Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Экономика и общество

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 77 (3-4) 2019

Преодоление разногласий на разделенном континенте

Михаэль Мертес, немецкий публицист и общественный деятель, советник федерального канцлера Г. Коля (1987—1998)

Что могут сделать христиане, чтобы преодолеть разногласия на разделенном континенте? Поиск христианского ответа на этот вопрос не противоречит светским решениям. По словам Ап. Павла, христиане должны служить закону Божию своим умом (Рим. 7:25). Ум — это дар, которым наделен каждый человек. Христиане верят, что это божественный дар, и он лежит в основе совместных действий между христианами и нехристианами.

Не всегда просто найти разумные ответы, часто они — результат сложных и трудных дискуссий. В большинстве случаев христианская вера не предлагает четких ответов по поводу конкретной политики, поэтому политические взгляды христиан всегда охватывали широкий спектр от правых до левых.

Но из этого правила есть важное исключение — тоталитарные идеологии, которые, безусловно, несовместимы с христианством и с монотеизмом вообще, так как требуют от нас поклоняться земной власти. Христианство же, как и иудаизм, антитоталитарная религия. Христиане призваны открыто признать, что «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян. 5:29)

А как же тогда «христианские ценности» в качестве лекарства от разногласий между обществами и странами? Признаюсь, при ответе на этот вопрос я настроен скептически, учитывая, что существуют разные взгляды на эти ценности, не исключающие противоречий между христианами. Поэтому мое возражение: христианская вера первоначально не относится к ценностям, она относится к Богу, к фундаменту человеческой природы, к спасению и благодати. Ответ, который мы даем на вопрос о Боге, влияет на ответ, связанный с вопросом о ценностях, а не наоборот. Христиане верят, что мы несем ответственность за свои поступки перед Богом, а не только перед собратьями, в этом существенная разница.

Я предпочитаю говорить не о «христианских ценностях», а о христианском взгляде на человечество и человеческую историю. Что значит такая точка зрения для примирения индивидов и наций? Пытаясь ответить на этот вопрос, я буду опираться на три темы, которые кажутся мне чрезвычайно важными: 1. Значение опыта Исхода; 2. Различия между другом и врагом; 3. Распознавание правды и лжи.

1. Опыт Исхода

За последние две тысячи лет, пожалуй, немного библейских преданий так вдохновляли людей, как история исхода израильтян из Египта — история коллективного освобождения от рабства. Празднование Исхода на Песах послужило поводом для Тайной Вечери Иисуса со своими ближайшими учениками. Через причастие, через страсти Христовы и воскрешение старое предание об исходе приобрело новый смысл, но это совершенно не означает, что предыдущее его значение перестало быть важным.

Десять заповедей, которые получили израильтяне во время похода через пустыню, не просто сборник правил и запретов, они удивительно начинаются с напоминания: «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства...» В свете такой преамбулы, следующие правила и запреты нужно воспринимать как «если ты не хочешь снова становиться рабом или рабовладельцем, ты должен следовать заповедям и избегать их нарушения».

Так, запрет на «идолов» приобретает новый смысл и становится запретом на то, чтобы падать ниц перед символами земной власти: боги других народов — статуи, созданные людьми из золота и серебра. «Есть у них уста, но не говорят; есть у них глаза, но не видят; есть у них уши, но не слышат; есть у них ноздри, но не обоняют...» (Пс. 113)

Эти слова псалмопевца обращены также к идолам недавнего прошлого и настоящего. Многие современные оловянные боги еще более утонченные, чем претенциозные скульптуры и здания, оставленные фашизмом, национал-социализмом или коммунизмом. Сегодняшний культ личности приобретает новые формы и использует новые медиа не только в Китае, но и в западном мире: политические экстремисты провозглашают «священный эгоизм» собственной нации, трансгуманисты хотят, чтобы человек стал творцом самого себя.

«Хомо Деус» — человек становится богом, бестселлер Юваля Ноя Харари, абсолютно противоположен христианской мысли.

Когда мы с Барбарой, моей женой, жили в Израиле, наши друзья пригласили нас как-то на Седер Песах, и во время этой впечатляющей церемонии лидер общины произнес: «В каждом поколении, каждый из нас должен чувствовать себя так, как будто бы он был среди тех, кто ушел из Египта».

Почему это важно для ответа на поставленный вопрос? В какой-то момент своей жизни мы все испытываем освобождение, индивидуальное или коллективное. Как человеческий вид мы способны осознавать и переживать свой путь через других людей, даже если не разделяем их взгляды. И поэтому можем через историю Исхода, участниками которого были другие люди, отождествлять себя с ними, как если бы сами прошли их путь.

Оглядываясь на Европу XX века, мы видим современных отдельных людей и нации — освободившиеся (или освобожденные). Однако в Европе сегодня существует два взгляда на Исход: западноевропейский и восточноевропейский.

Американский историк Тимоти Снайдер пишет: «Сегодня существует распространенное мнение, что массовое уничтожение людей в XX веке имеет огромное нравственное значение для живущих в XXI веке... Массовое уничтожение людей отделило историю евреев от европейской истории, а историю Восточной Европы — от Европы Западной. Убийство не определяло наций, но все еще обуславливает их интеллектуальное обособление даже спустя десятилетия после падения национал-социализма и сталинизма»*.

Западноевропейский нарратив об Исходе придает особое значение триумфу 1945 года, когда стало возможным подняться из руин, победив нацистскую Германию. Немцы смогли принять как факт собственной истории, что их поражение в 1945 году стало освобождением и для них самих.

Восточноевропейский нарратив об Исходе совсем другой. За освобождением от немецкой оккупации последовала советская власть, которая пренебрегала индивидуальными правами человека и коллективным самоопределением. Так продолжалось до annus mirabilis 1989 года, когда полякам, венграм, чехам и словакам, румынам, немцам из восточной части Германии был дан шанс «вернуться в Европу». Вацлав Гавел и другие диссиденты называли эти страны освобожденными от советского гнета.

Спустя тридцать лет после окончания холодной войны европейская коллективная память и, как следствие, сама Европа остаются разделенными. Европейцы еще не интегрировали восточноевропейский опыт периода 1945– 1989 годов в общее понимание поствоенной истории, более того, мирную революцию 1989 года по-прежнему недооценивают на Западе и порой интерпретируют как победу Запада в холодной войне. Но такой подход мешает пониманию мирного самоосвобождения, в которое внесли свой вклад многие христиане.

В 2008 году Европейский парламент объявил 23 августа Европейским днем памяти жертв сталинизма и нацизма. Эта дата отсылает к подписанию пакта Молотова–Риббентропа в 1939 году, который разделил Восточную Европу между фашистской Германией и Советским Союзом Сталина. Но почему нет Европейского дня памяти 1989 года? (Желательно, чтобы он был не 9 ноября, когда пала Берлинская стена, потому что это не в полной мере раскрыло бы историческую ценность польского, чехословацкого, венгерского, румынского и других восточноевропейских движений за гражданские права.)

Революционный 1989 год изменил политическую карту Европы, и, на мой взгляд, европейцы имеют все основания праздновать и ценить то, что было достигнуто тогда.

Подводя итог по первой теме, подчеркну: чтобы преодолеть разногласия на разделенном континенте, мы должны внимательнее относиться к истории Исхода и чувствовать себя так, будто мы сами пережили его. Это общая наша гарантия против возвращения рабства.

2. Различие между «другом» и «врагом»

Вторая тема о сравнительно недавнем расколе касается Европы и европейских обществ, а также США. В чем причина новой поляризации? Простого ответа на этот вопрос нет, а мое объяснение лишь еще один пазл в общей картине. Если коротко, то дело в политике трайбализма (от лат. triba — племя) — групповой разобщенности и обособленности. Говоря подробнее, бинарный код наших политических дискуссий сильно сместился с различий «хорошей», «плохой» политики к разнице между «лояльностью» и «нелояльностью».

Я умышленно говорю «трайбализм», избегая термина «популизм», потому что убежден: наши общества попали в ловушку политики идентичности. Политика идентичности — это политика исключительности и в основном касается отдельных групп, а не личного или общего блага.

В последние годы политика идентичности проявляла себя преимущественно в форме антидискриминационной политики в интересах меньшинств и рассматривалась как «левое крыло». Но в то же время оказалась с правой стороны политического спектра, где люди все больше обеспокоены тем, что угрожает образу жизни большинства.

В традиционных условиях политической конкуренции участники используют обычно рациональные аргументы и эмоциональные послания, чтобы убедить как можно большее число избирателей в том, что одни кандидаты более компетентны и решения, которые предлагают они, лучше решений соперника. В случае если после выборов им приходится формировать коалицию с соперниками, они прикладывают максимальные усилия, чтобы выполнить все возможные из данных обещаний. Конечный результат здесь — компромисс.

Политика трайбализма следует другой логике: кто не «за» коллектив — социальный класс, этническую группу, религиозное сообщество, тот «против». То есть ты либо обслуживаешь интересы своей группы, либо ты предатель. Логика «преданность» или «предательство» — это вариация различий «друг» или «враг»*.

Скажем, вы не критикуете судей Высокого суда за вынесение приговора, который кажется вам ошибочным, а просто называете их «врагами народа». Политика становится борьбой за выживание. Победа или поражение должны быть безоговорочными. Побежденный должен сдаться. Никаких компромиссов.

Самая большая сложность для политиков «трайбалистов» в том, что они часто не могут говорить от имени большинства своей группы, потому что в их рядах слишком много «предателей». Политики «трайбалисты» определяют себя как представителей морального большинства. Они не претендуют на то, чтобы поддерживать всех «настоящих поляков», «настоящих французов» или «настоящих венгров».

Одной из причин такой крайней поляризации является трайбалистская исключительность. Что христианство может ей противопоставить? Мне вспоминаются слова Св. Павла (Гал. 3:28): «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе». Однако эти слова адресованы главным образом христианскому сообществу, которому угрожает внутренний трайбализм и неуважение к универсальному отношению к Евангелию. Сегодняшние христиане не менее уязвимы политикой трайбализма, чем их предшественники, это особенно касается моментов, когда совпадают этническая, культурная и конфессиональная идентичности.

Католики, протестанты и православные христиане вновь и вновь причиняли друг другу огромные страдания, я говорю не о далеких событиях вроде Тридцатилетней войны. Вспомните о противостоянии между хорватами-католиками и православными сербами в 1990-е годы или о Северной Ирландии.

Ключевой вопрос: как предотвратить превращение политической оппозиции в противостояние «друзей» и «врагов»? Исходной точкой моего ответа являются слова из книги Левит (19:18): «Люби ближнего твоего, как самого себя» — знакомый нам всем традиционный перевод. Но в более поздних переводах Библии эта фраза точнее выражает исходный текст на иврите: «Возлюби ближнего своего — он подобен тебе»*. Говоря философски и выражаясь словами Иммануила Канта, это значит «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству»*.

Я верю, что ключ к пониманию Христовых заповедей в том, чтобы возлюбить своего врага. Можно сформулировать это как «Никогда не забывай, что твой враг — такой же человек, как ты». Как только я принимаю моего врага как своего ближнего, он перестает быть врагом. Строго говоря, он перестает быть кем-то, кого мне нужно подавлять, побеждать или уничтожать, чтобы выжить. Разумеется, речь не идет о том, чтобы уступать агрессорам, ведь у меня есть право защищать самого себя. Я говорю о постоянной попытке изменить вражду на противоположное ей, именно «невраждебность» открывает дверь к компромиссу.

Мирное время между людьми и нациями, выходящее за рамки прагматического компромисса, предполагает готовность к примирению. Идея примирения имеет особенное значение для христиан, потому что связана с раскаянием и прощением, примирение нельзя рассматривать в политическом и юридическом ключе. Преступник не может требовать прощения от жертвы, а жертву нельзя заставить простить его. Не существует ни права на примирение, ни обязанности примиряться.

Спустя восемьдесят лет после того, как моя страна развязала Вторую мировую войну, и спустя семьдесят пять лет после операции «Нептун» мы должны помнить о выдающемся вкладе христиан в примирение в Европе с 1945 года. Как немец, я говорю об этом с огромной благодарностью и верю, что дух примирения и, что более важно, ощутимые жесты примирения были по меньшей мере столь же значимы для продолжительного этапа мирного времени в Европе, как и политика сотрудничества и взаимодействия, которые сформировали и изменили лицо Европы за последние десятилетия.

Позвольте мне привести лишь два примера, которые особенно много для меня значат. Иосиф Рован и Владислав Бартошевский — два христианских героя примирения, которых я имел честь знать лично. Они были друзьями моего покойного отца, который родился в 1921 году и был солдатом вермахта во время войны.

Рован был рожден как Иосиф Розенталь в Мюнхене в 1918 году. Его семья обратилась из иудаизма в христианство и в 1933 году, в самом начале нацистского режима, эмигрировала во Францию. Они точно предвидели, как будут развиваться события в Германии. После того как немцы вторглись во Францию, Иосиф Розенталь стал членом французского Сопротивления и взял псевдоним Рован.

В феврале 1944 года он был арестован гестапо и отправлен в концентрационный лагерь Дахау. Уже осенью 1945 года, через несколько месяцев после своего освобождения солдатами американской армии, он опубликовал известное эссе L’Allemagne de nos mérites* («Мы получим Германию, которую заслуживаем»). Я процитирую лишь два предложения оттуда: «Всякий раз, когда оскорбляют человеческое достоинство моего соперника, это ранит меня самого»; «Чем больше наши враги утрачивают черты человеческого лица, тем больше мы должны уважать и даже приукрашать эти черты в себе».

Бартошевский родился в Варшаве в 1922 году, содержался в Аушвице с 1940 по 1941год как член польской католической интеллигенции и стал лидером подпольной христианскоеврейской организации, которая спасла жизни около 75 000 евреев. В 1944 году он участвовал в Варшавском восстании. Вместе с другими оппозиционерами стал пионером польско-немецкого примирения после войны, несмотря на то что коммунистический режим воспринимал его как предателя польской национальной идеи. В конце 1970- х Бартошевский вошел в независимый профсоюз «Солидарность». В 1981 году после введения военного положения был арестован как диссидент. После падения коммунистического режима в 1989 году дважды становился министром иностранных дел Польши.

Бесчисленные европейские христиане утвердились в своей вере, в том духе примирения, который остается источником невероятного воодушевления. Для мира в Европе недостаточно политики или экономики, необходим голос примирения. Этот голос часто теряется в гневном гуле трайбализма, но он небесполезен. Он — свидетельство того, что существует альтернатива. Перефразируя Иосифа Рована, мы получим ту Европу, которую заслуживаем.

3. Между «правдой» и «ложью»

Последнюю часть выступления, посвященную различиям между «правдой» и «ложью», я хотел бы связать с тремя цитатами из Евангелия от Иоанна. Первая цитата — слова Иисуса: «Я есмь путь, и истина, и жизнь...» (14:6), вторая — слова Пилата: «Что есть истина?» (18:38), третья цитата — «... и истина сделает вас свободными» (8:32).

Я часто думал о том, что имел в виду Пилат, задавая свой вопрос. Возможно, его просто интересовали факты, и тогда его вопрос можно было бы трактовать как «я хотел бы знать, что действительно произошло». Если бы он был скептиком, он бы утверждал, что истина не может быть познана. Но, возможно, он был релятивистом? Тогда его вопрос можно было бы сформулировать как «ваша истина или моя — зависит от индивидуальной перспективы». А может быть, он просто циник? И тогда его вопрос означает: «Меня не заботит истина, все, что меня волнует — принесет это ущерб или выгоду моей власти».

Определение истины — один из важнейших предметов философии, и я бы не осмелился разобраться с ним за несколько минут. По мысли Иммануила Канта, истина — это «регулятивная идея», цель, которую мы всегда должны иметь в виду, даже если знаем, что никогда ее не достигнем. Если мы держим в голове эту цель, она помогает нам обнаружить ложь.

Истина обнаруживает себя через соответствие между утверждениями и фактами, словами и поступками, верой и жизнью. Подумайте о предложении Вацлава Гавела о том, что мы должны стараться всегда «жить в истине». Мне кажется, Гавел вплотную подходит при этом к важному аспекту, о котором говорит Иисус: о согласованности между путем, истиной и жизнью.

Новый раскол, происходящий сейчас в Европе и европейских обществах, не в последнюю очередь связан с отношением к правде и точности, как к фундаментальной основе доверия. Проблема заключается в безразличии, а не в сознательном выборе лжи. Безразличие хуже, чем релятивизм и цинизм. Релятивисты и циники по крайней мере признают, пусть даже имея искаженный взгляд, что концепция истины имеет значение. Конечно, никогда не было «старых добрых времен», когда все было «намного лучше». Но сейчас мы переживаем настоящую техническую революцию в политической коммуникации, которая бросает прямой вызов нашей способности и готовности различать правду и ложь: фейк-ньюс, теории заговоров, армии троллей, эхо-камеры, ненавистнические высказывания, кибер-харрасмент, онлайн-файерстормы и так далее. Перед нами фундаментальная проблема утраты понимания истины как регулятивной идеи. Сошлюсь в этой связи на замечательное эссе американского философа Гарри Франкфурта On Bullshit («О брехне», 2005).

В частности, Франкфурт писал: «Отсутствие заботы об истине — ...безразличие к тому, как обстоят дела на самом деле, — вот суть брехни»*. «Современное распространение информации... различные источники форм скептицизма, лишающие возможности иметь надежный доступ к объективной реальности, лишают нас одновременно возможности узнать, как обстоят дела на самом деле»*.

Назову три причины такого развития событий: во-первых, наблюдается прогрессирующий уклон значительной части журналистики в «чурналистику», феномен, который Ник Дэвис описал в своей книге «Новости с плоской Земли». «Работая на фабрике новостей, не имея времени на проверку фактов, не имея возможности выйти в поле, чтобы найти контакты, репортеры сводят все к “чурнализму”, пассивной обработке материала, который в подавляющем большинстве случаев они получают от телеграфных агентств и PRслужб»*.

Другая причина в том, что мы живем в дивном новом мире коммуникаций, где эмоции стали важнее аргументов. В прошлом тысячелетии, в связи с появлением типографской печати культура буквы сделала слово сильнее изображения. Я не могу избавиться от ощущения, что мы переступаем порог новой средневековой эпохи, где изображение завоевывает былое превосходство. До тех пор пока это развитие не сопровождается снижением читательских и писательских способностей, трагедии нет. Гражданами, которые читают и пишут, сложнее манипулировать, чем теми, кто зависим от фотографий и мелькающих изображений. Демократия нуждается в буквах.

И последняя, но не менее важная причина: в мире, терзаемом трайбализмом, вопросы правды и лжи не кажутся важными. С точки зрения трайбалистов, выраженная правда может быть формой нелояльности. Значение теперь имеет не правда или ложь, а хорошо ли это для моей группы. Борьба с подобным отношением — христианский долг.

Почему и каким образом правда освободит нас? Поскольку я не теолог, отвечу на этот вопрос, опираясь на политическую терминологию. Меньшее, что мы можем сказать, исходя из исторического опыта, что неправда проложит дорогу к крепостному праву. «Верьте в правду. Отказаться от фактов, значит отказаться от свободы, — пишет Тимоти Снайдер в своей книге «O тирании». — Если не существует правды, значит, никто не может критиковать власть, потому что на это нет никаких оснований. Если правды нет, тогда все спектакль»*.

Это всего лишь несколько фрагментарных размышлений о проблемах, с которыми сталкиваются многие люди, и в их числе я, испытывая чувство беспомощности. Относительно их нет простых и однозначных «христианских решений», но есть что-то вроде христианского компаса, который помогает нам ориентироваться в тумане, наряду с верой и любовью — великими христианскими добродетелями. Относительно добродетели я унаследовал прекрасную мысль от отца: «Самоуверенность (как чрезвычайная вера в божественное прощение) и отчаяние (как абсолютное отсутствие доверия к божьему прощению) — то и другое “богохульство против Святого Духа”». «Но главный из этих грехов — отчаяние», — добавлял отец.

Перевела с английского Юлия Тарковская

Р.Б. Китай. Банда Огайо. 1964