Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Экономика и общество

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 77 (3-4) 2019

Идея Европы*

Владимир Малахов, профессор, директор Центра теоретической и прикладной политологии РАНХиГС при Президенте РФ

Я не стану утомлять вас рассуждениями на столь обширные темы, как греко-христианская или иудео-христианская цивилизация, роль Карла Великого или Пия XII в создании Европы. Я сосредоточусь на том, что мне кажется актуальным сегодня.

Европа, какой мы ее знаем сегодня, — довольно недавнее образование, восходящее к маю 1945 года. Изменение в самопонимании европейцев началось именно тогда. До 1945 года не было европейцев — были немцы, французы, итальянцы, шведы и другие. Мыслить себя в таких терминах, как «европеец», до конца Второй мировой войны мало кто отваживался. 1945 год стал цезурой между двумя способами воображения социальной реальности — нациоцентричным, этатистски-националистическим, с одной стороны, и наднациональным, космополитическим, общечеловеческим — с другой.

1945 год стал толчком к радикальному дискурсивному сдвигу. Этот сдвиг шел по двум направлениям. Первое — дискредитация расизма. Если вы посмотрите на то, как говорили и писали европейские политики в 30–50-е годы, вы поразитесь, насколько их мышление было пронизано расизмом. Речь не только об одиозных личностях типа Гитлера и ему подобных. Скажем, Уинстон Черчилль не раз высказывался в том смысле, что некоторой части человечества просто по принципу цвета кожи выпало править всем остальным человечеством, что она его превосходит и что бремя белого человека в том и заключается — всем рулить. Посмотрите, к примеру, его выступления периода предвыборной кампании 1950 года. Многие тогдашние европейские политики еще не сомневались, что земли, на которых живут неевропейцы, можно объявлять колониями, протекторатами, подмандатными территориями. Однако уже после 1945 года этот дискурс умирает. Конечно, не сразу. Понадобился Нюрнбергский процесс, войны за освобождение Индии, Алжира и так далее. Но так или иначе триггером антиколониального и антирасистского понимания мирового устройства стало окончание Второй мировой войны. Сегодня расистом быть просто неприлично. Придерживаясь этих взглядов сегодня, вы становитесь нерукопожатным. Вам приходится все время оправдываться: нет, я не то имел в виду, меня оклеветали, у тех, кто упрекает меня в расизме, у самих рыльце в пушку и пр.

Это первое направление дискурсивного сдвига, о котором идет речь. Второе состоит в том, что дискурс прав человека после 1945 года приобрел гегемониальный характер. Гегемония в данном случае означает, что этому типу дискурса невозможно бросить вызов. Даже те люди, которые не приемлют его, не разделяют лежащих в его основе допущений, вынуждены строить свою аргументацию, исходя из его категорий. Даже припудренные неонацисты строят свою аргументацию не против прав человека, а за права человека. Они говорят: «Вы лишаете нас базового права — свободы мнения. У нас есть мнение, что Холокоста не было, что его придумали евреи. А вы нам мешаете высказывать наше мнение».

Итак, после 1945 года расистский дискурс был полностью делегитимирован, а дискурс национализма, я бы сказал, был релятивизирован. Произошла его частичная делегитимация. Под национализмом я понимаю такое представление о мире, в котором национальные интересы стоят выше общечеловеческих ценностей. Националисты, конечно, после Второй мировой войны никуда не делись, но их позиции потеснили и им пришлось перегруппироваться. Как мы видим сегодня в том же Евросоюзе, националистические партии стараются выглядеть респектабельными. Они отмежевываются от радикального национализма. Одерживают они при этом тактические победы или терпят поражение — вопрос отдельный. Но очевидно, что призрак национализма после 1945 года перестает быть доминирующим.

Сегодня это кажется почти естественным. Но насколько был болезненным процесс перехода от нациоцентричного взгляда на мир к альтернативному, я бы хотел показать на следующем примере. Это речь президента Федеративной Республики Германия Фридриха фон Вайцзеккера 8 мая 1985 года. Как мы понимаем, произнесена она была по случаю сорокалетия окончания войны. В несколько вольном переводе первые десять минут г-н Вайцзеккер говорит вот в каком духе. Дорогие соотечественники! Многие народы сегодня вспоминают о дне, когда окончилась война в Европе. Судьба у каждого пробуждает свои чувства по этому поводу: чувство победы или поражения. После достаточно длинного вступления, где-то минут через десять, он произносит: «8 мая 1945-го было днем освобождения», делает паузу и добавляет: «Освобождения от национал-социалистической диктатуры». В зале стоит гробовая тишина. Это прозвучало тогда едва ли не как откровение. Во всяком случае, это не было очевидно, не выглядело как нечто само собой разумеющееся. Но за сорок лет, прошедших к тому моменту после 1945 года, выросло два поколения немцев, чем и был подготовлен дискурсивный сдвиг. Сдвиг заключается в том, что немцы начинают отмечать этот день — как и все остальные, вместе со всеми остальными — как день победы. Это победа морально вменяемого человечества над теми, кто встал на путь отрицания человеческих ценностей, кто сделал сознательный выбор в пользу зла, зная, что существует добро. Немецкое общество рассматривает сегодня эту победу как и свою победу, оно — на стороне победивших (хотя исходя из националистической логики — это просто абсурд).

Итак, однозначное дистанцирование от расизма и агрессивного национализма («органического» национализма, или, как его еще называют, völkisch — националистический, шовинистический — от слова Volk — народ, нация) — это то, что для сегодняшней Европы относится к числу абсолютных очевидностей.

Далее я позволю себе утверждать нечто менее очевидное. Та Европа, которую мы знаем сегодня, имела и второе рождение — это май 1968 года. Если бы не было мая 1968 года, то не было бы современной Европы. Она была бы другой. Я имею в виду, конечно, студенческую/молодежную революцию 1960-х (она же — бунт молодежи), пиком которой стали события мая 1968- го. Студенческое движение под радикально антикапиталистическими лозунгами охватило тогда не только Францию, но и другие европейские страны. Один из бесспорных лидеров этого движения в Германии — Руди Дучке. Во Франции к числу таких лидеров принадлежал Даниэль КонБендит («красный Дэни»). Он и его соратники вывели в мае 1968-го на улицы Парижа миллион человек, к студентам присоединились рабочие, была всеобщая стачка, в ней участвовали 10 миллионов французов. Все ждали прихода к власти коммунистов. Словом, серьезная история.

Прошло пятьдесят лет, юбилей «красного мая» отмечался в прошлом году. Было множество разных оценок, в том числе ироничных и скептичных. Был фильм Бертолуччи, где чувствуется намек на то, что движение это было сугубо инфантильное, обусловленное возрастом, «играли гормоны». Это, конечно, сильное упрощение, если не клевета, потому что 1968 год стал триггером очень глубоких изменений как в представлениях людей, так и в их отношениях, то есть изменения институтов. Ведь что такое институты как не устойчивые отношения людей и их представления об этих отношениях?

Что стало с бывшими революционерами? Часть из них — очень немногочисленная — подалась в террористы. «Ячейки Красной армии» (RAF) в Германии, «Красные бригады» в Италии — это последыши неудавшейся революции. Упертые маоисты и троцкисты пошли по пути террора, но все же они были горсткой. А Даниэль КонБендит превратился в респектабельного политика, долгое время возглавлявшего фракцию «Зеленых» в Европарламенте. (Он, кстати, не так давно приезжал в Москву, и местные левые активисты во время его выступления подвергли его жуткому остракизму; Кон-Бендит вынужден был отшутиться — чувствуетде себя в сегодняшней Москве, как в Париже в мае 1968 года.) Или Йошка Фишер, замеченный в те годы в метании коктейлей Молотова в полицейских. Он тоже стал респектабельным политиком, был министром иностранных дел Германии в правительстве Шредера. В этой связи звучит аргумент, что бывшие лидеры студенческого движения продались, предали свои убеждения, примкнули к истеблишменту. Но это не совсем верно. В конце концов Йошка Фишер — это партия зеленых. Когда он ее создавал, ее сторонники казались чистыми фриками.

Но главное, что способствовало институциональному сдвигу — это то, что вчерашние революционеры после угасания протеста на рубеже 1960–1970-х пошли в преподавание, в адвокатуру, в СМИ. Они стали гимназическими учителями, университетскими преподавателями, издателями, телекомментаторами, театральными режиссерами, психологами и т.д. И их было так много, что общество изменилось. Уже в семидесятые запускаются процессы, которые нарастают лавинообразно. И Европа довольно быстро — хотя, разумеется, не в одночасье — стала просто неузнаваемой, если ее сравнить с той, что была в условном 1960 году.

Сегодня мы даже себе представить не можем, насколько она была другой. Насколько европейцы 1950-х годов были консервативны, насколько в обществах — голландском, шведском, немецком, британском — доминировал мачизм, милитаризм, патриархальное сознание. Если мы отмотаем воображаемую пленку до 1960 года, то сегодняшние консерваторы покажутся нам вольнодумцами. Скажем, отношение к добрачному сексу. Большинство консерваторов в наши дни скажут, что в этом в принципе нет ничего страшного. Или, скажем, женщина, делающая карьеру. Это в консервативном сознании как минимум допустимо. Полвека назад консерваторы думали совершенно иначе.

Но 1968 год, конечно, далеко не сводится к так называемой сексуальной революции. Благодаря той встряске общественного сознания, которую произвел 1968 год, медленно и верно утвердились многие представления, которые сегодня стали частью здравого смысла и политической повестки.

Схематично эту повестку можно выразить так.

Первое — антиавторитаризм. Это отношение к государству как к тирану, с которым нужно держать ухо востро, ибо он то и дело норовит лишить людей прав.

Второе — неприятие дискриминации. Это убеждение в том, что ограничение или отказ в доступе к социальным ресурсам на основе этнической, религиозной или какой-либо иной принадлежности неприемлемо. Люди равны не только на бумаге, но и на деле. К этнической, расовой, религиозной принадлежности со временем прибавится еще и сексуальная ориентация — поражение людей в правах на основании нетрадиционной ориентации тоже сделалось недопустимым. В 1960-е это особо не артикулировалось, но именно тогда процесс борьбы с дискриминацией сексуальных меньшинств был запущен. Важной частью политики стала, конечно, и борьба за гендерное равенство. Именно молодежной революцией 1960-х запускается мощнейшее феминистское движение последней трети XX века, которое продолжает набирать силу в XXI.

Третье — социальные права, социальная ответственность государства.

Государство — это не просто «ночной сторож», как полагают многие либералы, это честный арбитр в споре между трудом и капиталом.

И наконец, четвертое. Это защита климата, которая дала толчок идеологии зеленых. В 1970-е они казались чудаками, потом стали заметным, пусть и маргинальным игроком на политическом поле, а в 1990-е стали входить в состав правительств. В сегодняшней Европе это восходящая политическая сила.

Возвращаюсь к заголовку моего выступления. Конечно, идея Европы — вещь невозможная. Нет такой инстанции, от имени которой можно было бы сформулировать нечто, что не будет оспорено. Если угодно, идей Европы столько же, сколько участников публичных дискуссий. Но все же я попробую, обращаясь к сегодняшнему идеологическому полю, выделить два полюса, две парадигмы Европы.

Слева — социальная справедливость, справа — эффективность. Слева — убежденность в том, что те, кто уполномочен править, должны принимать и соблюдать социальные обязательства перед своими гражданами. Справа — те, кто убежден, что Европа есть участник глобальной конкуренции и эффективность здесь может быть достигнута за счет минимизации социальных обязательств государства. При этом некоторые будут фантастически богатеть, но остальные продолжат затягивать пояса. Между этими полюсами располагаются центристы — левоцентристы, правоцентристы. На последних выборах в Европарламент это легко было заметить. В этой схеме нет националистов — по той причине, что они в принципе не разделяют европейский проект. Они считают, что Европу нужно вернуть в рамки национальных государств, что не должно быть единого центра правления. Националисты заимствуют аргументы из обеих приведенных парадигм, но в числе тем, которые их заботят, темы социальных прав и экономической эффективности далеко не на первом месте (на первом месте у них «безопасность» и «идентичность»).

Вы, наверное, обратили внимание, что я несколько раз употребил выражение «Европа, которую мы знаем сегодня». Уместен вопрос: а кто такие «мы» и что мы, собственно, знаем? Как российский гражданин не могу не задаться вопросом: как выглядит Европа в сознании большинства россиян? Или: какой образ Европы транслируют сегодня капитаны российских медиа? (А коль скоро в России соотношение телезрителей и интернет-пользователей приблизительно 80:20, то вполне возможно, что большинство российских граждан этот образ разделяют.) Я думаю, что не сильно погрешу против истины, если скажу, что есть две картинки. Первая называется «гейропа», вторая — «еврабия». Картина первая: Европа, которая предала свои ценности. Однополые браки, разгулявшиеся феминистки, распоясавшиеся ЛГБТ-сообщества — в общем, полное моральное разложение. Картина вторая: Европа захлебывается, если уже не захлебнулась, под миграционным цунами. Понавпускали к себе непонятно кого, развели мультикультурализм, заигрались в толерантность. В итоге семимильными шагами происходит исламизация, а патриоты подвергаются остракизму, либеральному террору (он же — террор политкорректности).

Обе эти картинки — карикатуры, за которыми стоят (а) неинформированность, (б) отжившие нормативные представления и (в) фантазмы культурной чистоты.

Оставляя за скобками первую картинку, перейду ко второй — той, которая про иммиграцию, разгул мультикультурализма и исламизацию. Во-первых, иммиграция в Европу не является бесконтрольной. В одних странах миграционная политика более жесткая, в других более либеральная, но это не политика открытых дверей. Иммиграция регулируется, в определенной части даже поощряется, и это справедливо даже по отношению к ситуации 2015–2016 годов. Приведу несколько цифр. Соотношение ходатайств о предоставлении убежища на тысячу человек: Швеция — 16, Австрия — 10, Германия — 5,6, Франция — 1, Великобритания — 0,6, Венгрия — 18. В целом по ЕС — 2,6.

Кстати, о Венгрии. Знаете, сколько ходатаев получили убежище в этой стране? Чуть больше 30 человек.

Кроме того, нужно иметь в виду, что речь идет, как правило, не о постоянном жительстве, а о временном убежище беженцев. После войны в Югославии, например, немцы приняли около 300 тысяч хорватов и боснийцев, но после нормализации ситуации началась их репатриация, и большая часть беженцев вернулась на родину. Равным образом далеко не все из миллиона с небольшим беженцев из Сирии и других стран Ближнего Востока, которых приняла Германия в 2015–2016 годах, останутся там навсегда. Так что метафора цунами не совсем корректна. А если принять во внимание текущую демографическую ситуацию, она и вовсе неуместна. Как вы думаете, какая в Германии смертность? Около миллиона человек умирает ежегодно. Получается, таким образом, что в период «миграционного кризиса» в страну въехало примерно столько же, сколько умерло. А сколько родилось? Родилось меньше, чем умерло. В Германии уже давно наблюдается отрицательный естественный прирост. Такая же ситуация в Швеции, Греции, Италии, Португалии, Венгрии, Чехии, Польше, Хорватии, Румынии, Болгарии и трех странах Балтии. На грани естественного прироста балансируют Австрия, Испания, Дания. В этих условиях европейские политики пришли к консенсусу, что миграционный приток необходим. Это чистая прагматика, тут даже никакой гуманитарной составляющей нет. И спор идет не о том, нужна или не нужна миграция, а насколько широко должны быть открыты для нее двери. Причем не только для трудовой, но и вынужденной миграции.

Между прочим, симптоматично, что весной 2016 года французские крайне правые из Национального фронта Марин Ле Пен обвиняли канцлера Германии Ангелу Меркель в том, что она цинично использует беженцев для улучшения демографической ситуации. Потому что три четверти прибывших — это люди моложе 30 лет. По прогнозам МВФ, примерно к 2025 году те инвестиции, которые нужны для размещения, обучения, адаптации тех, кому позволят остаться, окупятся и станут серьезным ресурсом роста ВВП.

Теперь по поводу мультикультурализма. Вряд ли еще какое-либо слово обросло таким количеством разночтений, как «мультикультурализм». Связано это с его многозначностью. У понятия есть как минимум 3 референта: (1) демографическая реальность, (2) идеология и (3) политика. Поясню. (1) Это слово может обозначать просто факт культурной неоднородности, когда население государства разнородно в этническом, языковом, религиозном отношениях).

(2) Оно описывает определенную идеологию. Если огрубить, оно означает, что общество состоит не из граждан, а из этнических групп, каждая из которых обладает набором культурных особенностей. Соответственно задача властей принимающих стран состоит в организации диалога культур и предупреждении конфликтов. Но в любом случае общество — это конгломерат культурных сообществ. В этом состоит идеология мультикультурализма, с моей точки зрения — неверная. (3)

Мультикультурализм как политика, как совокупность мероприятий, которые власти проводят, чтобы поддерживать культурную отличительность. В некоторых странах в 1980-е годы это называли интеграцией без ассимиляции. Но дело в том, что многие мероприятия, которые выглядят как идеологически мотивированная стратегия, на практике были обусловлены совершенно иными соображениями. Например, уроки на языке страны происхождения. Детям преподают турецкий или арабский — зачем, почему? Совсем не потому, что власти считают необходимым поддерживать «идентичность» детей мигрантов. Первое соображение здесь — помочь этим детям интегрироваться. Уроки на родном языке иногда нужны, чтобы помочь им не стать маргиналами. Но здесь играло роль и еще одно соображение, о чем мало говорят. Оно состоит в том, чтобы как раз не дать детям мигрантов интегрироваться. Во многих странах, и не только в Германии, Австрии и Швейцарии, где были программы для гастарбайтеров (то есть приглашенных рабочих), но и во Франции были аналогичные программы, предполагающие, что приезжие уедут обратно. И чтобы их дети не интегрировались, им нужно преподавать учебные предметы на их языке, иначе как они на историческую родину поедут? Таким образом, то, что сегодня нам кажется благодушием, было связано с решением вполне прагматичной задачи — не дать мигрантам стать частью общества страны въезда. То есть фактически речь шла о сегрегации. Этому служил, кстати, немецкий закон о гражданстве, который не менялся с 1913 (sic!) года. В основе закона лежало представление о немцах как о сообществе крови. Немцем фактически нельзя было стать, можно было только родиться. В 1999 году закон поменяли, и теперь те, кто появился на свет после 1 января 2000 года, могут по достижении 23-летнего возраста подать ходатайство о немецком гражданстве. Но при этом нужно будет доказать, что у них нет другого гражданства (например, турецкого). Двойное гражданство в Германии не предусмотрено, в отличие от Франции.

Так вот, возвращаясь к мультикультурализму как совокупности практик властей для управления разнородным обществом. Когда население состоит из людей с разными культурными бэкграундами, бывают невозможными некоторые действия из-за опасения дестабилизации, излишней социальной напряженности. Например, в школьном буфете, где много детей из мусульманских семей, на обед предлагаются свиные сосиски. Или армейская столовая, где много военнослужащих-мусульман. Или тюрьма, где содержатся осужденные исламского происхождения. Вам приходится что-то делать с вашей кухней, предлагать халяльную пищу (или кошерную — для евреев). В результате возникают «мультикультуралистские» практики, которые есть везде, в том числе во Франции, где этого предпочитают избегать. Во Франции просто идиосинкразия по отношению к риторике многокультурности, но французские власти делали примерно то же самое, что власти стран, где эта риторика приветствовалась и предпринимались разумные шаги по организации общежития в условиях культурной разнородности. Например, во время Рамадана школьникам-мусульманам можно не давать контрольные задания, откладывая их на потом. А в 1930-е годы евреи просто не ходили в школу по субботам. Вот вам мультикультурализм дефакто, а на бумаге никакого мультикультурализма Франция не допускала. Словом, существует определенная управленческая прагматика, от которой никуда не уйти. Независимо от публичной риторики государства приблизительно одинаково ведут себя.

Поговорим о мусульманской иммиграции и о том, что завтра или послезавтра европейцам придется жить по законам шариата. Такие опасения постоянно приходится слышать. Давайте зададимся вопросом: а хотят ли этого сами мусульмане? Разве многие из них не бежали в Европу, спасаясь от тех режимов, в которых провозглашается религиозный диктат? И второе: кто такие мусульмане? Кто эти люди, которых мы объединяем в эту категорию? Мы должны понимать, что мусульмане — это категория учета населения, а не категория социального действия. Это статистическая фикция, за которой стоит множество поведенческих стратегий, множество способов идентификации, людей с разным мировоззрением и жизненным стилем. Среди выходцев из исламских стран есть и религиозно индифферентные, и глубоко верующие люди, которые прекрасно научились жить по законам секулярного общества. И это миф, что Коран не позволяет разделять публичное и приватное, как и другие религии. И христианин должен быть христианином везде, а не только у себя на кухне. Так что, повторяю, не надо принимать категорию статистики за единицу социального действия, за какую-то группу, которая ведет себя как некий коллективный субъект. Это первое.

Второе — пресловутый моральный консерватизм исламской аудитории. Выходцам из исламских стран приписывают какой-то особый консерватизм, приверженность к традиционалистским, патриархальным ценностям. Это, как предполагают, является угрозой для идентичности европейских жителей. В мае 2017 года одна бельгийская газета провела опрос о восприятии ценностей. Выяснилось, что 30% бельгийских мусульман не разделяют ценностей социокультурного мейнстрима. В прессе был даже рефрен — «они никогда не интегрируются». Вопрос: интегрируются во что? Кстати, почему-то забыли о тех 70% бельгийских мусульман, которые разделяют ценности мейнстрима. Это первое. Второе: никто не задался вопросом о том, какие, собственно, ценности мусульмане не разделяют. А этот опрос показал, что из ценностей, которых опрошенные в числе прочего не разделяют, находятся эротизация и алкоголизация культуры.

Третье, о чем забыли: сколько коренных бельгийцев придерживаются таких же ценностных позиций, как и опрошенные мусульмане? В этом лукавство таких опросов. Они все время обращены к мусульманам. И никто не обращается к местным консерваторам. Между тем, если мы подойдем к этим темам с более холодной головой и попробуем сравнить моральные установки мусульман не с социокультурным мейнстримом, а с установками других консервативно настроенных групп, скажем, с практикующими католиками или протестантами, мы увидим, что разница не слишком велика.

Есть исследования по выборке респондентов из четырех групп: молодежи неверующей, молодых христиан, молодых мусульман и пожилых мусульман. Их сравнивают по таким темам, как отношение к разводу, аборты, гомосексуальность, однополые браки. Что выясняется? Первое — молодые мусульмане по ценностям ближе к молодым христианам, чем к каким-либо другим группам. И второе — они гораздо менее консервативны, чем старшее поколение их единоверцев. Это означает, что они усвоили ценностные ориентации своего окружения, то есть идет процесс интеграции.

Я вам хочу показать несколько портретов людей, обогативших культуру «сегодняшней Европы». Это Амин Маалуф — один из ярчайших французских прозаиков, лауреат всех возможных премий, член Французской академии. Он из Бейрута. Навид Кермани — потрясающая личность. У нас мало кто его знает, но он один из самых влиятельных немецких интеллектуалов, журналист, писатель, ученый, общественный деятель. Если сегодня образованного немца спросить, кто для него является авторитетом, он наверняка в числе пяти человек назовет Навида Кермани. Он из Ирана. Заха Хадид — великолепный архитектор, к сожалению, недавно умерла. Построила массу великолепных зданий в Лондоне и не только. Англичане гордятся ею. Она из Ирака. Фатих Акин — один из самых именитых немецких режиссеров. Он немец турецкого происхождения. Что ни премия немецких кинематографистов, это или Фатих, или кто-то из его соплеменников. Что объединяет Маалуфа, Кермани, Хадид и Акина? То, что все они мусульмане. И что из этого? Стоит ли сеять панику по поводу роста доли мусульман в населении Европы? Кстати, вера в то, что мусульмане размножаются, как кролики, полная чушь. Репродуктивное поведение мусульманского населения имеет тенденцию к сближению с репродуктивным поведением местного населения уже во втором поколении. Если мигранты из Азии и Африки (кстати, не только мусульмане) часто имеют многодетные семьи, то их дети обычно ведут себя в отношении планирования семьи совсем по-другому. Но вернемся к конкуренции между различными «идеями Европы». Выше мы говорили о противостоянии социал-демократического и неолиберального видений Европы. Они противостоят друг другу на социально-экономическом поле. Что касается диспозиции на культурно-идеологическом поле, то здесь можно выделить четыре полюса.

Первый — условный либеральный социокультурный мейнстрим, иногда довольно сильно различающийся в разных странах. Для него характерно терпимое отношение к разводам, абортам, однополым бракам и женской эмансипации. Второй полюс — консерватизм, опять-таки достаточно условный по причине значительного разброса внутри этого лагеря. Здесь выступают против чрезмерной женской эмансипации, высказывают более сдержанное отношение к абортам, чем это свойственно либералам; с разводами консерваторам пришлось смириться, и еще они — категорические противники однополых браков. Третий полюс — феминизм, соединяющий радикальные представления о женской эмансипации и резкое неприятие того ценностного и социального порядка, который именуется патриархатом. Четвертый полюс — религиозный фундаментализм. Его представители категорически не принимают абортов, разводов, гомосексуальности и однополых браков. Между прочим, между этими полюсами порой намечаются весьма неожиданные идеологические союзы. Так, некоторые феминистки выступают как попутчики консерваторов и религиозных фундаменталистов по двум вопросам: они против проституции и против порнографии (призывают к запрету того и другого).

Как вы думаете, где в этом четырехугольнике располагаются мусульмане? Они везде, потому что они нормальные люди. Их очень много в мейнстриме, их довольно много среди консерваторов. Их немного, но они есть среди религиозных фундаменталистов. Исламские фундаменталисты придерживаются примерно тех же воззрений, что христианские или иудейские, по большинству моральных вопросов, и в первую очередь по такому, как положение женщины в обществе. Наконец, мусульмане есть в феминистском лагере. Исламский феминизм — это не оксюморон. Его представительницы активны не только в Египте или Марокко, но и в Европе. Пример: Сейран Атеш. Это немецкий адвокат, правозащитница и практикующая мусульманка турецкого происхождения (приехала в раннем возрасте из Турции в Германию). Она основала в Берлине мечеть, имамом которой и является. Женщины и мужчины там молятся вместе, там можно молиться представителям ЛГБТ, и там категорически запрещена паранджа. Еще она выступает против того, чтобы День открытых мечетей отмечался 3 октября, потому что он совпадает с Днем немецкого единства, а в этот день мусульмане должны демонстрировать свою интегрированность, а не свою отдельность.

В заключение несколько слов о нашей стране как о герое битвы за идею Европы. Я уже говорил о том, что в представлении наших консерваторов Европа встала на путь саморазрушения. И только решительный возврат к традиционным ценностям может ее спасти. А где находится то место, где традиционные ценности сохраняются? Правильно, в России! Следовательно, Россия — это бастион подлинной европейскости, воплощение правильной Европы. Это, если хотите, Небесная Европа, это идея Европы в платоновском смысле слова. Вам судить, следует ли развивать подобный ход мысли.

 

Жан Пуни. Супрематистский рельеф.1920Джеймс Розенквист. Мерлин Монро I. 1962