Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Гражданское общество

Точка зрения

Исторический опыт

СМИ и общество

In Memoriam

Nota bene

Номер № 75 (3-4) 2018

Власть рынка «Без достоверности невозможна журналистика…»*

Джон Ллойд, редактор, «Файнэншл Таймс»

В обществе, где свободный рынок сосуществует с демократией и где государство владеет относительно небольшими медиахолдингами, общий принцип журналистики состоит в том, чтобы говорить правду. По крайней мере журналистика должна быть настолько независимой, чтобы провозглашать подобную цель, а также стремиться этой миссии соответствовать: права собственников должны уравновешиваться ответственностью попечителей. Владение медийными средствами подразумевает прибыль и/или власть, влияние и высокое общественное положение. Попечительство как необходимая функция владения СМИ подразумевает надзор за тем, чтобы журналисты предоставляли публике правдивую, достоверную информацию. Такова предпосылка существования свободных СМИ: правдивость средств информации, не скованная государством или собственником, представляет собой один из краеугольных камней демократического государства.

Такие цели провозглашались всегда и везде, с самого зарождения периодической печати. Одна из первых английских газет (и первая ежедневная газета, издающаяся с 1702 года), «Дейли курант», некогда обещала читателям основываться на достоверных фактах. Издатель первой французской газеты — «Газетт де Франс» — заявлял: «В одном я никому не уступлю — я подразумеваю собственную решимость доискаться правды»*.

Барбара Дж. Шапиро, исследуя эволюцию «культуры факта», обнаруживает, что «вопросы установления фактов» начинают господствовать в английских судах в XVI веке (постепенно вытесняя судопроизводство посредством монаршей, феодальной милости или ордалий), а затем прорастают в другие области, такие как история, записки о странствиях и путешествиях и журналистика*. Так, газетное дело, пишет Шапиро, также тяготело к «рассуждению о фактах», перенимая из области права и исторической науки «нормы беспристрастности и достоверности, а также опору на показания надежных свидетелей».

Этот принцип по-прежнему действует. Так, «Вашингтон пост» давно провозгласила своим принципом обнародование «правды в той мере, в какой правду можно вообще установить». Юбер Бёв-Мери, которому в конце Второй мировой войны генерал де Голль поручил основать парижскую «Монд», потребовал, чтобы ему предоставили возможность создать «независимую газету, которая ничего не должна государству, власти денег или иным властям, будь то церковь или профессиональные союзы»*. Более того, Бёв-Мери не принимал приказов от самого де Голля, хотя и восхищался президентом. В глазах французского журналиста любая иная позиция стала бы компромиссом, недопустимым при поиске правды.

В мае 1989 года, после крушения коммунизма в Польше, вступая в должность главного редактора новой ежедневной газеты «Газета выборча», Адам Михник написал несколько строк цветистым языком: «Наш Бог, освободивший нас от оков, носит два имени: свобода и правда. Этому божеству мы полностью подчиняемся. Случись нам поклоняться другим богам — государству, нации, семье, общественному порядку — в ущерб свободе и правде, нас покарают утратой доверия. Без достоверности невозможна журналистика»*.

Правда, при всех искажениях, присущих современной журналистике, представляет собой тот исходный уровень, который принят для профессии в рыночной демократии. Это часть идеологии либеральный демократии, стандарт, вводимый в практику рыночных отношений в сфере производства и распространения информации, и в этой идеологии заключены реальная сила и влияние. Нельзя сказать, что указанному принципу следуют повсеместно: более того, в третьем тысячелетии его принимают, пожалуй, даже реже, чем в XIX и XX веках. Американский лингвист и политический радикал Ноам Хомский, который многими гораздо более молодыми, чем он сам, людьми воспринимается как прорицатель и противник «продажной прессы», полагает, что все утверждения либеральных СМИ о собственной миссии правдоискательства — это циничная игра: «Честные СМИ признались бы: “Вот интересы, которые мы представляем, и под этим углом зрения мы смотрим на вещи”. Каковы наши убеждения, чувства и обязательства по отношению к другим? Я, к слову, не скрываю моих убеждений, и “Вашингтон пост” и “Нью-Йорк таймс” также не должны этого делать. Однако они вынуждены делать именно это, потому что личина взвешенности и объективности — это непременный атрибут пропагандистской функции. В действительности они [СМИ] идут еще дальше, выставляя себя противниками власти, оппонентами, совершающими вылазки против могущественных институтов и их подтачивающими. Ученое сообщество принимает эту игру»*.

Хомский не признаёт, что средства массовой информации, которые стремятся к достоверности репортажа и освещению темных сторон жизни, ведут свое происхождение от вековой борьбы за прессу, независимую от государственной власти. СМИ не свободны от власти собственников, однако относительная свобода от государства в демократических странах с сильным гражданским обществом придает им легитимность, право вещать, расследовать и комментировать, утверждая за журналистикой статус области, не вполне подчиненной интересам собственника. Этот статус Хомский полностью отвергает, в чем его поддерживает американский президент Дональд Трамп.

Настойчивые попытки Дональда Трампа определять правду так, как ему заблагорассудится, настаивая на существовании — по словам его советницы Киллиан Конвэй — «альтернативных фактов», стали главной угрозой журналистике в демократических государствах со времен Второй мировой войны, тем более что она исходит из самого могущественного политического центра на планете, из страны, которая больше других практиковала и распространяла в мире принципы, права и обязанности деятельной и правдивой журналистики.

Принципиальная приверженность той или иной форме демократии и принципам рыночной экономики налагает на журналистов известные ограничения; в традиционных СМИ редко звучат голоса крайне левых, крайне правых и популистских деятелей — в любом случае мы слышим радикальные мнения только от приглашенных комментаторов. Сетуя на лакунарность современных информационных средств, бывший редактор «Нью-Йорк Таймс» Дэниел Окрент пишет: «Если вы принадлежите к общественным группам, представители которых выглядят в глазах редакции “Нью-Йорк Таймс” существами экзотическими (верующие католики, сторонники свободного владения оружием, ортодоксальные евреи, техасцы); если ваша система ценностей расходится с воззрениями собирательного журналиста “Нью-Йорк Таймс”, то прогулка по страницам этой газеты покажется вам путешествием в странный, враждебный мир»*.

То же, с некоторыми поправками, можно сказать о большинстве европейских стран и Северной Америке; в Германии принадлежность к «правым», с неизбежными отголосками нацизма, невольно вызывает подозрение, однако согласно опросу 2015 года 44% немцев считают, что немецкие СМИ тяготеют к политической левизне*.

Американский ученый и журналист Уолтер Липман, наиболее влиятельный специалист первой половины XX века в вопросах ответственности средств массовой информации, писал, что правда и новости — это не одно и то же: «Функция новостей — сигнализировать о событии», оповестить о нем людей. «Функция правды — это высветить сокрытые факты, а также сопоставить их, выстраивая картину реальности, на основе которой люди способны действовать»*. (Впоследствии Липман уже с гораздо меньшим оптимизмом говорил о способности журналистики «породить картину реальности».)

Для того чтобы следовать линии повествования, основанного на фактах, скрытых или известных, необходимы время и усилия: большинство людей не прилагают должных усилий к восприятию новостей вообще. Несколько фокус-групп, проведенных исследователями из Лидса, чтобы определить уровень восприятия людьми средств массовой информации, потрясли организаторов. Фокус-группы проводились в 2008 году, во время череды праймериз по выдвижению кандидата в президенты США от Демократической партии, на которых Бараку Обаме, будущему победителю, противостояла Хиллари Клинтон. О прай-мериз в новостных СМИ, включая телевидение, говорили почти ежедневно, но ни один из сорока или пятидесяти человек, принявших участие в фокус-группах, похоже, не знал, что дебаты проводятся в связи с выдвижением кандидата от партии, а не собственно с президентскими выборами. Исследователи под руководством профессора Стивена Колмена из Университета Лидса писали, что были «изумлены всеобщим отсутствием понимания среди участников фокус-групп сути процедуры первичных выборов (праймериз)... никто ни в одной фокус-группе не знал, что оба кандидата представляют Демократическую партию»*.

Чтобы новости были адекватно восприняты и поняты, они должны сопровождаться анализом и дискуссией. Но когда такие упражнения проводятся на телевидении, аудитория, как правило, мала и актуальные новостные ток-шоу обычно превращаются в агрессивную перепалку.

Этому рецепту с большим успехом следуют на американском, итальянском и индийском телевидении, где подобные программы набирают больший рейтинг, чем аналитические передачи или диспуты. В 2015–2016 годах Дональд Трамп отлично усвоил, что шок, противоречия, безосновательные утверждения, оскорбления и похвальба гораздо более привлекательны как для его поклонников, так и для ненавистников. В частности, в социальных сетях его потрясенные и завороженные ненавистники поливали его грязью, и это оказалось очень полезно, коль скоро Трамп доказал своим сторонникам, что истеблишмент его боится и они правы, поддерживая его.

Следующие главы книги посвящены главным образом проблемам практики журналистики, существующей в соответствии с теми или иными правилами рынка, а также тому давлению, которое рынок оказывает на качество и достоверность информации. Все больше людей в мире считают, что в журналистике правду не найти. Опасения эти оправданны, но не всегда. Нет сомнений в том, что на современном витке истории поиски правды и стремление к достоверному отображению действительности так же настойчивы, как и всегда, — может быть, даже в большей степени, чем раньше, так как разрушение бизнес-модели газет, основанной на рекламе и больших тиражах, стимулировало лихорадочные и порой успешные поиски форм и способов изложения без искажения действительности.

Год 2016, когда в Великобритании прошел референдум о выходе из Европейского союза, а в Соединенных Штатах был избран президент-националист Дональд Трамп (впрочем, это события разного порядка), отмечен вспышкой «фальшивых новостей», особенно в связи с американской избирательной кампанией, на правом политическом фланге. Измерить роль ложной информации в победе Трампа весьма затруднительно, однако отмечавшееся распространение «ложных новостей» может оказаться для журналистики катастрофическим.

Среди наиболее важных традиций и событий, которые, как считается, лежат в основе независимой журналистики, при всей относительности этого понятия, следует назвать исторические вехи, которые сделали возможной саму профессию репортера. К ним относятся книгопечатание и грамотность, которые поощрялись в том числе растущим протестантством, а также потребность в коммерческой информации (само слово «газета» происходит от одноименной венецианской монеты, газеты, равной стоимости новостного листка, в котором купцов оповещали о прибывающих и отбывающих грузах. «Какие вести на Риальто?», то есть в торговом сердце Венеции. Таковы первые слова, которые Шейлок обращает к Бассанио, другу купца Антонио, своего мучителя, а впоследствии должника). Дэвид Зарет показывает, что информационные средства играли важную роль в публичном пространстве еще до издания трудов теоретиков Просвещения*. Значимое развитие профессия претерпела и во время гражданской войны в Англии — в эпоху политических баталий и утратой монархом власти над общественными дискуссиями. Попытки подавить прессу по всей Европе, а также поставить публикацию новостей под контроль государства — пример «Газетт де Франс» — привели к росту демократического движения, грамотности и политическому освобождению низших сословий.

У Соединенных Штатов другая история*. Американские политики поддерживали прессу и способствовали ее распространению. Однако даже отцы-основатели США и конгрессы первых созывов закрывали свои двери перед газетчиками — одного даже посадили в тюрьму за разглашение деталей дебатов, о которых он узнал от участника заседания. Положение изменилось лишь в 1820-х годах. С тех пор в США, как и в Великобритании и континентальной Европе, информирование о событиях общественной значимости постепенно стало рутинным делом и приобрело характер нравственного императива. В одном из своих эссе Майкл Шудсон сравнивает двух выдающихся американских репортеров разных поколений — Линкольна Стеффенса (1866–1936) и Гаррисона Солсбери (1908—1993), рисуя первого человеком строгих суждений и радикальных мнений, служивших основой для его статей, а второго — журналистом, предпочитавшим опираться на явные, полностью достоверные факты*. В письме Шудсону Солсбери писал: «Стеффенс был крестоносцем и общественным деятелем. Я, как вы заметили, главным образом репортер, а не проповедник. Я пытаюсь докопаться до фактической правды и представить ее так, чтобы факты, какими я их вижу, сами побуждали людей думать».

В первые годы XX века Стеффенс был членом знаменитой группырепортеров в журнале «Маклюрс», которых вполне можно считать основоположниками журналистского расследования. Их достижения в области расследований действительно впечатляют, простираясь от материалов о коррупции в правительстве США до жизни деловой Америки. Статьи журналистов «Маклюрс» отличались остротой и непримиримой позицией к порокам общества. В плане скорости подачи материала и фактической достоверности репортажа Солсбери был воспитан двадцатью годами сотрудничества с «Юнайтед Пресс Интернэшнл» (ныне это бледная тень некогда мощной службы международных новостей). Мнения Солсбери, например, о коммунизме или о вьетнамской войне, были, по его словам, лишь выводами из беспристрастного наблюдения за действительностью.

Шудсон пишет: «Стеффенс увлечен политикой; Солсбери — карьерой журналиста и созданием собственной репутации. У Стеффенса, помимо репортажа, есть другие интересы. Солсбери — профессионал в классическом смысле, его единственная цель состоит в репортаже как таковом, он страстно желает овладеть ремеслом»*. Для авторитарных режимов опасна журналистика и Солсбери, и Стеффенса; возможно, в меньшей степени Солсбери, чем явного либерала Стеффенса. В силу того что Солсбери делал себе имя в журналистике, он ревностно заботился о независимости от всякой политической или государственной власти. Стеффенс, напротив, был близок с президентом Теодором Рузвельтом, который, кстати, снабжал журналиста сюжетами для расследования дел о коррупции.

Французские журналисты нередко черпали вдохновение в личности Альбера Лондра (для бельгийского художника-карикатуриста Эрже он послужил одним из прообразов персонажа комиксов Тинтина). Лондр развил стиль письма о человеческих страданиях (например, о жизни в тюрьме во Французской Гвиане или в лечебнице для душевнобольных), достигающий романного размаха и глубины.

С 1970-х годов репортер, ныряющий в мутный омут жизни и появляющийся на поверхности с доказательствами некомпетентности, продажности или преступности властей предержащих, — это центральная фигура в журналистике. Лично я восхищаюсь белорусской писательницей Светланой Алексиевич, которая возвысила жанр интервью до глубочайшего понимания психологии людей — мучеников, которые стремились, часто безо всякой надежды, обрести опору для разумного существования.

Третьего апреля 2016 года был запущен основанный в Нью-Йорке вебсайт Международного консорциума журналистских расследований. На сайте были опубликованы сведения о многих видных публичных фигурах, которые напрямую или через близких людей использовали различные низконалоговые или безналоговые юрисдикции для ухода от уплаты налогов в своих странах. Указанные сведения содержатся в одиннадцати с половиной миллионах документов — писем электронной почты, счетов и иных документов, самые старые из которых датируются 1977 годом. Они были извлечены лицом, поныне остающимся анонимным, из компьютерных файлов панамской юридической фирмы «Моссак Фонсека и Ко», специализирующейся на помощи клиентам в уходе от налогообложения.

Некоторые из материалов не оказались неожиданными. Футболист Лионел Месси, например, уже привлеченный к суду в Испании за уклонение от налогов, основал, как оказалось, компанию в Панаме на следующий же день после того, как налоговые власти Испании предъявили ему обвинения в правонарушении; вследствие судебного разбирательства он был приговорен к тюремному заключению (срок он не отбывал)* [14]. Иные дела оказались просто шокирующими: взять хотя бы дело президента Украины Петра Порошенко, который давно заявлял о себе как о непримиримом борце с коррупцией, но оказался единственным акционером компании на Британских Виргинских островах, о чем стало известно «в тот самый день, когда Украина заявила о гибели почти 1000 украинских военнослужащих в результате наступления пророссийских сепаратистов на востоке Украины»* [15]. В защиту миллиардера Порошенко выступили два западных эксперта, Адриан Каратницкий и Алан Райли, оба сотрудники аналитического центра «Атлантический совет». Они утверждали, что президент, чье состояние происходит главным образом из бизнеса по производству конфет, оказался во вполне приличной компании: «Уважаемые фирмы, законным образом использующие офшорные юрисдикции и прибегающие к услугам “Моссак Фонсека”, относятся к мировой финансовой элите: “Бэнк оф Америка”, “Уэллс Фарго”, “Джей-Пи Морган Чейз”, “Морган Стэнли...”»*.

Другими фигурантами «Панамского досье», которым в силу занимаемой должности полагалось убеждать граждан в необходимости уплаты налогов во имя общественного блага, были действовавший на то время премьер-министр Исландии Сигмундур Давид Гуннлёйгссон, который в декабре 2007 года, вместе с женой, основал офшорную компанию «Уинтер Инк» на Британских Виргинских островах для инвестиции ее доли, полученной после продажи бизнеса отца, владельца компании — официального импортера Тойоты*; британский премьер-министр Дэвид Кэмерон, чей отец Иэн основал офшорный фонд для вложения денег семьи, каковой фонд не платил налогов в Великобритании*; а также лица, близкие российскому президенту Владимиру Путину, включая виолончелиста Сергея Ролдугина, владевшего офшорными компаниями, через которые неназванным бенефициарам перечислялись сотни миллионов долларов*.

На конференции по технологиям, развлечениям и дизайну (TED) Джерард Райл, директор Международного консорциума журналистских расследований ирландско-австралийского происхождения, поведал о природе расследований в современную эпоху, основанных на утечке информации и сетевых технологиях*. Анонимное лицо, причастное к раскрытию «Панамского досье», вначале обратилось к левой немецкой ежедневной газете «Зюйддойче цайтунг», которая, в свою очередь, обратилась за помощью к консорциуму. Чтобы разобраться в потоке информации Райлу пришлось прибегнуть к сотрудничеству с 376 журналистами по всему миру, не считая двадцати штатных сотрудников консорциума. Журналисты работали с документами, относившимися к их соотечественникам, и на протяжении многих месяцев анализа материала были связаны строгими соглашениями о конфиденциальности. Для просеивания документов и поиска языковых соответствий была создана специализированная поисковая система; обнаруженные в досье результаты были классифицированы по категориям (например, спорт или «кровавые» алмазы), которые анализировали группы специалистов. Материалы, сообщил Райл, обладают общемировым значением, и журналистам пришлось забыть о присущем профессии репортера нежелании делиться информацией — во имя расследования, которое преодолевает национальные границы. Электронная сеть, уничтожившая газеты, породила новую область журналистики, новые формы поиска информации об огромных состояниях и аферах богачей.

Разоблачения «Панамского досье» обладают огромной силой, питая всеобщую неприязнь к ужасающему неравенству в доходах и к махинациям сверхбогатых. При этом досье избавлено от двусмысленности других информационных утечек, в частности документов, переданных сайту «Викиликс» в 2010 году военнослужащим армии США Брэдли Меннингом, и разоблачений Эдварда Сноудена, служившего в Агентстве национальной безопасности США, в 2013 году. С одной стороны, в двух последних случаях эта информация раскрыла методы работы ряда спецслужб США, хотя и ослабила эффективность системы, призванной защищать демократии от авторитарных режимов. Напротив, «Панамское досье» удостоилось похвалы Барака Обамы, который назвал эти документы «важными» и даже сделал вполне социал-демократический по духу комментарий, указав, что уклонение от налогов «ведет к снижению капиталовложений в школы, в более доступное высшее образование, в создание рабочих мест, в создание лучших условий для наших детей»*.

«Панамское досье» показало, что журналистика неизменно привлекает людей, движимых желанием расширить осведомленность в вопросах, которые люди богатые и облеченные властью предпочитают скрывать. Потребность в открытости информации — это ценный стимул для СМИ, причем основанная на этом принципе журналистика жизнеспособна только в странах, обладающих стабильной демократической системой и достаточно сильными СМИ, в достаточной мере независимыми от собственников, государства и правительств, которые под давлением СМИ вынуждены корректировать свои действия.

Относительно свободная журналистика существует только в условиях либерально-демократической, рыночной экономики, но все чаще методы корпораций, производящих новости и аналитические материалы, воспринимаются как настолько же вредоносные для свободной журналистики, насколько они ей полезны. В качестве важного примера следует назвать практику прослушивания телефонных разговоров в «Ньюс Корпорейшн» (которой принадлежали два британских таблоида, воскресная, переставшая существовать газета «Ньюс оф зе уорлд» и ежедневная «Сан»), о которой вначале несколько лет назад сообщила газета «Гардиан». Дело оказалось в центре громкого расследования под председательством судьи сэра Брайана Левесона, в отчете которого содержалась рекомендация назначить орган государственного регулирования в делах печати, что было отвергнуто британскими газетами.

Ученые, профессию которых роднит с журналистикой поиск причин, лежащих в основе событий мировой истории, часто ужасаются репортерской практике, причем некоторые из них, скажем политологи и социологи, видят в журналистах угрозу для демократии. Британский социолог Колин Крауч писал, что богачи, владеющие средствами массовой информации, не желают, чтобы «внимание общественности сосредоточивалось на вопросах неравенства или чтобы СМИ высказывались в пользу налогообложения богатых», тогда как рост конкуренции на переживающих упадок рынках прессы и телерадиовещания побуждает «журналистов к сенсационности, искажению фактов и применению всех возможных способов, включая незаконные, для получения информации, правдивой или ложной»*.

Американский социолог Пол Cтарр утверждает, что «коммерция искажает и в то же время расширяет публичную сферу», тогда как средства массовой информации в XX веке превратились в самостоятельный фактор политики, не менее значимый, чем политические партии, которые некогда над ними господствовали, и, пожалуй, гораздо менее полезный для демократии*. Бельгийский писатель Давид Ван Рейбрук полагает, что коммерческие СМИ (газеты, журналы, ТВ и радио) в XX веке совершили «путч», серьезно потеснив политику, а в веке XXI лишь усилили какофонию вокруг политики, последовательно ее выхолащивая: «коммерческие и социальные СМИ усиливают друг друга; то и дело перехватывая друг у друга новости и играя ими как шариком в пинг-понге, они создают атмосферу постоянного скандала»*.

В 2002 году Онора О’Нил, исследователь Канта, собираясь на пенсию с поста ректора женского Ньюхэм-колледжа в Кембриджском университете, прочитала курс лекций им. Рейта для Би-би-си*. Последняя из пяти лекций, с резким названием — «Лицензия на обман», была посвящена теме доверия. В этой лекции О’Нил проводит границу между свободой слова и выражения мнений отдельными лицами и корпорациями, «на тысячи миль» отдалившимися от крошечных печатных мастерских, выпускавших журналы и газеты в XVIII и XIX веках. О’Нил говорит: «Свобода выражения предназначена для личности, а не для институтов. У нас имеются веские причины позволять частным лицам выражать разные мнения, даже если таковые необоснованны, ложны или попросту безумны, но у нас нет причин позволять то же самое институтам... Лишь создав публичную культуру — и в особенности медиакультуру, в которой мы можем опираться на других, рассчитывать, что другие нас не обманут, мы сможем выносить суждения о том, кому из людей следует доверять. Беспечность в отношении стандартов журналистики будет равнозначна укоренению культуры подозрительности».

Однако пока мы не можем рассчитывать на то, что нас не обманут. Ведь помимо традиционных СМИ, которые обманывают нас довольно часто, мы входим в эпоху, когда многие веб-сайты, блоги и социальные сети размывают доверие к журналистам или экспертам, нередко вытесняя на обочину и те СМИ, которые стремятся к достоверности и видят свою задачу в служении парламентской демократии правдивыми фактами и мыслями, стремясь наделить демократию убедительным содержанием. Выборы в США в 2016 году и президентство Дональда Трампа служат ярким примером, какую опасную роль в обществе могут играть информационные средства.

Перевод с английского Марка Дадяна

Франсис Пикабья. Это связано со мной. 1914Антонио Мараско. Вечернее движение. 1929