Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Экономика и общество

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 77 (3-4) 2019

Наш анонс


Россия 2018 года. Четверть века трансформации: удачные эксперименты и упущенные возможности. По материалам XXV Алтайской международной научно-практической конференции / под общ. ред. профессора НИУ ВШЭ, канд. ист. наук В.А. Рыжкова. М.: Школа гражданского просвещения, 2019. — 156 с.

Издание содержит основные материалы юбилейной XXY международной научно-практической конференции в области политических наук, состоявшейся 26–27 мая 2018 года в Барнауле (Алтайский край).

На конференции рассматривались основные итоги российской трансформации в минувшие 25 лет новейшей истории страны, в том числе вопросы состояния и перспектив европейской, российской и региональной экономик в условиях кризиса; проблемы развития политической системы и гражданского общества; показана динамическая картина социальной сферы и роли человеческого капитала; внешней политики России в условиях экономических санкций и конфронтации с Западом.

Издание предназначено для политологов, историков, социологов, экономистов, международников, исследователей проблематики гражданского общества в России, а также тех, кто интересуется общественно-политической ситуацией в стране.

ТРАНСФОРМАЦИИ РОССИЙСКОЙ СОЦИАЛЬНОСТИ В 1991 –2018 ГОДАХ

Из наблюдений результатов социсследований

Алексей Левинсон Канд. искусствоведения, социолог, руководитель отдела социокультурных исследований Левада-Центра, профессор НИУ «Высшая школа экономики»

Рассмотрим тему, опираясь на результаты многолетних опросов и исследований Левада-Центра. Мы, социологи, чувствуем свою ответственность за выводы и заключения относительно периодов, которые принято называть историческими. Прошедшие тридцать лет — не просто период в жизни страны, а тридцать лет весьма драматических переживаний народа. То, что у многих людей сохраняется сильная ностальгия по всему советскому, вполне понятная человеческая слабость: людям всегда свойственно вспоминать прошлое в розовых тонах и при этом ворчать по поводу приходящих новых времен. На самом же деле чувства, которые россияне переживают в целом как сообщество, связаны не только с тем, что время шло и что-то менялось, а с тем, что страна пережила колоссальные социальные трансформации. Мы говорим не только о переходе от социализма к некоему варианту капитализма, от советской системы к нынешней. Президент Путин назвал развал СССР величайшей геополитической катастрофой двадцатого столетия. Это точка зрения политика, для которого единицами рассмотрения являются страны, континенты, политические системы. Но для массового российского человека развал Советского Союза — катастрофа другого рода. Ее можно назвать социальной катастрофой в специфическом смысле. Говоря о социальной катастрофе, мы имеем в виду те условия, в которых существовали граждане СССР, так называемые трудящиеся, те социальные рамки, которые сложились за годы существования советского строя. Это типические «места приписки» советского человека: родное предприятие, родной завод, родная школа. Слово «родной» здесь очень важно. Это структура большого масштаба, которой приписывается то же социальное значение, которое человек приписывает своей семье и своему роду — а это сильнейшие связи.

Развал советской индустрии, как известно работавшей в значительной степени на нужды войны и обороны, был не просто экономическим событием, связанным с динамикой рабочих мест или рабочей силы, — это было разрушение самих рамок человеческого существования. Советский корпоративизм предполагал, что все советские люди работают примерно в одних и тех же социальных рамках, схожим образом проводят досуг, потому что всегда есть «дом культуры нашего комбината», место, где осуществляются знакомства, связи. Как и места, где люди получают медицинскую помощь, покупают продукты и т.д. Весь советский жизненный цикл был заключен в такие рамки. В этом же ряду находились пионерские и комсомольские организации, коммунистическая организация (КПСС) — не как идеологические образования, а как объединения людей, которые вдруг в одночасье исчезли. Общество лишилось установившихся сетей и связей, после чего ключевой вопрос о том, общество это или нет, остается дискуссионным. Имеется в виду, что постсоветские люди продолжали жить на одной территории, но утратили при этом основания для своей идентификации.

Мы говорим о событиях, которые произошли около тридцати лет назад. Произошла социальная катастрофа, при которой никто не погиб, не пролилась массово кровь, но при этом она предопределила очень серьезные последствия для российского общества сегодняшнего дня. Среди них не только утрата оснований для локальной идентичности, обнаружения себя в социальном пространстве, но и важные условия, касающиеся поиска своего места в социальном времени. Коммунистическая перспектива и для тех, кто в нее верил, и для тех, кто не верил, оказалась в одночасье утраченной. Те, кто сейчас верен КПРФ, больше не имеют в виду, что в будущем нас ожидает переход к коммунизму. Они не имеют образа будущего, как вообще его не имеет больше никто. Когда на смену утраченной коммунистической перспективе пришла условно новая демократическая, с точки зрения общественного здоровья это был очень важный переход. Люди поверили, что вскоре мы станем нормальной страной, войдем в европейскую семью народов, после чего будем дальше жить по-европейски. Однако спустя очень короткое время, приблизительно к середине 90-х годов, исчезло ощущение реальности и этой перспективы. Демократическое развитие России было скомпрометировано неудачными реформами, не то чтобы оно было совсем отменено, но как перспектива исчезло. Речь идет не о политических событиях, а о массовых представлениях. Будущее тогда перестало существовать. Это была вторая крупная фрустрация (после краха коммунистических иллюзий), на которую массовое сознание отреагировало совершенно не так, как представлялось ранее. Оказалось, что у россиян есть общее прошлое, есть настоящее, но при этом нет будущего, о котором можно подумать и помыслить.

Социолог Лев Гудков назвал это суровым выражением «аборт будущего». Жесткие слова не означают такого же жесткого ощущения проблемы самими людьми. Мы уже привыкли жить, не задавая себе вопросов о будущем и не давая ответов. Вопрос о будущем не задает себе никакая политическая сила, в том числе правящая. Социолог не может пройти мимо такого примечательного обстоятельства. Общество, у которого нет временного сознания, в некотором смысле дезориентировано. Мы говорим о публичном дискурсе. В рамках бытового дискурса люди прекрасно ориентируются в триаде времени прошлое–настоящее–будущее, рожают детей, берут кредиты — в этой части нет предмета для беспокойств.

Отсутствие чувства и образа общего будущего — важная черта нашего времени. Другая черта связана все с тем же коллапсом советской индустрии, в котором отчасти проявился общемировой тренд, но при этом в России деиндустриализация произошла по другим причинам и другими способами. На смену индустриальному обществу мы получили общество с сервисно-сырьевой экономикой, что также имело колоссальные социальные последствия.

Вдруг исчезла привычная старая категория труда. Мы уже упоминали важнейшее советское слово «трудящиеся». Обратите внимание, что мы его не слышали за последние годы почти ни разу, притом что в советское время это понятие было главной формой обращения власти к народу. В наши дни не только власть не говорит на этом языке — среди самих людей идентификация себя как трудящегося практически исчезла, а ведь это очень важно — быть человеком труда. Это одна из важнейших основ самоуважения. Потеря этого ресурса не нашла никакой замены. Работать в наши дни — это совсем не то, что раньше трудиться, это обычное рутинное определение себя. На смену понятию «трудящийся» в начале 90-х начало было приходить понимание себя как самостоятельного, самодеятельного индивида, который сам ставит себе цели, сам несет ответственность за свою судьбу. Теперь же, когда мы замечаем, как уменьшается число людей, готовых открыть собственное дело, мы на самом деле видим очередной акт постсоветской драмы. Потому что вместо перспективы стать самостоятельным человеком в свободном обществе опять предлагается перспектива стать частью чего-то, принадлежать чему-то, быть средством для чего-то внешнего человеку.

В этих обстоятельствах последних почти двадцати лет можно не считать феноменом так называемый рейтинг Путина. Что происходит с нацией или с народом, который на протяжении стольких лет одному и тому же лидеру оказывает высокое доверие на уровне 60–80%? Это феноменально. Если опустить тему личных заслуг Владимира Путина, выяснится, что обществу необходима консолидация такого вида. Почему? Потому что никаких других рамок, кроме принадлежности к чемуто великому (а это Россия, великая держава, символом которой является президент), у людей нет. Не будем умалять ни чувств, ни достоинства этих людей — а их чувства очень горячи, но разве не проблематично, что кроме этого людям не к чему себя причислить?

К этому состоянию общество адаптируется с трудом. Самый популярный ответ, который выбирают при опросах большинство россиян: «Жить трудно, но можно терпеть». Тут и проявляется известное долготерпение русского народа: наша жизнь нас не вполне удовлетворяет, но мы продолжим так существовать и не будем протестовать. Опросы показывают также, что о каком-либо серьезном протесте в обществе люди думают все меньше. Перед нами не реальный протест, а протест идеальный, лишь помышляемый.

Даже те, кто на предыдущих этапах истории имел надежды на другой курс развития страны, кто с интересом смотрел на то, что происходило в Украине, кто смотрел в 2011 году во время массовых протестов на Болотной и Сахарова, чья возьмет: Болотная или Кремль, сегодня разочарованы. Многие из них поначалу симпатизировали протестантам, но вскоре им показали, что всякий Майдан ведет к кровавым развязкам, к гражданской войне, что нынешняя власть способна присоединить Крым, не пролив ни капли крови. Это были очень сильные аргументы. В результате огромная часть общества (около 20 млн человек), очень важная и сильная, переменила свою лояльность и находится в последние годы под знаменами великой посткрымской державы Путина.

Мы уже говорили о том, что люди утратили рамки идентичности, которые им давало советское устройство. Говорить о гражданском обществе советского времени не представляется возможным. После краха советских рамок и структур и после того, как на их месте не возникло ничего нового взамен организованной советской социальности, появилось новое массовидное общество. Оно возникло далеко не так и не такое, как на Западе. Мало кто из социологов говорит о нем добрые слова. Внутри такого общества произошло разрушение базовых социальных ролей, в частности мужской роли как фундамента семьи.

Местом приложения «мужского» труда теперь оказалась преимущественно военно-силовая сфера. Когда мы видим, как много в стране охранников или силовиков, надо понимать, что это не только экономическая проблема, но и проявление гендерной драмы, умаления мужского начала. В обществе эта проблема частично компенсируется ростом силовых структур.

Отдельной драматической социальной темой оказалась судьба среднего класса. Существовал ли он в советское время или нет — вопрос дискуссионный. Мы обойдем его стороной. В постсоветское время начал быстро развиваться средний класс в его классических воплощениях. Это были новые самостоятельные хозяева, предприниматели, притом не те, на которых свалилась собственность, а те, кто сам поднимался, от земли, торгуя или производя, кто чувствовал себя хозяином. Это были люди с очень высокой самооценкой, они ни в чьей помощи не нуждались, все делали и сделали сами, включая самих себя.

С середины 90-х годов рост числа этих людей в стране остановился, с тех пор российский средний класс не растет. А тот формально определяемый класс, который образовался, растет, если измерять его по уровню потребления. Продажа автомобилей и прочих атрибутов среднего класса росла и растет. Кто же эти потребители? В основном «служивые люди», чиновничество, которое увеличивается в путинскую эпоху численно и занимает все больше социального пространства. У них особый вид занятости, особый род деятельности, без прямой связи между усилиями и вознаграждением: их труд и его оплата зависят от места в иерархии и от конъюнктуры на рынках нефти и газа. Там нет места для отношения человека к труду, нет места для трудовой этики, но при этом есть другая мощная этическая составляющая: эти люди осознают себя на службе у государства, они себя называют государственными людьми, или даже государевыми (понятна игра слов).

Обратимся вновь к историческому значению присоединения Крыма. Оно состоит в том, что народ большой страны, почти 150-миллионный, получил основания для подтверждения статуса, единственно, как он думает, подобающего для России в мире, — статуса великой державы.

По мнению россиян, великая держава может и должна вести себя так же, как ведет себя другая, несомненно, великая держава — США. США — великая держава, американцы делают буквально, что хотят: хотят — бомбят Югославию, хотят — устраивают еще что-то. Если и мы будем вести себя так же, мы докажем себе и всем, что мы — тоже великая держава. В этом смысле руководитель страны, дав согласие на присоединение Крыма, совершил действие, в полной мере совпадающее с помыслами десятков миллионов людей. Мы поступили так, как мы хотели, мы Америку не спросили. Возможно, в подобном дискурсе много детского, но ничего не поделаешь. Если Петр поднял Россию на дыбы, то Путин снова возвел ее на пьедестал величия.

С марта 2014 года по сегодняшний день за присоединение Крыма к России выступают почти 75% опрошенных граждан — эта доля стабильнее рейтинга Путина. Компромисс не принимается. Санкции Запада — мера, с точки зрения россиян, неадекватная; ради снятия санкций 67% наших граждан не откажутся от великодержавной политики. Только 22% готовы пойти на компромисс: коррекция политики в обмен на отмену санкций.

В таких обстоятельствах необходимо ощущение, что страна окружена врагами, и такое ощущение вполне сложилось. Надо сказать, что оно не всегда было столь очевидно. В 1989 году последствия падения Берлинской стены дезориентировали россиян. Вдруг показалось, что врагов у нас больше нет, что наш враг убежал или исчез. Но с некоторых пор восстановилась привычная ситуация. Страна переживает не лучшие времена своей до- и послесоветской истории отношений с партнерами за рубежом. По разным причинам и с разной степенью взаимной неприязни. И что же? А ничего. Жить в изоляции и даже в блокаде оказывается вполне комфортно. Легкость, с которой обратились к риторике холодной войны активно или пассивно не только люди старшего поколения, но и их дети и внуки, которые про президентов Трумэна и Аденауэра даже не слышали, показывает, насколько это просто и при этом легкопереносимо.

Гражданского общества в его классическом понимании наши опросы не обнаруживают. Людей, которые соответствуют жестким гражданским критериям примерно 2–3% населения, не больше. Они есть, но на капиллярном уровне, они всегда существовали и существуют до сих пор. Именно на них направлен закон об НКО — иностранных агентах. Когда Левада-Центр попал в реестр иностранных агентов, у него был порядковый номер 141. Гораздо более ощутимо гражданское общество в Интернете. Интернет — держава, которая гораздо шире, чем любая отдельная страна, новая мировая держава, в которой можно найти все, что хочешь. При этом россияне живут в нем как анонимы. Быть там, участвовать в разных инициативах, но при этом быть невидимыми для властей — в этом большое преимущество Интернета. Возникает, однако, вопрос: эти люди только там и только так и могут существовать? Нет, порой они выходили в офлайн, когда случалась какая-то большая беда: наводнения, пожары, болезни детей, а сейчас — мусорные свалки. Когда наступает состояние, при котором все равно, что сделает власть, потому что случилось большое несчастье, люди выходят, это становится основой кратковременных гражданских объединений, но большого эффекта от этого пока нет.

Существует еще одна форма гражданского общества. Те, кому приходилось участвовать в массовых выступлениях (Болотная и т.п.), знают, что внутри этих сообществ существует гражданское общество в его классической форме. Проявляются солидарность, равенство, демократические способы решения всех вопросов. Но заметим, что в российских условиях эти формы недолговечны: часы, дни, недели. Эти же люди быстро выходят из сообществ, и социальные связи прекращаются.

Не развилось чувство гражданственности. Притом что ответственность за происходящее в своем личном доме, как показывает наш опрос, высокая, около 70%, ответственность за положение дел в стране чувствуют единицы процентов. За дом отвечает ЖКХ, за город — другие люди, а за страну — сами знаете кто.

Исследования последнего времени показывают, что российское общество не возражает против закрепления страны на позициях торговца нефтью и оружием, ведущей холодную войну со своими геополитическими соперниками. Оно не видит и альтернативы авторитарному политическому строю внутри страны, хотя негодует против коррупции и произвола чиновников, роста цен и ухудшения состояния среды. Предложенные ранее проекты перехода на путь свободного демократического общества требуют радикального пересмотра и обновления, чтобы завоевать поддержку общества в том его состоянии, которое существует сегодня, и особенно в том, какое будет завтра.

Будущее российского общественного и государственного развития требует научного и общественного обсуждения четырех основных вопросов. Какую роль и место может найти Россия в международном разделении труда? Может ли кардинально измениться характер политического режима при существующем руководстве? Может ли значительно измениться характер режима при возможных персональных изменениях в руководстве, или же правящие сегодня элиты этого не допустят? Есть ли в российском обществе крупные и влиятельные социальные силы, заинтересованные в смене социального и политического строя, какие это силы и какой строй они хотели бы установить на место нынешнего?