Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Экономика и общество

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 77 (3-4) 2019

Самоограничение власти как моральный и персональный выбор*

Леон Арон, директор российских программ Американского института предпринимательства

События последних лет напомнили нам о политических лидерах. Причем не столько о лидерах по выработке сиюминутной ежедневной политики, сколько в формировании национальной культуры, в выборе идеалов и целей для своих наций. Трамп, Путин, Эрдоган, Си Цзиньпин — можно продолжить этот список. Роль лидеров и роль власти, естественно, становится еще большей в период становления государственности или ее обновления — Перикл, Ганди, Мандела, король Хуан Карлос, де Голль, Ататюрк (и этот список можно было бы продолжить). Вы видите, что в этом ряду имен две тенденции: первая — к увеличению власти государства над обществом, вторая — к уменьшению этого влияния, к самоограничению власти. Здесь парадигматическим является отказ Вашингтона от трона и короны, которые практически преподносили офицеры континентальной армии после победы в войне за независимость Соединенных Штатов. Вот об этой тенденции в новейшей российской истории, а именно в период 90-х годов, мне и хотелось бы поговорить.

Я бы выделил шесть центральных моментов самоограничения власти как морального усилия в становлении новой российской государственности.

Первый момент связан с конституцией и конституционными прерогативами парламента. В феврале 1994 года, когда национальному парламенту исполнилось два месяца, Дума приняла закон о полной и безоговорочной амнистии руководителей вооруженного восстания октября 1993 года, а также так называемых путчистов августа 1991 года. Трудно найти в истории и, помоему, совсем невозможно найти такой случай в российской истории, когда режим, только что с трудом подавивший восстание, отпустил бы на волю не раскаявшихся и совершенно открыто об этом говоривших врагов. Которые в случае победы, видимо, казнили бы проигравших. В моей биографии Ельцина есть ссылки на то, какие разговоры происходили в Белом доме при Руцком и Хасбулатове. И когда речь зашла, что они вот-вот победят, спор шел о том, сразу ли они казнят Ельцина или как Стеньку Разина будут возить до этого по городам и весям. Проигравшие были отпущены не только без условий и оговорок, но и без всяких ограничений на политическую деятельность (суть была в том, что по Конституции право амнистии дается Думе). Многие потом стали депутатами, а, например, Руцкой губернатором.

Поэтому, когда мне говорят, что решение Думы привело Ельцина в ярость и он пытался это решение не выполнять, принял отставку прокурора, пытался написать указ о повторном аресте, но в итоге принял решение… Так вот, хочу сказать, что это было не просто самоограничение, это было самопреодоление. Для огромного роста уральца, бывшего секретаря Свердловского обкома (Свердловск был третий по индустриальной базе город Советского Союза после Москвы и СанктПетербурга), а потом секретаря Московского городского комитета партии (самая большая партийная организация в СССР) и члена Политбюро это было самопреодоление.

Повторю, в российской истории не было примера такого драматического разрыва с национальной культурой.

Второй момент, на который я хотел бы обратить внимание, это отказ от безраздельного владения правом, то есть законами и судами. Было решение Верховного суда в 1995 году о расширении юрисдикций районных и областных судов. Им давалось право рассматривать решения судов всех уровней с точки зрения соответствия Конституции. Одним из самых ярких и важных моментов стало решение в декабре 1999 года об оправдании по делу о шпионаже и государственной измене, которое ФСБ возбудила против капитана военно-морского флота Александра Никитина. Решение вынес суд Санкт-Петербурга. Кстати, оправдательный приговор базировался исключительно на статье Конституции, которая запрещала ограничивать доступ к информации и ее распространение. Адвокат Никитина заметил, что это был первый оправдательный приговор в России по составу предъявленного обвинения спецслужбами в государственной измене. В сентябре 2000 года кассационная жалоба была рассмотрена Верховным судом, который подтвердил оправдательный приговор.

Тут дело еще в том, что когда обвинение было выдвинуто, по инерции Никитина арестовали. Он сидел в тюрьме 10 месяцев, но потом суд освободил его под залог, и он находился на свободе в течение 5 лет, пока проходил процесс. Учитывая характер обвинения, а также тех, кто его выдвинул, это также было беспрецедентно для российской юриспруденции.

Может быть менее ярким, но, пожалуй, и более значительным в плане самоограничения власти стали индивидуальные иски и иски групп граждан, оспаривавшие административные акты правительства. Среди них было, в частности, решение Московского районного суда по иску мэра Владивостока Виктора Черепкова, который оспаривал акт президента России о его увольнении. Суд нашел решение президента незаконным и через 12 дней Ельцин подписал указ о восстановлении Черепкова в должности. Всего с 1993 по 1998 год число таких исков граждан к государству выросло с 9700 до 91 300. В среднем в четырех случаях из пяти суды выносили решения в пользу истцов.

Кстати, одним из самых известных решений было решение по иску от 220 000 пенсионеров, которые оспаривали государственный закон о коэффициенте начисления пенсий.

Третьим моментом я бы назвал эволюцию критериев национального успеха. Это, мне кажется, один из самых важных моментов. Что я имею в виду? В политической культуре и истории России величие страны синонимично величию государства. Поэтому государственное строительство всегда, кроме, может быть, реформ Александра II, в итоге сводилось к модернизации государства, к увеличению его эффективности и усилению власти над обществом. Вспоминается известный меморандум Николая Карамзина к Александру I, в котором он писал: «Первая обязанность государя — сохранение внутреннего и внешнего единства государства. Забота о благополучии общественных классов и индивидов должна быть на втором месте». А вот цитата из обращения президента России 12 июня 1997 года по поводу Дня независимости: «Великая держава — это не горы оружия и бесправные граждане. Великая держава — это самостоятельные талантливые люди с инициативой. В основе нашего подхода к построению российского государства есть понимание того, что наша страна начинается с каждого из нас. Единственная мера величия Родины — это то, в какой степени каждый гражданин России свободен, здоров и образован».

В связи с тенденцией к пересмотру критериев национального величия необходимо вспомнить об одном из так называемых проклятых вопросов в российской истории, а именно о соотношении внутреннего прогресса, с одной стороны, и сохранении империи — с другой. Императив сохранения империи всегда тормозил и даже прерывал внутреннюю либерализацию. Так было с реформами Александра II, которые были прерваны польским восстанием. Так было с хрущевской либерализацией, которая была прервана венгерским восстанием 1956 года. Так было и с косыгинской реформой, которая была прервана Пражской весной 1968 года, подавленной советскими танками.

Что же касается начала 1990-х, то впервые в российской истории руководство страны попыталось сознательно отделить имперское мышление от российской национальной идеи и от российской государственности. Президент писал в то время: «Россия всегда окружала себя пространством, в котором она доминировала, беспрерывно расширяясь. Она напрягала все силы, захватывая все больше и больше территорий, и так оказалась в прямом конфликте со всей западной цивилизацией. Такая степень самоизоляции невозможна».

И конечно, нельзя не вспомнить в этой связи переговоры с Украиной. Вообще, мне кажется, в истории колониальных и постколониальных разделов трудно найти прецедент, когда неизмеримо более мощная метрополия вела переговоры с отделяющейся территорией на протяжении такого времени и с таким терпением. Достаточно вспомнить, как происходило разделение Англии и Ирландии, Индии и Пакистана, и конечно, Сербии, Боснии и Хорватии. Не говоря уже о том, что процесс переговоров с Украиной, в том числе по разделу Черноморского флота с сохранением за достаточно высокую плату военно-морской базы в Севастополе, происходил под колоссальным давлением в Госдуме со стороны национал-патриотических сил.

Четвертый ключевой аспект и момент самоограничения власти связан с еще одним проклятым вопросом — выбором между диктатурой и унитарностью, с одной стороны, и демократическим федерализмом — с другой. Проблема в том, что Россия велика и разнообразна, чтобы быть одновременно унитарной и демократической. Она должна выбирать. Унитарность в ее истории обеспечивалась, как известно, авторитаризмом, то есть монархией или диктатурой. И наоборот, региональное самоуправление всегда было следствием либерализации или ослабления центра, от земских соборов при Иване Грозном до земств Александра II и в какой-то степени до хрущевских совнархозов. Так вот, мне кажется, что 90-е годы было единственным десятилетием, когда страна была не авторитарной и целостной.

И последние два очевидных аспекта государственного саомоограничения: ликвидация государственной монополии на экономику и политику. После программного выступления Ельцина 28 октября 1991 года V Съезд народных депутатов РСФСР (28.10 — 2.11) принял постановление одобрить принципы радикальной экономической реформы, в том числе либерализацию цен, приватизацию и сокращение бюджетных расходов. Спустя два месяца, 29 декабря, президент обратился к народу. На этот раз это была речь не просто одного человека. Это было экспрессивное выражение доминантной тенденции к самоограничению власти. Я хочу о ней коротко сказать, потому что в ней содержится все то, что продолжает оставаться актуальным сегодня. Президент России говорил, что решение об отпуске цен и отмене государственной монополии в экономике стоит в одном ряду с дебольшевизацией России, и как следствие — с ее демилитаризацией и новой концепцией поведения в мире. С контролируемыми ценами, говорил он, мы оставляем миражи и иллюзии, так как стало окончательно ясно, что коммунистическую утопию построить невозможно. Но не Россия оказалась побежденной, а коммунизм. Избавляясь от государственной собственности на экономику, страна избавляется от милитаризации сознания, от нечеловеческой экономической системы, почти полностью работающей на вооружение страны. Россия прекращает постоянную подготовку к войне со всем миром, и железный занавес, который отделял Россию от окружающего мира, исчезает навечно.

И наконец, последний момент — о самоограничении государства с точки зрения его собственности и контроля над политикой. Тут много говорить нет смысла. Я просто хочу привести известный факт: в 1993–1999 годах был проведен один референдум и состоялось четыре общенациональных выбора. И ни один из них не вызвал сколь-нибудь серьезных нареканий, ни со стороны оппозиции, ни со стороны международных наблюдателей. И те и другие, кстати, имели неограниченный доступ к результатам голосования. И в считаные недели после мятежа 1993 года был отменен запрет на участие в политической жизни всех националистических партий, кроме пятерых активных участников восстания. Были узаконены выборы губернаторов — об этом был декрет 1991 года. Но власть не отступила, она не пошла на попятную даже тогда, когда на выборах в 1996 году треть губернаторов перешла на сторону оппозиции, и лишь половина губернаторов, которые были до этого назначены, были переизбраны. И что еще интересно: в выборах 1996 года при очень сильной поддержке так называемых красных губернаторов коммунистический кандидат Зюганов победил Ельцина в 32 из 89 регионов.

И в этой же связи — по поводу отступления государства от контроля над политикой. А именно — о снятии контроля над общенациональным диалогом, то есть над свободным распространением информации и идей, учитывая, что без такой свободы выборы теряют легитимность и смысл, так как избирателей не информируют о происходящем. Речь идет, по сути, о полной свободе средств массовой информации. Я бы даже сказал, что такого не было в российской истории, кроме периода с февраля по октябрь 1917 года. Да, 4 октября 1993 года в России была введена цензура радикальных оппозиционных газет, но уже через две недели она была отменена — одновременно с отменой запрета на оппозиционные политические партии.

И последнее. В результате отступления государства от контроля над общенациональным диалогом, выборы президента 1996 года стали, по сути, еще и референдумом по войне в Чечне. Поскольку средства массовой информации были одним из самых важных факторов ее прекращения через два месяца после выборов. Я хочу процитировать правозащитника Сергея Адамовича Ковалева: «Война была выиграна свободой слова. В 1996 году более прозорливые политики понимали, что страна не поддержит никого, кто не пообещает прекратить кровопролитие. Именно в этот момент Ельцин принял несколько широко публичных мер к разрешению конфликта. Именно в этот момент генерал Лебедь привлек избирателей обещанием немедленного мира. Это, по сути, была прямая демократия в действии. У общества были механизмы оказания давления на власти, чтобы заставить их поступать так, как считает общество, а не так, как хотят сами власти».

Это, пожалуй, был тоже первый случай в истории российской государственности, когда военные действия были прекращены в результате волеизъявления граждан.

И напоследок историческая картинка и еще одна цитата. Рассказывают, что после окончания Конституционного конвента 1787 года в Филадельфии из толпы, окружавшей здание администрации штата Пенсильвания, выбежала женщина и спросила у Бенджамина Франклина, какое государство они придумали для Соединенных Штатов. Франклин ответил: «Республику, миссис». Потом на секунду задумался и добавил: «Если вы сможете ее удержать».

Нет сомнения, что тенденция к самоограничению власти в России в 1990-е годы действительно имела место, но удержать ее оказалось гораздо сложнее, чем кто-либо тогда предполагал.

Жан Пуни. Богатство форм. 1919Хоакин Торрес Гарсия. Композиция. 1932