Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

№ 2 (55) 2011

О «спящей» федерации, церкви и национализме

Андрей Захаров, редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре»

В последнее десятилетие российский федерализм, входящий, кстати, в число конституционных устоев нашего государства, ничем не напоминал о себе. Он продолжал влачить тихое и незаметное существование, не интересуя ни политиков, ни ученых, ни тем более российский электорат. О нем не считают возможным вспоминать даже немногочисленные (и неизменно держащиеся в рамках политических приличий) критики нынешнего режима — в лице, скажем, сотрудников Института современного развития или Общероссийской демократической партии «Яблоко». Такое молчание позволяет предположить, что наши оппозиционеры вполне единодушны с властями, считая, что федеративная система для нынешней России не актуальна.

Проблема, однако, заключается в том, что «усыпленные», но при этом не упраздняемые политические институты имеют обыкновение просыпаться. Неизбежность подобного развития событий в отношении отечественного федерализма я уже пытался обосновать в другом месте* и поэтому здесь остановлюсь лишь на дополнительном обстоятельстве, весьма важном, но не затронутом ранее. Описывая грядущее пробуждение российского федерализма, недостаточно ограничиваться констатациями того, что оно произойдет в контексте, определяемом упадком центральной власти, отсутствием отлаженной партийной системы и немощью гражданского общества. Картина окажется еще более сложной из-за того, что реанимация «заснувшей» федеративной модели, скорее всего, совпадет по времени с превращением русского национализма в серьезную и, главное, вполне легитимную политическую силу.

Сегодня националистическая идеология все более ощутимо выступает естественным оформлением авторитарного режима, сложившегося в стране. Причины, объясняющие это явление, разнообразны, многочисленны и многократно описаны. Мне же, исходя из замысла этого небольшого текста, хотелось бы подчеркнуть следующее: политическое самовыражение, ставшее для российских граждан малодоступной роскошью, все чаще, к сожалению, находит понятный, легальный, безопасный выход именно в национализме, причем как пассивном, так и активном. Более того, вряд ли можно считать случайностью то обстоятельство, что обострение «русского» национального чувства фиксируется на фоне экспансии православия во всех областях социальной жизни.

В исследованиях, которые были посвящены «теологии освобождения», не так давно сотрясавшей Латинскую Америку, рутинно отмечалось, что в 1960–1980-е годы католический приход оставался безальтернативным центром политической, социальной и культурной жизни на континенте, потому что все прочие центры громились, подавлялись, преследовались военными диктатурами*. (В этом отношении единственным конкурентом церковников выступала организованная преступность.) Даже приняв во внимание глубину исторических корней латиноамериканского католицизма, можно предположить, что престиж церковной трибуны в то время в силу указанного обстоятельства был, вероятно, несколько выше того естественного уровня, который наблюдался бы в нормальных, то есть демократических условиях. По моему мнению, нечто подобное наблюдается сейчас и в России: православные приходы пополняют ряды своей паствы среди прочего и за счет тех людей, которые хотят расширения собственной социализации, но не могут добиться этого посредством политического протеста, профсоюзной активности, гражданской работы. Когда больше идти некуда, идут в церковь.

Вплетение этой темы в анализ перспектив нашей федеративной государственности не столь странно, как может показаться на первый взгляд. Оно объясняется тем, что Русская православная церковь в силу особенностей своей истории всегда была институцией, мягко говоря, не чуждой национализму. Такое положение вещей во многом обусловлено ее организационной спецификой. В то время как католическая церковь есть церковь вселенская, объемлющая весь мир и проповедующая Христа всем народам и странам, православие организовано по принципу автокефалии, предполагающему наличие нескольких почти полностью самостоятельных православных церквей. Что влечет за собой такая территориальная раздробленность? Можно предположить, что за ней, прежде всего, стоят особые отношения с государственной властью: духовное попечение церкви осуществляется на той же территории, на какой то или иное государство — например, Румыния, Греция или Россия — реализует свой суверенитет. Но когда государство и церковь осваивают, пусть по-своему, один и тот же участок земного пространства, им волей-неволей приходится действовать рука об руку. Католицизм с его принципом «двух мечей», один из которых резервируется за властью светской, а другой за властью духовной, никогда не знал того пиетета перед государством, который православная церковь практиковала еще во времена Византийской империи. Симфоническое братание с политическим истеблишментом, присущее православию на протяжении всей его истории, благополучно сохранилось до сегодняшнего дня. Между прочим, именно столь трепетным отношением церковной иерархии к престолу земному объясняется, в частности, тот факт, что ни в одной из стран православной традиции в коммунистический период не возникло масштабных движений протеста, требовавших упразднить диктатуру. Народные волнения, направленные против коммунистических режимов, происходили только в странах западной христианской традиции — так было и в 1956-м, и в 1968-м, и в начале 1980-х годов*.

Разумеется, государственная власть, особенно такая слабая, как нынешняя российская, склонна подыгрывать этому церковному обожанию, поскольку видит в нем несомненную выгоду. В выступлениях государственных руководителей Российской Федерации навязчивое подчеркивание культурного и социального значения православия в последнее время все жестче подкрепляется провозглашением нерасторжимой связи церкви с российской государственностью и русской историей. Разумеется, подобные взгляды сомнительны не только с точки зрения действующей Конституции, согласно которой Россия является светским государством, но и в плане некоторого небрежения иными конфессиями, действующими на территории страны. (Я уже не говорю о том, что совершенно забытым племенем при таком подходе оказываются агностики — люди, вообще обособившиеся от религии или сомневающиеся, большинству из которых не хочется, чтобы государство наставляло их, во что и как верить.) Тем не менее итогом трогательного единения, бегло описанного выше, стал запуск в последние годы державно-православного проекта, при помощи которого Русская православная церковь пытается ответить на вызовы глобализации, а нынешний политический режим желает упрочить собственную социальную базу*. В этом проекте можно выделить две составляющие, равновесные и созвучные друг другу: во-первых, державно-религиозный мессианизм, а во-вторых, отрицание универсального прочтения общечеловеческих ценностей. Причем одно накрепко связано с другим, поскольку если мы не такие как все, а ценности наши оригинальны и самобытны, то и всемирно-историческая миссия нашей страны несравнима ни с какой другой.

Консолидированные усилия государственных и церковных властей, реализуемые на фоне «замораживания» почти всех доступных независимо мыслящему гражданину форм политической самореализации, заметно преобразуют российскую политическую палитру. Поощрение национальной возбужденности, молчаливое или гласное, выплескивается на улицы российских столиц, а эти эксцессы, в свою очередь, вызывают неадекватно бурную реакцию в национальных республиках. По всей видимости, в скором времени великорусский национализм, заручившийся условной поддержкой со стороны режима и безусловным пониманием со стороны большинства избирателей, основательно перетряхнет российскую политическую сцену. Ситуация ближайших нескольких лет заставит, как мне представляется, вспомнить о последних годах Советского Союза, когда коммунистическую империю солидарно сокрушали национальные движения в союзных республиках, настаивавшие на подлинном «самоопределении», и сражавшаяся с коммунизмом либеральная общественность, видевшая в обитателях Средней Азии и Кавказа ненужную обузу, которая лишь мешает утверждению подлинно демократического порядка. Уже сегодня, кстати, великорусский дискурс правящей группы начинает неожиданным, но закономерным образом перекликаться с либеральными новациями, согласно которым Россия должна быть переосмыслена как «национальное русское государство», готовое расстаться с полученной по наследству мини-империей ради торжества демократии. Демократический образ правления, по этой логике, есть удел исключительно наций-государств, и, если отечественный политический класс не поймет этого, так и не решившись затем на болезненные практические шаги, нам будет совсем плохо. «Мы вновь окажемся перед дилеммой — либо распад мини-империи и новое “умаление” России, либо новый отказ от демократии, подавление сепаратизма и построение еще одной “властной вертикали”, в очередной раз загоняющей хаос вглубь»*. Рискну предположить, что в ближайшие годы подобные программы будут стяжать все больше сторонников.

Но чем же такой поворот событий обернется для российского федерализма? Он, скорее всего, резко обострит национально-территориальную политическую игру, которая развернется в стране после свертывания авторитарного режима. Нерусские националисты, которые возобладают в республиках, получат в качестве партнеров по федеративному торгу русских националистов, которые, с большой вероятностью, по итогам краткого периода «контролируемого хаоса», неизменно сопутствующего перестройкам, утвердятся в Кремле. По-видимому, федеративный торг между ними, по крайней мере на первых порах, будет нерегламентированным. Но для федеративного союза нет ничего более опасного, чем это. Недостаточная институционализация торга, то есть отсутствие четких правил того, что и как можно обсуждать, превращает его в дебаты без берегов, в ходе которых, теоретически, под сомнение может быть поставлен любой аспект федеративного дизайна — вплоть до целесообразности самого сохранения союза**. С одной стороны, республики, поддержанные, по-видимому, и некоторыми русскими территориями, будут использовать любую возможность для ослабления федерального центра, прекрасно понимая, что, как только федеративная сделка будет подтверждена и ситуация начнет стабилизироваться, Москва попытается забрать все авансы назад. С другой стороны, русская националистическая альтернатива в центре может развиваться в двух направлениях, соответственно представляя субъектам торга один из альтернативных сценариев: очередное издание имперского государства, украшенного атрибутами федерации (в случае доминирования националистов-консерваторов) или же цивилизованный развод в отношении как минимум приграничных республик (в случае прихода националистов-либералов). Поскольку в ходе нового переговорного процесса элитам национальных республик придется опираться на негативный опыт федеративных моделей советского и путинского периодов, вполне допустимо предположить их крайнюю неуступчивость и агрессивность в отношении партнеров. Но, вовлекая центр в дискуссию, касающуюся самих оснований федераций, они сильно рискуют, ибо и в рядах русской политической элиты предыдущее знакомство с федерализмом оставило горькие чувства. В результате федерация в России, которая долгое время считалась чем-то привычным и неизбежным, вдруг перестанет устраивать всех. И вот тогда ей точно не выжить. Про сопутствующие такому краху социальные, экономические, военные катастрофы я здесь просто не говорю.

Разумеется, все вышеизложенное есть всего лишь прогноз, в основе которого лежат несколько предпосылок. Во-первых, в правовом отношении Россия остается федеративным государством, несмотря на «сон» федерации de facto. Во-вторых, национальный вопрос в России не решен, поскольку политическая нация в стране по-прежнему отсутствует. В-третьих, попытка государственной власти в союзе с православной церковью сформировать и предложить россиянам консолидирующие и объединяющие ценности поощряют националистические чувства и настроения. Наконец, в-четвертых, кризис авторитарной государственности, вызванный ее неэффективностью, в обозримом будущем спровоцирует новую перестройку. Впрочем, как хорошо известно, прогнозы, даже вполне убедительные, сбываются далеко не всегда.

Сент Клер Семин. Посол. 1987Сент Клер Семин. Мы — францисканцы. 1986