Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Экономика и общество

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 77 (3-4) 2019

Глобальный мир: эмоции, интересы, ценности

Петр Свитальский, польский политик, дипломат, посол ЕС в Армении

Вестфальская модель мира, закрепившая приоритет национальных интересов, возникла почти четыреста лет назад, но до сих пор остается рабочей концепцией в международных отношениях. Однако она больше не может оставаться инструментом решения стоящих перед человечеством проблем; постепенно ей на смену приходит система ценностей. Публикуемая статья, подготовленная на основе выступления автора на школьном семинаре в Риге в июне 2019 г., о том, что это за ценности, как они связаны с понятиями эмоций, морали и справедливости, в каких случаях правительствам прощается ложь и почему общество становится более толерантно к «постправде».

От эмоций — к интересам, от интересов — к ценностям...

Общество движимо эмоциями. Речь не только об авторитарных режимах, где воля одного человека, его умственное, душевное состояние могут определять многое в государстве. Даже в демократических обществах политические решения часто принимаются главами государств за письменным столом, в самоизоляции, а значит, под воздействием эмоций. В книге «Новый Макиавелли» бывший глава администрации Тони Блэра Джонатан Пауэлл пишет, что Блэр принял решение о вступлении Великобритании в военную кампанию в Иране в одиночестве. Так было и раньше: в «Илиаде», например, кровавое побоище было развязано после того, как один мужчина украл жену у другого.

Превратить эмоции в интересы смог развивающийся капитализм. С точки зрения церкви, алчность — смертный грех. Но понятие интересов вывело действия государства в морально нейтральную систему, за пределы нравственной оценки. На основе мирного соглашения по итогам Тридцатилетней войны, закончившейся в 1648 году, появилась Вестфальская модель международных отношений. Агенты международных отношений в этой модели — не монархи, не религиозные лидеры, а государства, равные и суверенные. В своих действиях они руководствуются интересами безопасности и процветания. Роль и задача государства — обеспечить безопасность и процветание для своих граждан. Движущей силой перемен является конфликт интересов, разрешаемый на основе информации о соотношении сил между участниками конфликта. Чем сильнее государство, тем больше у него возможностей решить конфликт интересов в свою пользу. Ко второй половине XIX столетия парадигма интересов заслужила новый очень важный эпитет — интересы стали национальными. Означает ли это, что эмоции с тех пор исчезли из политического языка и политики как таковой? Конечно, нет.

Интересы по-прежнему играют решающую роль в международной политике, но глобализация парадоксальным образом привела к усилению фактора эмоций. В книге Доминика Моизи «Геоолитика эмоций» автор пишет о трех, с его точки зрения, главных типах или культурах эмоций: о культуре унижения, характеризующей в основном мусульманский Восток, культуре надежды, свойственной Азии, и культуре страха, характерной для Европы и частично России — это страх за будущее, которое вдруг станет еще более опасным и непредсказуемым. Иллюстрацией эмоции или культуры страха служат многие действия Европейского союза, который из-за нежелания сталкиваться с риском нередко откладывает принятие решений или выжидает, пока трудности разрешатся сами собой.

Иногда мы воспринимаем Вестфальскую систему как нечто вечное, полагая, что она существует с незапамятных времен и будет существовать всегда. Но это не так. На смену этой парадигме придет другая. Я считаю, что существующая попросту не может больше оставаться инструментом решения стоящих перед человечеством проблем. Она вынуждает нас думать лишь в очень краткосрочной перспективе. Сегодня на смену системе интересов постепенно приходит парадигма ценностей. Ценности — это идеи, устремления, которые обладают чуть меньшей гибкостью, чем интересы, но они более устойчивы и долговечны. Речь идет о достоинстве, правах человека, его свободах, демократии, равенстве и верховенстве права. Возможно, уже в ближайшие десятилетия мы попросту не сможем больше рассуждать о стоящих перед человечеством глобальных проблемах в отрыве от категорий ценности.

Несколько лет назад министр иностранных дел Германии выступил в ООН с речью о ценностях — мире, солидарности, правах человека. А потом, в Берлине говорил перед национальной аудиторией фактически о том же, но используя термин «интересы». Тот же министр, та же страна, та же международная политика. Концепция интересов все еще обладает значимостью в контексте национального дискурса, но в НьюЙорке, перед международной аудиторией, об этом говорят редко. На мой взгляд, мы постепенно переходим к миру ценностей.

Иногда нам кажется, что только Запад имеет правильные ценности. Необходимо помнить: западная концепция ценностей, основанная на равенстве, достоинстве и свободе, имеет альтернативы. Например, у китайцев центральный элемент системы ценностей — гармония, и только потом справедливость, взаимовыгода и взаимное развитие. Пример развития Китая опровергает наше привычное представление, что только западная система способна отвечать на глобальные вызовы.

Мораль: как в политике отличить хорошее от плохого

Возможно ли в принципе отличить хорошее от плохого в политике? Хорошее и плохое — это моральные суждения. Долгое время считалось, что право на моральные суждения имеют только люди, а не государства. Однако сегодня очень сложно поддерживать мнение, что действия государства не подлежат моральной оценке. Чтобы моральная оценка стала возможна, нужно общее понимание морали, необходим универсальный моральный кодекс, но его нет. Хотя представители мировых религий утверждают, что они обладают общей моралью, всегда найдутся большие группы людей, подвергающих это сомнению. Например, в России моральный кодекс основан на православном христианстве, но Россия страна многонациональная и многокультурная.

На мой взгляд, в рамках государства может быть устойчивый моральный кодекс. А за пределами государств единственные нормы, на которые мы можем ссылаться, — это международное право. Вопрос: до какой степени оно отражает принципы морали?

Основная сложность по поводу морального суждения в международной политике проистекает из того факта, что люди издавна имели два вида морали. Один — чтобы регулировать отношения внутри своего племени, нации или государства. Другой — для отношений с другими племенами, с иными. Для отношений с другими действует утилитарная мораль, основанная на парадигме интересов: вы максимизируете свои выгоды, до минимума уменьшая потери. Все, что дает больше выгод, с моральной точки зрения хорошо; все, что приводит к страданиям — плохо. В этой парадигме, например, можно дать взятку. Страны используют разные способы, чтобы получить место в Совете Безопасности ООН: предлагают помощь, гранты, займы. Никто не осуждает эти действия, хотя во внутренней политике это фактически то же самое, когда политик раздает деньги во время своей предвыборной кампании. Кроме того, маленькая страна может использовать любую возможность для поддержки сильного государства, делая это в расчете на его помощь в критический момент. Никто не считает это предосудительным. Единственный случай, когда действуют моральные ограничения — это ситуация, когда крупная страна вынуждает другую страну действовать вопреки своим интересам, прибегая к принуждению, запугиванию или использованию силы.

Общие правила поведения государств в XX веке были сформулированы, как известно, в Заключительном акте Хельсинкской конференции (1975), Будапештском меморандуме (1994) и Декларации тысячелетия ООН (2000). Среди провозглашенных принципов — неприменение силы, невмешательство, сотрудничество, нерушимость границ, защита прав человека, свобода в выборе средств защиты своей безопасности и добросовестность в выполнении международных соглашений.

Большой вопрос, который стоит перед всеми нами: можем ли мы вообще расчитывать на разрешение глобальных проблем без опоры на моральные принципы. На мой взгляд, нет. Это необходимо, потому что международного права недостаточно, так как нет надежного универсального обоснования для приведения его в действие в планетарном масштабе.

Ложь: почему лгать сейчас гораздо проще, чем раньше

Стивен Пинкер в своей книге «Добрые ангелы человеческой природы» доказывает, что уровень насилия в международной политике снижается, большинство конфликтов сегодня — конфликты внутри страны. Вместе с тем в мире активно применяются другие формы зла: ложь и воровство. Ложь как с религиозной, так и с нравственной точки зрения — осуждаемое явление, но она становится все более распространенным средством ведения политики. Одна из причин — лгать сегодня гораздо проще, чем раньше: в цифровом мире ложь в гораздо меньшей степени подлежит изобличению. Скрывать от публики правду, искажать факты в виртуальном пространстве не составляет никакого труда, в условиях анонимности человек с гораздо большей легкостью совершает зло.

Джон Миршаймер в книге «Почему лгут лидеры? Правда о лжи в международной политике» пишет, что правители лгут меньше, чем мы думаем, но больше, чем раньше, — причем лгут в большей степени внутренней аудитории, нежели правительствам других стран.

Ложь считается оправданной в трех случаях. В дипломатии процветает искусство так называемой белой лжи — это явление сродни тому, как мы говорим своим детям, что они замечательные художники, композиторы, творцы, пусть даже это не соответствует действительности. Чем больше государство, о котором мы говорим, тем сложнее сказать ему «нет». В 1992 году одно крупное европейское государство выступило с предложением, которое было разработано человеком из научного сообщества, и практически все знали, что предложение это никогда не сработает. Но ни у кого не хватило мужества сказать об этом открыто: проект был инициирован и обошелся в десятки миллионов евро. Второй пример, когда ложь считается оправданной, — ложь военного времени. Если страна находится в состоянии вооруженного противостояния, никто не упрекнет вас за ложь врагу. Правительству, которое лжет собственному народу, придется расплачиваться за это только в случае военного поражения; победителей, как известно, не судят. Американцы и британцы принимали ложь Джугашвили не только во время войны, но и после 1945 года. Единственное объяснение, быть может, состоит в том, что они не хотели нарушить правило, в соответствии с которым победитель имеет право на ложь. Третий случай, где ложь считается оправданной, — переговоры. Во время переговоров, каков бы ни был их предмет, мы имплицитно считаем, что блеф — часть игры. После переговоров ни одна из сторон не чувствует себя оскорбленной, если выявляется, что кто-то прибегал ко лжи; в случае достижения договоренности это вовсе снимается со счетов.

Джон Миршаймер выделил несколько типов лжи: классическая ложь (государства взаимодействуют, но одно из них готовит при этом демарш или провокацию), паническая ложь (при возникновении проблем внутри страны власти привлекают внимание общественности к неким внешним силам), ложь для сокрытия (государство посылает куда-либо вооруженный контингент, называя его волонтерами или уволенными в запас), либеральная ложь (демократическая страна поддерживает отношения со страной авторитарной и объясняет, почему она вообще вступает в отношения с диктаторами) и искажение истории для оправдания проводимой политики.

Порог толерантности ко лжи сейчас тоже снижен. Например, премьерминистр Польши был в судебном порядке дважды изобличен как лжец. Но это никак не сказалось на его популярности. Новая идеология, постправда, предполагает, что эмоции первичнее фактов. Это цена демократического выбора: мы просто следуем за своими эмоциями, за своими чувствами. Если нам кто-то нравится из-за его носков (имеется в виду премьер-министр Канады Джастин Трюдо), то мы за него голосуем. Я лично, кстати, ничего плохого во взглядах Трюдо не вижу.

Многие политики сейчас даже не претендуют на правду, полагая, что она не имеет особого значения. «Я верю, следовательно, я прав» — вот сегодняшняя версия картезианского положения «я мыслю, следовательно, я существую». Это вновь обращает нас к значимости эмоций. Для меня это исключительно тревожное обстоятельство. Я считаю, что поиск правды — это краеугольный камень западной цивилизации, пренебрежительное отношение к фактам несет в себе большую опасность. Можем ли мы выстраивать отношения доверия в международных делах на каком-либо ином фундаменте, кроме правды? Можно ли доверять на основе эмоций? Пожалуй, да, но эмоции недолговечны, они меняются, так как обусловлены разными факторами. Как вести диалог в таких условиях?

Представляется, что правда — это единственный фундамент для осмысленного и основанного на доверии общения, без этого человечеству не удастся решать существующие проблемы.

Справедливость: как установить ее в мире и почему в Андорре нет судов

Справедливость — одна из важнейших категорий, эпитет «справедливый» очень часто используется в языке международных отношений, хотя, когда мы говорим о справедливом мире, мы далеко не всегда понимаем, что вкладываем в это понятие. Исторически мы говорим о справедливости как о возмездии, или юстиции, полагая, что правонарушение должно быть так или иначе наказуемо посредством законов.

Другой аспект — справедливость распределения ресурсов, материальных и нематериальных богатств так, чтобы возможно большее число граждан были удовлетворены в своих потребностях. При дефиците ресурсов люди не говорят о справедливости, потому что на первый план выходит проблема выживания.

Джон Ролз полагал, что в наших отношениях с другими странами и народами вопрос о политической справедливости более важен, чем распределение ресурсов. Политическая справедливость, по Ролзу, означает ощущение равенства, право на самооборону, невмешательство, уважение к букве и духу международных договоренностей, а также к правам человека. Эти нормы, по мнению исследователя, применимы только к либеральным обществам, но и иерархические общества отчасти могут воспользоваться этими политическими категориями.

Развитие понятия политической справедливости в рамках Вестфальской системы привело к ситуации, когда страна, подобная Китаю, с населением более миллиарда человек, имеет такой же голос в ООН, как Андорра, Сан-Марино или Сингапур. Все больше людей задаются вопросом, справедливо ли это? Речь идет о равенстве государств, и не принимается во внимание, что государства эти очень разные, как и их население. Голос отдельного человека имеет значение, только если есть государство. Страны, которые хотят, чтобы у них был голос, понимают, что единственная возможность для нации чувствовать эту справедливость — образование государства. Но как быть нациям без государства, например курдам? А государствам без территории? Страны могут исчезать, проблема глобального потепления стоит остро. Что произойдет с гражданами этих стран?

Между политической и распределительной формами справедливости есть противоречия. Например, при гуманитарной катастрофе или агрессивном режиме, который морит голодом своих граждан, политическая справедливость предписывает: оставайся в стороне, это не твое дело; а распределительная справедливость и ее нормы диктуют: нужно помочь. Например, некоторые бедные государства имеют право беспошлинного экспорта. Армения сейчас может экспортировать товары без таможенных пошлин в Евросоюз: власти страны даже опасаются, что если она разбогатеет и достигнет уровня страны со средним доходом, то потеряет эту привилегию.

Переформатировать международную справедливость как в политическом, так и в распределительном отношении необходимо во имя глобальной справедливости. Система международных отношений должна адаптироваться к тому факту, что у каждого из нас не одна идентичность, а несколько, и иногда эти другие идентичности гораздо более сильные, чем национальные. Мы чувствуем угрозу, потому что ничто не защищает нас более эффективно, чем национальная идентичность, но когда мы удовлетворены свободой, нам хочется расширить спектр факторов идентификаций. Для некоторых быть феминистом может быть гораздо важнее, чем иметь национальную принадлежность. При глобальной справедливости любой гражданин любой страны может подать в суд на любую страну, требуя справедливости — и именно Европейский суд по правам человека считается представителем этого нового типа справедливости. Но может ли европейская модель справедливости трансформироваться в глобальную? Многие государства предпочитают сохранять старую модель суверенности и не желают советов со стороны.

Между тем для обеспечения справедливости в обществе все чаще необходим взгляд со стороны, как во время важных футбольных матчей, на которые приглашают иностранных судей. В Андорре нет судов: граждане считают, что страна слишком маленькая и с тесными связями, поэтому справедливость невозможна; если кто-то хочет подать исковое заявление и возбудить дело, нужно ехать в Испанию. В СанМарино суды есть, но нет своих судей: на эту роль приглашают тех, кто живет минимум в 50 км от границы государства.

В связи с понятием глобальной справедливости возникает несколько проблем. Санкции, например, — это законный способ политической реакции, но справедливо ли заставлять все общество, всю нацию платить за решения и ошибки, допущенные ее лидерами? Что делать с авторитарными или полуавторитарными государствами, в которых общество не чувствует своей силы и когда один лидер или группа принимают решения? Как быть с неравным доступом к сырью и воде и как будет применяться принцип справедливости в случае иссякающих ресурсов? А изменение климата?.. Богатые государства принуждают нас стремиться к зеленой экономике и экологичным решениям. Но как же бедные страны? Они должны пожертвовать своими перспективами на лучшую жизнь, только для того чтобы внести свой вклад в достижение цели сделать мир более чистым и зеленым?

У нас нет решений этих дилемм. Но я полагаю, что мы все больше будем руководствоваться императивом глобальной эмпатии. Нам придется отказаться от Вестфальской модели международных отношений.