Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

№ 2 (55) 2011

Доверие: деньги, рынок и общество

Джеффри Хоскинг, профессор Школы славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета

Вся наша западная экономическая наука на неверном пути. Она — дитя устаревшего научного мышления XIX века. Oна исходит из узкого и вводящего в заблуждение представления о человеке: что он прежде всего индивид, что его мотивируeт только материальный интерес, что он принимает решения исходя из рациональных соображений и обладает надежной информацией. По мнению западных экономистов, человеческое общество — это рынок, который эффективно распределяет ресурсы, поскольку хорошо взвешивает риски, склонен к равновесию и поэтому исправляет все временные отклонения от нормы.

Все эти постулаты неверны, как показал недавний экономический кризис, разразившийся именно в тех двух странах, где экономисты и правительства особенно полагались на эффективность рыночных механизмов: США и Британия. Кризис показал, что рынок из рук вон плохо оценивает риски, распределяет ресурсы неэффективно и к тому же несправедливо и, если государство его не сдерживает, усиливает отклонения от нормы и приводит к разрушительному неравновесию компонентов социально-экономической среды. Нерегулируемый рынок подвержен взлетам и падениям, которые всегда оставляют за собой много жертв, а подчас порождают войны.

Oткуда ведет начало эта порочная теория? Ее отец — Адам Смит, но неверно понятый Адам Смит. В своей книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776 г.) он зaпустил в оборот роковое понятие: «невидимая рука рынка». Суть этого понятия в следующем: когда предприниматель использует свой капитал в собственных интересах, он будто бы «невидимой рукой» способствует общемy благу. Но дело в том, что Смит нигде не объяснил, как действует механизм этой пресловутой руки, каким волшебным образом корыстные действия превращаются в благодетельные. К тому же это понятие плохо сочетается с общими воззрениями Смита. Он подозрительно относился к бизнесменам, полагая, что, как только они встречаются, они вступают в «заговор против общества».

Да и первый его большой труд «Теория нравственных чувств» (1759 г.) тоже противоречит понятию невидимой руки. Он пытался в нем опровергнуть теорию своего предшественника Томаса Гоббса, считавшего, что только всесильное государство — «левиафан» — может обеспечить социальный мир. Смит утверждал, что гармоническое общество вполне может функционировать без «левиафана», так как у людей есть врожденное нравственное чутье, которое побуждает их сочувствовать равным в несчастье, поддерживать их и оказывать помощь. По его теории, мы все имеем внутри себя некоего «наблюдателя», который нам помогает видеть себя как бы со стороны, судить о себе, как судил бы о нас посторонний человек.

Но как примирить нравственное чувство с корыстолюбием? На этот вопрос Смит нигде ответа не дает.

Тем не менее хочу попытаться реабилитировать Смита. Мне кажется, есть возможность восполнить тот пробел в его взглядах, на который я указал. Вот как я бы это сделал. Смит постоянно подчеркивал взаимозависимость людей. Никто не может сам производить все, что нужно для нормальной жизни, по крайней мере на уровне выше примитивного. Поэтому мы никуда не денемся: мы все время обмениваем товары и услуги друг с другом. Смит формулирует это так: «Дайте мне то, что мне нужно, и вы получите то, что вам нужно». Так, по его словам, было с самого начала человеческой истории, и так мы поступаем сегодня.

То есть реальность любого общества — торговля. Но для торговли необходимы как минимум двое, и они должны хоть минимально доверять друг другу. Строить торговлю на постояннo ожидаемом обманe невозможно. Покупатель должен верить, что он получит надежный товар или услугу, иначе откажется от сделки. Тем более, что часто он не может оценить качество предлагаемого товара или же его недостатки проявятся намного позже, когда уже будет нельзя исправить сделку, не прибегая к специальным процедурам. Поэтому продавец всегда должен показывать себя с лучшей стороны, выступать честным и надежным партнером, которому можно доверять.

Еще один элемент входит практически во все сделки и укрепляет доверие — деньги. Деньги являются самой лучшей гарантией в торговле. Они появились очень рано в человеческой истории, и попытки их отменить всегда кончались плачевно — как это было в ранние годы Советского Союза. Они принимали разные формы в разные времена: ракушки, камни, шкуры, рулоны сукна, потом монеты, потом бумаги, а сегодня еще и электронные цифры на компьютерных экранах. Все эти формы имеют одно общeе: им доверяют.

Почему им доверяют? На этот вопрос пытался ответить немецкий социолог Георг Зиммель, который сто лет тому назад написал самое исчерпывающее исследование о деньгах. Он полагал, что люди oбычнo склонны доверять друг другу; это будто бы врожденное свойство человека. Если бы это было не так, то общество не могло бы существовать вообще. Функция денег — фиксировать это человеческое качество и делать его экономически эффективным. Деньги словно материализуют нашу естественную склонность к доверию, превращают ее в экономический рычаг.

Но человеческое доверие не неисчерпаемо. Деньги более эффективны, когда их гарантирует надежное и сильное государство. Поэтому монеты обычно носят символ этого государства. В древней Греции на афинских монетах был образ совы, на эфесских — образ пчелы, коринфских — образ крылатого коня. Римские монеты носили портрет императора. Византийские тоже, а во времена иконоборчества — простой крест. На монетах Аббасидского халифата стояла надпись «Нет бога, кроме Бога», a на сегодняшних американских долларах стоят слова «На Бога уповаем» (In God we trust). Во всех случаях выбирают образ, который особенно внушает доверие.

Деньги дают нам возможность обмениваться товарами и услугами с людьми, которых мы не знаем, которых, вероятно, никогда больше не увидим и которым мы не имеем другого основания доверять. Экономический историк Найэлл Фергюсон характеризует деньги то как «портативную (удобную) власть», то как «зарегистрированное доверие». Oбе трактовки, конечно, верны, но преимущество имеет доверие. Если люди не доверяют деньгам, то они не имеют власти, как это происходит во время гиперинфляции: тогда люди находят другие способы обмениваться товарами и услугами. Но эти способы всегда менее удобны и менеe продуктивны. В таких условиях вся экономика хромает, свертывается, идет на убыль. Те, кто пережил 90-е годы в России, хорошо знают это. Согласно лингвистической теории Ноама Хомского, грамматика любого языка содержит «глубинную структуру», свойственную всем языкам. Изучая ее, мы можем отчетливее выявить своеобразные черты грамматики любого языка. Так же обстоит дело и с доверием. Доверие — часть «глубинной структуры» любого общества. Оно объясняет в значительной степени особенности нашего социального поведения и помогает выявить специфические черты любой социальной структуры. Чтобы понять, как работает общество, полезно знать, кто кому доверяет или не доверяет и почему. А также — насколько высок или низок уровень общего доверия: доверяют ли люди в общем своим согражданам?

Но можно спросить: почему нам вообще нужно доверие? Дело в том, что мир слишком сложный, чтобы его можно было полностью познать, адекватно взвешивать все необходимые факторы для принятия какого-либо решения. Мы всегда упрощаем, воспринимая мир по каким-то своим обычным интеллектуальным или эмоциональным схемам, в которых большую роль играет доверие — к людям или к судьбе. В любой ситуации в жизни остается много неизвестного, и тогда нам помогает доверие, то, что мы не оцениваем, а на что сознательно полагаемся по внутреннему чувству. Обычно доверие — дело привычки. Мы не сознаем, что доверяем. Только когда происходит серьезный кризис, мы замечаем вдруг, что доверяли не тому, чему было нужно. Классический пример: крах банка. Люди, не особенно думая, несут свои деньги в банк, так как это надежнее, чем хранить их под матрацем. Для большинства из нас это неосознанноe довериe, так как только эксперты внимательно следят за движениями фондов во всех банках. Мы не имеем ни времени, ни необходимой экспертизы, чтобы делать это самим. Поэтому мы доверяем профессионалам. Но вдруг узнаем, что наш банк оказался в трудном положении. Мы бросаемся туда забирать свои сбережения, пока еще можно. Если все другие вкладчики поступают так же, банк обречен. Недоверие рождает недоверие. Это — порочный круг, самоосуществляющееся пророчество.

Этот пример указывает на одно важное свойство доверия: мы обычно доверяем дольше, чем должны были бы. Но если уж теряем доверие, то это — процесс крутой и стремительный. Эта особенность объясняет наше экономическое поведение куда лучше, чем теория рационального выбора, столь любимая экономистами. В нерегулируемом капитализме чередуются подъемы и падения. Подъем начинается с того, что появляются новые возможности для инвесторов: то ли конец какой-нибудь войны, то ли новая перспективная техника, то ли открытие нового рынка. Инвесторы ищут возможности вкладывать средства туда, где видят перспективу обогащения. Банкиры спешат им на помощь, так как таким образом они зарабатывают на жизнь. Цена акций компаний стремительно растет. Спекулянты берут деньги взаймы, чтобы купить большое количество таких акций, рассчитывая на сверхприбыли. Доверие очень заразительно: возникает своего рода лихорадка, в которой инвесторы бегут наперегонки друг за другом, не желая остаться без своей доли пирога.

Но вдруг какое-то событие, или просто слух, порождает первые сомнения: что-то тут не то. Один-два инвестора решают, что цена акций слишком высока, она не окупает риска, и переключаются с покупки на продажу. Оказывается, что недоверие так же заразительно, как доверие. Начинается паника, которая подогревает сама себя. Цена акций стремительно падает. Инвесторы судорожно продают активы, не утруждая себя дополнительным анализом, так как любое промедление чревато еще более крупными потерями. Те, кто во время бума влез в большие долги, чтобы покупать акции, теперь прогорают; фирмы банкротятся, банки валятся.

Чтобы понять, насколько сегодня мы передаем наше доверие деньгам, надо подумать, как мы справляемся с риском. Разумеется, не так, как справлялись с рисками неурожая, эпидемий, разбоя, мелких и крупных войн в средневековой Европе, когда это были обычные явления. И люди искали защиту и помощь в первую очередь в семье, у соседей, в сельской или городской общине, в надежде, что они помогут в трудную минуту. Взаимность — хорошая основа для доверия. И мы бы тоже проявляли тогда верность местному властному человеку, барону или землевладельцу, кто мог бы нас защищать физически. Работали бы на него, чтобы он обеспечил нас землей и, может быть, кормил в случае неурожая. Или может быть, скорее всего, доверились бы церкви или монастырю, то есть Богу. Регулярно молились бы, участвовали в процессиях, обрядах, моля Бога о дожде. Mы ходили бы на поклонение какой-нибудь святыне, иконе, молясь о ниспослании помощи нашей семье.

А сегодня? Чтобы справиться с всевозможными бедами, мы гораздо больше доверяемся финансовым институтам, чем Богу или местной общине. Храним деньги в банке, платим взносы в страховыe или пенсионныe кассы. В худшем же случае рассчитываем на помощь от государственного социального обеспечения.

Зaметьте: все эти способы справиться с риском связаны с изначальной природой денег как источника доверия.

Чтобы деньги могли успешно играть свою роль как олицетворение доверия, необходимо, чтобы финансовые институты были способны обеспечивать эту функцию. Но за последние 20–30 лет именно это правило нарушали самые уважаемые западные финансовые институты, особенно в США и Великобритании. Oни, наоборот, злоупотребляли доверием и поощряли легкомысленное и неуместное доверие. В 80-е годы их операции были в значительной мере освобoждены от государственного регулирования. Страховые общества и пенсионные фонды стали вкладывать свои деньги (то есть наши деньги) в фондовые рынки во всем мире. Банки и финансовые институты в свою очередь спешили им помочь, так как таким образом могли нажить большие прибыли. Отсюда произошла стремительная глобализация всей экономики, последствия которой мы все ощущаем.

С помощью этих финансовых операций возникли новые «теневые банки» — хеджевые фонды и т. п., которые инвестировали деньги исключительно очень богатых людей. Их операции были скрыты от публики и даже от государственных регуляторов. Они занимали колоссальные суммы, чтобы инвестировать средства и покупать фирмы: соотношение заимствованных сумм с размером основного капитала нередко достигало 30 к одному или даже 50 к одному. Эти теневые банки ездили, так сказать, зайцем, они искусственно раздували финансовые потоки, нисколько не заботясь об экономических и социальных последствиях своих действий. Вместе с крупными банками они пустились в рискованные операции по выпуску ценных бумаг под будущие поступления. Мало кто точно рассчитывал ценность этих новых пакетов; в основном покупатели принимали их на веру, то есть запросто доверяли их создателям. Все были убеждены, что рынок хорошо оценивает риски и склонен к равновесию.

В конечном счете эти инвестиции оказались ненадежными и не заслуживающими доверия. Они питались от все возрастающих долгов, то есть от возрастающего кредита, то есть доверия на основах, не заслуживающих доверия. Экономический рост на такой основе был в значительной мере обманчивым: это был рост сегодня, оплаченный надеждой на рост завтра. Когда, наконец, эта надежда оказалась иллюзорной, весь карточный домик вдруг рухнул.

В Британии в 2007 году лопнул первый пузырь, вызвавший панику вокруг строительного общества Northern Rock. Вкладчики тут же бросились в местные филиалы этого общества забирать свои сбережения. Это была первая банковская паника в Британии с 1866 года. Госказна должна была срочно вмешаться, чтобы выкупить акции общества и гарантировать его сбережения, — довольно дорогое удовольствие.

В следующем году было еще хуже: 3 из 5 крупнейших финансовых домов США тоже рухнули или были принудительно выкуплены с государственной помощью. Крупные автомобильные фирмы «Дженерал моторс» и «Крайслер» обанкротились и были спасены только огромной государственной субсидией. То же самое случилось с крупнейшей страховой компанией мира «АИГ» и с двумя крупнейшими ипотечными институтами, «Фредди Мак» и «Фанни Мэй». Республиканское правительство Штатов, яростный приверженец свободного рынка, было вынуждено в сущности национализировать самые масштабные финансовые учреждения в стране.

Последствия этой катастрофы все еще сказываются во всем мире, в том числе и в России, но особенно на Западе. Многие западные страны оказались по горло в долгах. Их правительства находятся в незавидном положении. Если они не сократят госрасходы, то их долги будут расти, а если сократят, то ослабя экономику и социальную сферу страны. Из этой дилеммы нелегко найти выход. Одно мне кажется ясным: наши усилия должны быть направлены на одну главную цель: восстановить доверие. И не любое доверие, а доверие к тому, чего оно достойно. В этом, мне кажется, настоящий смысл смитовской «невидимой руки рынка».

Как этого достичь — дело каждой страны. Тут Запад — не образец, наоборот. В основном сегодня западные общества, несмотря на недавний печальный опыт, продолжают жить в иллюзорном мире возрастающего потребления и всесильных финансовых институтов. Это ложный путь, который чреват еще одним крахом. Государственный социализм — тоже ложный путь. Как мы знаем по истории СССР, он создает недоверие в еще больших размерах, чем нерегулируемый рынок.

Главный принцип здесь — создание политических, социальных и экономических институтов, которым можно в полном смысле слова доверять — всегда с учетом особенностей каждой страны. Как это делать в России — не смеет вам советовать кающийся западный обозреватель.

Макс Эрнст. И бабочки начинают петь. 1929