государственной власти. То, что в них происходило, зависело всецело от доброй воли и «просвещенности» местного начальства. При этом само общество сохраняло все признаки сословности до и даже после великих революционных потрясений, а гражданские учреждения и институты, в свою очередь, формировались крайне медленно и чаще всего в зависимости от персональных качеств своих лидеров.

Казалось бы, никаких благоприятных условий для генезиса гражданской дидактики в ранней империи не было. Тем не менее понятием «просвещение» пестрят сочинения и письма многих русских писателей и мыслителей конца XVIII и всей первой половины XIX века. Нет ровным счетом никаких сомнений в том, что в это малопривычное для русского уха слово они вкладывали глубокий философский и моральный смысл. А в поддержании всего дискурса в состоянии напряженного публичного внимания они видели свое жизненное кредо и особую общественную миссию.

Из книжной словесности понятие «просвещение» вначале перекочевало в художественную литературу и язык имперского государственного управления, а позднее — в социальную и философскую мысль. К середине XIX столетия оно окончательно закрепилось и в педагогической мысли, причем с содержанием, далеко не всегда совпадающим с принятым в окологосударственных кругах. Словом, вся эта замысловатая история понятия гражданского «просвещения» в России не была ни прямолинейной, ни тем более исключительно прогрессистской.

В предлагаемом очерке мне хотелось бы рассмотреть один из самых интересных сюжетов в истории отечественной общественно-политической мысли: зарождение тезиса об обязательном включении Истории в ткань гражданского просвещения. Кто и каким образом формулировал эту проблематику, обосновывал цели и задачи? какой ожидался результат? какое значение придавалось знанию и историческому сознанию в целом? какая идейная борьба вокруг всего этого разворачивалась? При этом я отнюдь не претендую ни на академическую полноту, ни на историчность очерка, предметом которого выступает эволюция отечественной концепции Истории. Моя задача гораздо локальнее — понять, как связка истории и гражданского просвещения зародилась в отечественной общественной мысли и в конце концов оформилась концептуально и методологически.

Историческая докса и просветительская эпистемология

Оба понятия могут показаться чересчур «мудреными». Однако это только на первый взгляд. На самом деле их смыслы просты, в академической науке они давно в обиходе и для нашего повествования окажут незаменимую услугу.

Историю по праву считают одной из «стержневых» и, возможно, даже самой главной отраслью знания в сложном и постоянно меняющемся по целям и содержанию гражданском образовании. В таком взгляде на особенную роль истории есть много резонов, но при этом немало побочных и отягощающих непростой труд «народного просветителя» обстоятельств. В самом деле, всегда бывает крайне сложно найти золотую середину между двумя крайностями в определении роли истории в гражданском просвещении в виде двух контрастирующих методологий. С одной стороны — научной (история как установление истины на основе фактов) и с другой — идеологической (история как репрезентация этнокультурных кодов путем конструирования так называемых  исторических фактов и сентенций). Любая попытка примирения или простого сведения их к единому смысловому знаменателю обречена на провал.

Но если вдуматься, и то и другое работает на задачи гражданского образования. В первом случае формируется национальный корпус самостоятельных и критически мыслящих, свободных и ответственных в поступках и суждениях граждан. Во втором — поддерживается символическая преемственность и культурная идентичность в сложной связке «народ–власть–страна». Причем по существу дела ничего не меняется в зависимости от того, о какой официальной доктрине и национальном гражданстве идет речь.

Не менее сложно провести между двумя названными просветительскими стратегиями и строгую линию демаркации, которая отделяла бы рациональный подход с его ориентацией на разум от вполне естественного стремления властей управлять массовым сознанием через чувственное восприятие истории. И еще сложнее определить, что из этого «хорошо», а что «плохо» для подлинного просветительского целеполагания. Хотя я уверен, что всегда найдутся убежденные сторонники и противники каждой из альтернатив, а их позиции будут более чем аргументированными.

Дело скорее в том, что гражданское образование как целостная концепция по-прежнему нуждается в прояснении своих смыслов, правил и ценностей. Не все в ней однозначно и общепризнанно. Поэтому так много по-прежнему споров вокруг темы места и значения истории в просветительской миссии школ, университетов, гражданских институтов, медиа и независимых НКО.

Какой образ Прошлого должен быть положен в основание образовательной и просвещенческой практики? Допустимо или нет дидактическое навязывание исторических оценок? Что и каким образом надлежит помнить о Прошлом? Достаточно ли чистой, без субъективных толкований, исторической фактографии? Каким образом извлекаются моральные и общественно значимые уроки из истории? Кто имеет право на осуществление такого нравственно-воспитательного воздействия? Всегда ли беспристрастность историка в публичном пространстве оправданна? А вообще достижима ли она? Что есть минимальное, достаточное и сверхдостаточное историческое знание? Где проходит грань между исторической грамотностью и образованностью? Каким образом история и коллективная память пересекаются? Насколько государство вправе (и может ли вообще) вмешиваться в публичную политику и практику просвещения через историю — то есть формировать видение Прошлого и распространять исторические нарративы, сконструированные в «благородных» целях гражданского просвещения масс?

Эти вопросы, как и множество других, схожих по модальности, «терзают» публичный разум современного общества. Интеллектуалы вступают в яростные поединки, проясняя друг для друга свои методологические предпочтения. Партии и властные элиты используют в своих интересах всякую двусмысленность, проявленную в попытках предложить простые и наивные ответы на поставленные выше вопросы. В результате в общественной мысли всегда возникает полярность, если интеллектуалы предлагают самим себе и широкой общественности однозначные ответы на подобное методологическое вопрошание.

Все это логически подталкивает нас к выделению особого понятия в просветительской деятельности — исторической доксы, с помощью которой кодифицируются дидактически оформленные «догматы» и относительно устойчивая социальная память о Прошлом. В известном смысле это — мнение об Истории, которое напрямую зависит не только от эволюции академической науки, но и от множества других политико-идеологических факторов. А мнение, как известно, кем-то конструируется и каким-то образом транслируется. Чрезвычайно любопытно и нравоучительно проследить, как историческая докса менялась в культурной истории мира, и России в частности. История национальной «исторической доксы» дает нам важнейший ключ к пониманию сегодняшнего дня, актуальных политических и культурных смыслов.

Замечу, что в предлагаемом очерке речь не пойдет о расхождениях между официозом и живой памятью, научной истиной и квазиисторической мифологией. И даже о национальных особенностях коллективного сотворчества интеллектуалов и властей в области социального сотворения мирового и национального Прошлого, его дискретных образов и целостного видения не будет ни слова. Не станем мы останавливаться и на исторической памяти как таковой. Тем более что этой проблематике посвящено множество ставших уже классическими книг, многие из которых доступны сегодня читателю уже и на русском языке*.

Мой предмет ограничен только сюжетами зарождения и развития отечественной просветительской мысли, то есть теми знаниевыми сюжетами и интеллектуально-политическими процессами, которые способствовали открытию богатых просветительских возможностей в корректно сформулированных доктринах мирового и отечественного Прошлого в сочетании с методами его рационального и чувственного постижения в целях формирования целостной личности гражданина. Именно это и именуется просветительской эпистемологией. Как правило, такие доктрины в любом современном обществе выступали и попрежнему выступают объектами очень внимательного к ним отношения со стороны «обезличенной» государственной власти, преподавание истории регламентируется и контролируется. Но они также привлекают к себе пристальное внимание со стороны буквально всех политических акторов, интеллектуальных элит, всевозможных медиа, организаций третьего сектора и, конечно же, активистов гражданского общества.

Так, в тесном смысловом сплетении заинтересованных сторон формулируется национальная версия единой исторической доксы, то есть строго выверенная и «запротоколированная» хронологическая и событийная канва, сопровождаемая «правильными» интерпретациями, и побуждающая к верному пониманию фактов Прошлого, с одной стороны, и масштабному мировоззренческому видению — с другой. И все это несмотря на перманентные общественные дебаты и меняющиеся взгляды академических ученых, а может, даже и вопреки им. Впрочем, и сама докса достаточно переменчива, хотя из поколения в поколение чаще всего транслируются ее главные догмы.

Историческая докса — это не краткий катехизис истории. Она скорее представляет собой своеобразный культурный горизонт, ориентируясь на который в современном обществе людям удается достичь равновесия между всеми участниками публичных коммуникаций. Когда власть, интеллектуалы и гражданское общество мыслят если не буквально в одном русле, то по крайней мере в рамках одних и тех же историософских и фактографических конструкций. Это равновесие Мишель Фуко определял труднопереводимым на русский язык термином la gouverne-mentalité, с помощью которого он описывал искомую «гармонию» политического господства, властного администрирования и национальной культуры.

И здесь мы вынуждены вновь ставить перед собой сложные философские вопросы. Какой исторический путь дуальной конструкции «Власть–Народ» должен быть отражен в исторической доксе? Что включать в шорт-лист символически значимых событий, фигур, явлений и процессов отечественной и всемирной истории? Кого и что надлежит помнить обязательно? Как весь этот массив событий и людей необходимо понимать и оценивать? Что такое историческое объяснение? Почему именно определенным образом, а не иначе «упакованная» история представляет собой легитимное знание о Прошлом? Каким образом оно, в свою очередь, заполняет разные разделы гражданской дидактики и в конечном итоге конструирует культурно-идентификационный код империи или нации-государства?

Просветительская эпистемология не совпадает ни с официальной историей, ни тем более с живой памятью. Она впитывает в себя разные смысловые содержания и трактовки. И скорее представляет собой компромиссно взвешенный ответ на вопрос: как человек может и даже должен думать исторически, чтобы стать частью культурно единого народа и в особенности его активного гражданского ядра, несмотря на плюрализм и право человека на собственную точку зрения, столь яростно отстаиваемых в демократическом обществе. Что для этого ему надлежит знать, чем интересоваться, в чем ориентироваться, в отношении чего быть убежденным адептом, по отношение к чему выражать скептицизм? Словом, во что верить и в чем не сомневаться ни при каких обстоятельствах? К чему относиться критически, а в чем довериться суждению других людей?

Просветительская эпистемология, иными словами, — о том, как сформировать в отдельном человеке и народе в целом аутентичное историческое сознание. Она — об инструментальном сотворении человека как полноценного члена гражданского общества, некоего этнокультурного социума через его участие в поддержании исторических нарративов. Причем само это участие может быть как абсолютно пассивным, то есть чисто репродуктивным, так и относительно активным и вполне творческим. На решение этих задач направлены усилия гражданских просветителей в любом современном обществе. Молодые люди обучаются не только предметному пониманию истории, но и допустимым методам ее познания. И в этом смысле ее следует понимать прежде всего как эффективный инструмент, дисциплинирующий всю гражданскую культуру и гуманитарное мышление в обществе. В этом коллективном действии принимают участие школьные наставники и педагоги, общественные деятели, писатели, философы, академические ученые, медиа, а также члены разных референтных групп, включая семью, сообщества по интересам, некоммерческие организации и т.д.

Историческую доксу не следует рассматривать просто как механизм властно-идеологического воздействия на «несовершеннолетнее», перефразируя Канта, непросвещенное сознание человека. Напротив, она, по сути дела, представляет собой процесс своеобразного состязания в «перетягивании канатов» между наукой и политикой, между идеологическими противниками в общественных спорах и культурных конфликтах, а также между извечными оппонентами в противостоянии официальной и живой памяти. Но следует ли из этого: кто берет верх, тот и навязывает обществу свои представления о Прошлом?

Отчасти да. Но и нет одновременно. Опыт показывает, что полная победа, как правило, не достается никому. И поэтому историческая докса неизбежно становится идейно-ценностным компромиссом в рамках большого гражданского договора. Даже в тоталитарных режимах между официальной идеологией и критически настроенной фундаментальной наукой, политической этикой и прикладными исследованиями всегда выстраивались мостики согласия и примирения.

Как мне кажется, «официальная история» — совершенно неудачный термин, с помощью которого мы якобы хотим выразить мысль о том, что желание государства установить свой контроль над легитимными «образами» Прошлого само по себе нелегитимно. Будучи объективными наблюдателями, мы видим, что с разной степенью интенсивности это происходит везде. И соглашаемся с таким положением дел*. Но как пассионарные граждане считаем подобное вмешательство во внутренний мир людей неправомерным и даже преступным.

Но не заблуждаемся ли мы? Подобное стремление властей, во-первых, вполне естественное и выступает логическим итогом всего европейского Просвещения, в результате которого власть наряду с наукой становится равноправным субъектом конструирования исторических нарративов. Во-вторых, только в современном государстве преподавание истории — как и историческое просвещение в целом — начинает восприниматься как чуть ли не самая значимая государственная задача в сфере гражданского воспитания и культурной политики. Не случайно же просвещенные монархи сословной Европы приняли на себя эту фундаментальную для развития западного гражданского образования просветительскую миссию. А это значит, что историческая докса, как постоянно меняющийся объект познания и критики, является высшим общественным смыслом, право на который имеет каждый из участников общегражданского процесса.

«Запрос на Прошлое» в России в канун «века Просвещения»

В допетровской России слово «просвещение» почти никогда не использовалось в отрыве от своего исконного греко-православного контекста. Лишь постепенно в течение XVIII столетия, особенно ближе к его второй половине, когда Академия и столичные университеты набрали солидный авторитет и достаточный символический «вес» в качестве передовых институтов образования и науки империи, понятие «просвещение» обретает свое современное десакрализованное значение, обозначая процесс накопления и распространения рациональных знаний, в том числе в сугубо гуманитарной и гражданской сферах. Для религиозного употребления использовался его семантический дублет «просветление». Примечательно, что в ряде европейских языков, правда не во всех, это лексическое противопоставление «озарение умом» (просвещение) и «озарение верой» (просветление) отсутствует. Для того и другого используется одно понятие — enlighten-ment (англ.), l’illumination (франц.), διαφωτισμός (греч.).

Итак, приблизительно к середине века Просвещения мы впервые фиксируем зарождение в России сословно-светского интереса к истории как автономной отрасли знаний, систематизирующей события прошлого в их неразрывной логической связи с настоящим и будущим. Одновременно в аристократической среде происходит осознание права Мыслителя на то, чтобы стать/быть творцом «исторической доксы» для ее использования в широком общественном кругу лиц, в том числе и с просветительскими целями. Таким причудливым образом интерес к гуманитарному знанию, изначально сопутствовавший любопытству передовой части высшего света, спровоцировал быстрый потребительский спрос в недрах господствующего же класса на историю как на публичный нарратив, а впоследствии и как на новую идеологию светской империи.

Для всего этого требовалась европейская просвещенность, если быть точным в словах. «Стать европейцем» — более корректное определение того общественно-интеллектуального процесса, в который начинает постепенно погружаться домостроевская Россия, при этом не очень расположенная к тому ни умственно, ни нравственно. С византийской просвещенностью страна была неплохо знакома, сталкиваясь с ней вплотную периодически. В бытность еще Максима Грека — которому можно поставить в заслугу пробуждение интереса к учености, хотя языческой эллинской мысли на Руси чурались и даже побаивались, — завеса варварского незнания была частично приоткрыта. Позднее Андрей Курбский, справедливо названный потомками первым русским западником, пытался, конечно же, как-то привязать формировавшееся русское государство к западным идеям права и политики, но интеллектуально противостоять самодержавному авторитаризму Грозного он смог только лишь издалека.

Тем не менее уже в ту эпоху сформировался первый полноценный властный запрос на просветительскую мнемонику. Доктрина «Москва — Третий Рим», сконструированная не совсем еще умело, но все же по всем правилам исторической доксы, так и не была распознана и тем более воспринята как в разных средах господствующего класса, так и за рубежом. Для этого, очевидно, не хватало элементарной гуманитарной грамотности. И не хватало ее еще очень долго, пока лишь только в правление Александра III эта доктрина не обрела искомый статус всенародно услышанной доксы*.

Возможно, отчасти вследствие этого Иван IV вполне осознанно выбрал путь тиранического самодержавия, восходящего лишь родословно к римскому императорскому двору, отвергнув миф о государственно-правовой преемственности в истории. К такому нетривиальному восприятию Прошлого попросту не было никаких знаниевых предпосылок. Да и сам Грозный, очевидно, больше тяготел к концентрации власти вокруг своей собственной персоны, чем к институциональным реформам, требовавшим, кроме всего прочего, большой просветительской работы, хотя бы среди элиты.

ХVII век стал временем интересных перемен, однако в области наук и просвещения мало что изменилось, несмотря на появление в публичном пространстве России самобытных и высокообразованных личностей и первых учебных заведений (в частности, Славяно-греко-латинской академии). О деятельности таких выдающихся мыслителей, как Симеон Полоцкий (1629–1680), писатель, проповедник и домашний воспитатель детей царя Алексея Михайловича, или Юрий Крижанич (1616–1683), хорватский философ и обществовед, тонкий знаток российских реалий и создатель искусственного общеславянского языка, мы сегодня знаем, пожалуй, гораздо больше, чем их современники. Любопытно, что Полоцкий, оказавший самое прямое влияние на мировоззрение Петра I, считал важным для России именно «учение латинское», а не греко-церковное просвещение, но проблем исторического образования практически не касался. Крижанич, напротив, сам очень любопытствовал получить знания о всемирном и российском прошлом, чрезвычайно интересовался нравоописанием славянских и других народов, немало страниц уделив всему этому в своем сочинении «Политика». И тем не менее историческое знание не отнес ни к мудрости мирской, ни к «королевской» (то есть политике)*.

Медленно вызревавший в XVII веке латентный властный запрос на историческое знание с началом Петровских реформ становится зримым и совершенно очевидным. В его царствование в стране завершилась эпоха просвещения, в которой главная роль принадлежала духовенству, подобно тому как по его же императорской воле было прервано летоисчисление, идущее от сотворения мира, и совершен важный для судьбы страны переход на европейский календарь и хронологию. Новому государству, помимо необходимости в аутентичной светской идеологии, требовались принципиально обновленные исторические нарративы, отвечавшие запросам просвещенной монархии и общественного прогресса.

И поскольку «просвещение» неизбежно идентифицировалось с Европой, то и фигура «просветителя» отождествлялась с культурным кодом европейца. По крайней мере каждый шаг и все в целом реформаторские помыслы Петра так или иначе были осуществлены в направлении «вестернизации» страны — от ее административно-хозяйственного обустройства до самых мелочей нового этикета и повседневного быта. Стать европейцем означало не только принятие внешней атрибутики, но и культурное освоение западных ценностей и метафизики мышления, основанных на примате разума и истины. А историческое «невежество» мешало этой ассимиляции базовых основ западной культуры и политики. Необходимо было принципиально по-новому сформулировать смыслы и факты исторического развития мира: что есть зарубежная и отечественная история в самом сжатом изложении? Каким образом эту новую концептуальную историю следовало содержательно насытить и детализировать?

Уже к середине XVIII века стало очевидно, что чисто рационального решения на этот властный запрос быть не может. История, сконструированная и изложенная просветительским разумом, на самом деле апеллирует к разнонаправленным властным запросам, а посему ставит разные задачи и опирается на разный ресурс.

Суть или Образ: Ломоносов «против» Вольтера

Два магистральных вектора в просветительской эпистемологии были проявлены в идейном противостоянии Вольтера (1694–1778) и Ломоносова (1711–1765), которое произошло довольно стихийно, но по очень серьезному поводу. Позднее именно эта альтернатива, правда чаще уже без упоминания олицетворявших ее персон, будет будоражить умы отечественных мыслителей, задумывавшихся о смысле истории для гражданского просвещения. И поэтому нам важно четко обозначить ее подлинно исконный смысл.

Повесть о разногласиях двух величайших просветителей хорошо известна в академической среде. Однако для предмета нашего анализа она пока не использовалась, и если мы вкратце остановимся на ней, то яснее выразим исходную «точку отсчета» рождения всего отечественного гражданского образования. История началась с этого.

Вольтер — центральная фигура всего французского Просвещения. И он, как никто другой в первой половине XVIII столетия, оказал самое сильное влияние на генезис практического фундамента так называемого логического просветительства. Для него главным было уловить суть исторического процесса, использовав для этого «правильные» источники, и отразить Историю приемлемым для широкого круга людей языком. Логика должна была просматриваться во всех общественных нарративах и властных идеологемах, методах их конструирования и, наконец, в том, как все это подкреплено источниками и сопровождено фактографически. Одним словом, познав разумом суть Прошлого, все остальное человек домысливает сам, «достраивает» свое историческое мироздание вполне самостоятельно. Так логически должна была выстраиваться историческая докса в век Просвещения, по мысли Вольтера.

Наряду с литературными и философскими сочинениями перу Вольтера принадлежит немало исторических трудов, а «Историю Карла XII» и «Историю Российской империи в царствование Петра Великого» по праву относят к эпохальным работам, преобразившим облик исторической науки в целом*. В них не просто проявился дар Вольтера-жизнеописателя, но и его талант вдумчивого исторического мыслителя и искусного творца новых смыслов. По сути дела, Вольтер первым сформулировал, что такое рациональная философия истории. И следует признать, что с того времени философия истории как отрасль гуманитарного знания мало изменилась*.

Задача историка, по мнению Вольтера, — отнестись к чужим рассказам и источникам с точки зрения здравого смысла и отмести в сторону все, что не соответствует разумной природе человеческого действия (сам он предпочитал этот информационный «мусор» именовать баснями).

Конечно же, Вольтер опирался на письменные свидетельства и повествования своих предшественников и критиковал всех за бессмысленное нагромождение деталей и никчемную концентрацию на бесконечной цепи событий*. Читатель ждет совершенно иного. Но чего именно? Разве что разумной точки зрения. И тут ему в помощь приходит философия истории. А ее цель не в обнаружении каких-то общих законов в истории и даже не в этическом мудрствовании, а именно в смыслоизвлечении. Ибо историю надлежит писать «не как газетчик, а как философ» (то есть, видимо, как «просветитель», имел в виду Вольтер*). Что, собственно, он и проиллюстрировал своими историческими трудами. Причем в таком смыслоизвлечении он видел миссию и историка, и гражданского дидакта одновременно. А последнему и надлежало обнаруженный и публично принятый исторический смысл донести до конечного адресата — жаждущего познания просвещенного гражданина. Просветительская эпистемология, по Вольтеру, отталкивается от индивидуального разума и, в свою очередь, подпитывает разум коллективный. Историческое смыслоизвлечение — замкнутый логический круг в просвещении. Мало чем это отличается от кантовской концепции истории.

Опираясь на принципы рационального исследования, Вольтер предложил, по сути, чисто светскую, а еще точнее — антихристианскую версию всемирной истории, полагая, что в основании всякого объяснения Прошлого — понимание его универсальной сущности. И в случае с историей царствования Петра I Вольтер, безусловно, ставил перед собой задачу предъявить высшему свету деятельность русского царя в качестве своего рода Великого «учредителя» новой эпохи, глубокого «почитателя» европейской традиции универсализма, силой и волей отделившего московское варварство от просвещенного и преуспевающего абсолютизма, разумеется, институционально сконструированного на западный лад. Допетровская история предложена Вольтером в книге самым кратким скетчем, основное же внимание уделено политике первого русского императора и ее последствиям, в том числе и династическим. Вольтер не испытывает затруднений в оценке его деятельности. Для него главное — передать не столько сложность и «дух» времени, сколько триумфальное наступление Просвещения в невежественной и отсталой стране, в том числе и через описание ее очевидных ратных успехов*. Примечательно, что эта трактовка будет буквально повторена в 1765 году в 14-м томе Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера в статье «Россия», написанной французским философом-просветителем Л. Де Жокуром*.

Казалось бы, вот очевидная модель для раннего исторического просвещения. Мыслительный алгоритм прост и прозрачен. Единый смысл — единая логика — единая интерпретация. Почему бы не удовлетвориться этой схемой? Но оказалось, что не все так просто. Безусловно, в России было немало почитателей Вольтера, но все же подобная суть отечественного Прошлого столь однозначно не устраивала ни российскую власть, ни интеллектуалов, которым персонально суждено было отвечать на властный запрос в сфере гражданского просвещения.

Озарение ума (просвещение), предложенное Вольтером, приходило в противоречие с озарением веры (просветление), которое было глубоко упрятано в культурных нормах и ценностях, российских традициях, и которое, безусловно, продолжало играть немалую роль в поддержании идентификационного кода страны и ее властной элиты и в «век Просвещения».

Недостаточно было быть рациональным универсалистом, еще следовало научиться от него при необходимости культурно-гносеологически дистанцироваться. Таковым, как мне кажется, становился подлинный и изящно укрытый за высокопарным художественным слогом имперско-властный запрос на отечественное просвещение и народную память о Прошлом. Иными словами, запрос был одновременно и на универсальность, и на нишевую идентичность.

Однако как можно было это практически реализовать? Первую и вполне успешную попытку предпринял М.В. Ломоносов. Не возражая в принципе против «революционной» сущности царя-реформатора, Ломоносов выступил, может быть, не столько критиком, сколько именно идейным оппонентом вольтеровской исторической гносеологии, заложив тем самым основы альтернативного вектора просветительской эпистемологии.

Нам не известно доподлинно его общее отношение к «Истории российской империи в царствование Петра Великого», но сохранились частные комментарии, которые Ломоносов сделал на полях оригинала вольтеровского сочинения (1757)*. Даже по ним чувствуется, что русский просветитель исповедовал иной взгляд на отечественную историю. Благотворность европейского «разворота» для страны, осуществленного Петром, Ломоносов ни в коем случае не ставил под сомнение, но фундаментальные основы российской государственности, с громадным временным лагом опережая своих эпигонов из XIX столетия, он сформулирует в понятиях хорошо всем известной формулы идентификационной триады «зрелой» империи: православие — самодержавие — духовно-нравственные традиции народа. Именно так! Пусть даже и не столь кратко и емко, как это позже узаконит в российской идеологии и просвещении граф Уваров.

Ломоносов разделил всю историю России на шесть периодов, где петровский (шестой) являл собой, по его убеждению, абсолютно логическое продолжение всей предшествующей отечественной истории, правда уже с новым историческим итогом — выходом России на мировую авансцену в качестве великой державы. И в этом смысле Петровские реформы, по Ломоносову, не стали разрывом с традициями, а, наоборот, выступили их продолжением. Ломоносов, как мне представляется, вполне отчетливо осознавал, что с пропедевтической точки зрения, эту «традицию» надо было бы сформулировать более взвешенным и точным лексическим рядом. Но решил почему-то по-иному. Он не отказывался от того, чтобы закрепить в сознании молодого поколения этот исторический нарратив рациональной логикой и универсальными смыслами, предполагающими взращивание самостоятельного и ориентированного на истину и анализ субъекта. Но, видимо, чувствовал, что этого недостаточно. И предложил метод «живописных картин», переадресуя их художникам, издателям и граверам. То есть просвещение историей, по Ломоносову, не в меньшей степени, если не в большей, должно основываться на эмоциональном восприятии Прошлого и стать образной памятью. Следовательно, на принятии исторического факта или события скорее как объекта веры, а не «продукта» критического разума, то есть закрепленного в сознании не с помощью понятий, а через зримый образ, подобно иконе. Как видим, Ломоносов, хоть с большой вероятностью неосознанно, но все же стремился найти способ методологического примирения «просвещения» и «просветления» в процессе конструирования исторического Прошлого.

Более того, для этих целей незадолго до смерти Ломоносов составил совсем даже некраткий набросок списка подобных обязательных исторических «картин», куда им были включены события как полумифические, так и относительно выверенные достоверными источниками (рукопись ориентировочно датируется зимой 1764 года). Причем такое напластование «образов» отнюдь не представлялось ему неким внутренним противоречием для его дидактических целей*. Среди этих «картин» и деяния первых князей, и христианизация Руси, и великие сражения, и низвержение ига татарского, и даже совсем легендарные события, подобно гибели князя Олега от укуса змеи. Но нет тут ни одной «картины» из эпохи Просвещения и становления нового государства, его институтов и порядка. Возможно, Ломоносов просто не дописал свой список, хотя, мне думается, он и не планировал пролонгировать его в новейшую для него эпоху*.

В то же самое время Ломоносов, как мы знаем, был неистовым борцом с норманнской теорией, чрезвычайно популярной в первой половине XVIII века, в период доминирования немецкой историографии в российской Академии наук. Очевидно, что его антинорманизм был искренним и вовсе не заказным. Не суть важно, что предложенная им альтернативная версия этнической идентификации варяг не стала убедительной настолько, чтобы обрести статус официальной, сколько принципиально то, насколько последовательно Ломоносов проводил тезис об исконно славянском происхождении российской государственной власти, не допуская даже и мысли об экспорте элит и тем более институтов из Европы. А вот на такую, специфическим образом закодированную, историческую доксу нашего Прошлого к середине первого столетия Российской империи отчетливо оформился государственный заказ.

Подчеркну вновь, идейное противостояние Вольтера и Ломоносова не было ни публичным, ни сугубо приватным. Они не спорили друг с другом и не сводили научных счетов. Это была скорее заочная, мыслительная дуэль, значение которой трудно переоценить. Два выдающихся энциклопедиста, по сути, заложили в просветительской методологии России два вектора дальнейшего развития гражданского образования: универсалистский и нишевой.

В известном смысле именно из их культурно-политического взаимодействия в дальнейшем образуются два непримиримых лагеря отечественных просветителей, в разные периоды именуемые по-разному. На слуху, конечно же, западники и славянофилы, либералы и почвенники, но были и другие номинации. Правда, все это очень грубая идейная демаркация просветительского движения и подчас крайне сложно строго уложить того или иного мыслителя в одну из этих традиций. Именно поэтому совершенно неправомерно одних отечественных мыслителей возводить только к Вольтеру, других — к Ломоносову. Тем не менее подобная просветительская генеалогия пусть и не предельно точна, но все же весьма эвристична для понимания как той исторической развилки путей эволюции гражданского образования, которая сформировалась в отечественной общественно-политической мысли к середине XVIII века, так и философских и методологических предпосылок для всех последующих мыслителей на протяжении двух столетий империи.

Робер Лоран. Пламя. 1917Виктор Браунер. Без названия. 1930Ман Рэй. Удивительные вещи. 1965