Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Россия и Запад

Власть и общество

Закон и право

Регионы России

Точка зрения

Личный опыт

Из отечественных изданий

Наш анонс

Nota bene

№ 3 (56) 2011

Власть против общественной пользы

Пьер Розанваллон , профессор, руководитель научно-исследовательского сектора Высшей школы социальных наук, преподаватель новой и новейшей истории в «Коллеж де Франс»
В рамках семинара, прошедшего в октябре 2011 года во Франции, со слушателями Школы встретился ее давний эксперт Пьер Розанваллон — профессор, руководитель научно-исследовательского сектора Высшей школы социальных наук, преподаватель новой и новейшей истории в «Коллеж де Франс», автор 15 книг, одна из которых — «Новый социальный вопрос. Переосмысливая государство всеобщего благосостояния» — была издана Школой в 1997 году. Во время встречи П. Розанваллон рассказал о двух своих книгах, посвященных проблемам демократии, «Lacontre-démocratie» (Контрдемократия) и «Lal’égitimité démocratique» (Демократическая легитимность), которые вышли в свет в 2006–2008 гг. Школа предполагает издать эти книги на русском языке в следующем году.

Ниже мы публикуем с разрешения П. Розанваллона интервью с ним главного редактора газеты «Le Mond» Жерара Куртуа Le саас Mond», 21.IX.2009).

 

— В своей книге «Контрдемократия» вы анализируете нарушение связей между легитимностью правящих элит и доверием к ним граждан. Подтверждается ли такое серьезное расхождение событиями, происходящими во Франции в последние годы?

Да, степень недоверия возрастает, прежде всего по причинам структурного характера. Во-первых, доверие можно определить как способность предугадать поведение субъекта в будущем. Когда мы жили в политическом мире, опиравшемся на систему крупных партий и выверенных программ, когда дискуссия велась с помощью четко сформулированных деклараций, политическое будущее было относительно предсказуемым. Сегодня мы оказались в мире, который скорее зависит от прихоти отдельных личностей. Это полностью меняет функционирование института доверия, то есть предсказуемости.

Второй момент заключается в том, что в нашу эпоху — эпоху новой промышленной революции и глобализации — мир оказался более нестабильным, более подвижным, более туманным, а значит — более тревожным. Опасность усилилась из-за начавшегося два года назад финансово-экономического кризиса. Все это оказывает влияние и на серьезные решения в экономической и политической области, и на выбор отдельного человека. Таким образом, мы сегодня живем в мире, где больше угроз и меньше регламентирующих факторов.

 

— Такова ситуация во всех демократических странах. А как конкретно обстоит дело во Франции?

— Существует вторая причина недоверия, более специфичная для мира политики: расхождение между демократией действия и демократией выбора. Цель демократии выбора — выбрать одного и изгнать другого, ибо выборы — это не только голосование «за» кого-то, но и «против». В разных странах такая система действует более или менее успешно. В этом плане президентские выборы 2007 года во Франции были удачным примером демократии выбора: контраст между личностями кандидатов, их имиджем и программами был достаточно ярким, и у избирателя складывалось впечатление, что выбирать между ними имеет смысл. Для каждого кандидата также был характерен специфический язык, специфические проекты.

Но демократия действия — явление другого порядка. И язык у нее должен быть иным. Демократия выбора основана на воле к победе и близости к избирателю, демократия действия, напротив, отличается сложностью структуры и предполагает наличие вынужденных ограничений. Для предвыборной риторики характерны фразы вроде «Yes, wecan», попытки убедить избирателя, что с помощью политики можно многого достичь. В действиях нужно быть большим реалистом; следует признавать, что с помощью политики можно достичь гораздо меньшего. Немедленные результаты демократия действия приносит лишь при назначении определенных людей на ключевые посты в госаппарате — это, как известно, является прерогативой президента Франции. Но в остальных вопросах все уже не так просто.

 

— Если оставить в стороне риторику, можно ли сказать, что все это оказывает влияние на способ управления страной?

— Демократия выборов делает ставку на олицетворение идей конкретным человеком, воплощение их в личности, на упрощение понятий. Она поляризует общество. Демократия действия, регулирующая демократия функционирует на совершенно иных началах. Для ее функционирования необходимо согласиться с увеличением количества консультативных и контрольных инстанций, признать, что возникающие вопросы не имеют однозначного ответа, а социальные связи сложны и запутанны. Во французских же госучреждениях сложилась специфическая обстановка: усиливающаяся президентская власть стремится единолично воплощать некие идеи, при этом социум еще более поляризуется. Тем самым власть автоматически порождает рост недоверия в обществе и упадок чувства гражданственности.

Такие тенденции проявились и в конституционном законодательстве. С одной стороны, расширение полномочий парламента и прав граждан, особенно в области оспаривания конституционности тех или иных актов, вроде бы создают впечатление расширения правового поля. Но это лишь реверансы в сторону либеральной демократии. С другой стороны, власть продолжает укреплять принцип мажоритарности: руководители государственных СМИ назначаются единоличным решением, обществу навязывается определенное понимание роли прокуратуры.

Суть демократии, по версии Саркози, заключается в следующем: «Меня избрали — значит я воплощаю волю общества». На мой взгляд, вряд ли можно согласиться с таким утверждением. Одной из проблем нынешнего способа управления государством как раз и является продвижение в массы подобного — весьма опасного — определения демократии, которое, как мне представляется, в некоторых аспектах сближается с путинской теорией «суверенной демократии» либо отсылает нас к политической философии Второй империи Наполеона III, где власти пытались опереться на выраженную в ходе плебисцита «волю масс», чтобы представить себя единственным выразителем идеи общественной пользы. В демократическом же обществе никто не может претендовать на узурпацию понятия общественной пользы, никто не может в одиночку олицетворять волю общества.

 

Значит, следует разделять два типа легитимности?

— Безусловно. Философия демократии не предполагает принципиального различия между процедурной легитимностью, приобретаемой через выборы, и содержательной легитимностью — легитимностью действий. Результаты выборов придают легитимный характер правлению в течение определенного срока полномочий — и это разумная система, не позволяющая руководителю стать заложником «демократии мнений». Но легитимность создается также характером принимаемых решений. Вот этого и не признает нынешняя президентская власть во Франции: ее представители постоянно путают легитимность назначения с легитимностью решений. И в этом заключается огромная ошибка: легитимность не есть просто статус, приобретаемый навсегда, она является качеством, которое должно подтверждаться практикой, постоянно строиться заново.

Такая ошибка сегодня бросает тень на функционирование демократических институтов Франции в целом. Правда, за пределами президентской ветви власти существуют регулирующие органы, призванные отвечать на социальные запросы общества, но в практической деятельности власть не делает выводов из опыта их работы.

 

Можете привести примеры?

— Мысль о том, что для назначения руководителей телеканалов не нужен независимый совет, представляет собой ужасный откат в прошлое. Увы, приходится признать, что, хотя левые силы и высказали возмущение по этому поводу, они не смогли свое возмущение обосновать теоретически.

 

— Какое место занимает в этих процессах народ?

— В демократическом обществе единой категории «народ» не существует. Народ многолик, его структура постоянно меняется. Для понимания народа существует несколько способов: выявление объединяющих разные его группы принципов, количественное исследование изъявления его воли во время выборов, анализ мощных социальных сил, придающих народу конкретное лицо в определенные моменты времени. Таковы проявления народа, которые должны найти особый способ выражения.

 

Не кажется ли вам, что такие социальные силы во Франции ослаблены и это становится опасным?

— Меня очень удивляет, что за социальной демократией больше не признают права на легитимность. Такое серьезное мероприятие, как реформа пенсионной системы, проводится напрямую из Елисейского дворца, при этом президент заручился только поддержкой парламентского большинства. Перед нами пример того, как власти порвали с исторической традицией социальной демократии во Франции, причем даже с такими методами, которые правое правительство все-таки применило в 2003 году.

 

— Как объяснить нежелание властей идти на переговоры?

— Согласно точке зрения Саркози, профсоюзы — это отдельные институты гражданского общества, тогда как государство претендует на роль единственного выразителя социальных интересов общества. Но это неправда. Концепция социальной демократии утверждает, что по историческим причинам существует система представительства интересов как организованного социального движения (профсоюзы), так и неорганизованного (демонстрации), и оба эти движения обладают легитимностью демократического представительства. Власти же действуют так, будто легитимность выборов поглощает и отменяет любые другие формы легитимности и представительства. Необходимо бороться против такой позиции — не только против принимаемых с опорой на нее решений, но даже против самого метода правления, против стоящих за ним притязаний. Все это мне представляется очень серьезным. И очень опасным, поскольку таким образом углубляется пропасть между сверхконцентрацией власти на самом верху и раздробленным на мелкие ячейки обществом, которому отказывают в праве на выражение своего мнения через общественные организации или профсоюзы. В результате в верхах возникает некая смесь бессилия и всевластия.

 

В то же время руководители профсоюзов признают, что сейчас попасть на прием к президенту Франции как никогда легко…

— Это просто пиар. Дверь для профбоссов открыта, но серьезно их не воспринимают. Французские власти не воспринимают профсоюзы в качестве серьезной силы в рамках демократического общества. Власти вовсе не следуют стратегии, которая по-английски называется empowerment, предполагающей усиление роли профсоюзов. Напротив, профсоюзы изолируются и нейтрализуются. Демократия заключается не в том, чтобы сосредоточить максимум власти в верхах и надеяться, что верхи будут играть роль «добрых якобинцев». Напротив, демократия должна давать власть в руки людей, «спускать» ее на нижний уровень, в разные слои общества.

В сегодняшнем мире наблюдается такое противоречие: с одной стороны, от каждого члена общества ждут, чтобы он сам позаботился о себе, нес большую ответственность за себя в различных сферах жизни, с другой стороны — в сегодняшней политике наблюдается все большая концентрация власти, порождающая утрату индивидуумом чувства ответственности («Доверьтесь мне, я все сделаю, как надо»).

 

Значит, нам не хватает противовесов?

— Каждый раз во время выборов граждане получают новый заряд надежд и чаяний, но в то же время в плане функционирования демократии все сильнее проявляется недоверие. Вместо неработающих политических механизмов решения проблем граждане все чаще прибегают к механизмам контрдемократии. И это закономерная реакция. Недоверие нуждается в определенной институциализации, ведь оно означает, что гражданин не готов предоставить властям свободу действий. Демократия не есть легитимация полной свободы действий для властей.

 

— Похоже, во Франции так и не удается начать реформы в условиях, когда общественная дискуссия сведена к минимуму? Почему?

— Говоря о реформе, мы подразумеваем три процесса, весьма различающиеся по своей природе. Первый — реформа расходов, затрагивающая интересы определенных социопрофессиональных групп, например снижение НДС на услуги общественного питания. Единственным ограничителем подобной реформы являются показатели госбюджета. Второй процесс — реформа распределения, где четко проявляются различия между правыми и левыми силами, поскольку у них разные подходы к распределению средств. Налоговая реформа, начатая три года назад, является ярким примером политического выбора, сделанного в пользу определенных социальных групп. Реформа распределения просто отражает связь между политикой и межклассовыми конфликтами.

Существует, наконец, третий процесс — перестройка общественно полезных государственных и муниципальных институтов, представляющих собой общенародное достояние, — университетов, органов правосудия. Такую реформу невозможно провести без предварительного обсуждения принципов функционирования таких учреждений, их роли в структуре общества. Такое обсуждение нужно организовать. Его нам сегодня очень не хватает.

 

К какому из этих процессов можно отнести пенсионную реформу?

— Пенсионная реформа — это сложный вопрос. Она представляет собой одновременно и реформу распределения (при этом на первый план выходит проблема справедливости), и реформу институтов (при этом возникают такие цивилизационные вопросы, как место труда в обществе, взаимоотношений между поколениями и т. д.) Пенсионная реформа — важнейшая составляющая проекта будущего для нашего общества, и поэтому по ее поводу требовалась особенно глубокая дискуссия. Но всякие дискуссии были отметены в весьма диктаторской манере, и власть полностью сосредоточилась на одном вопросе — о повышении пенсионного возраста.

 

Не кажется ли вам, что довольно раскованный стиль взаимоотношений между властью и богатством еще более увеличивает недоверие к правящей элите?

— В Европе есть три страны, где связи власти с большими деньгами приобретают тревожащий характер: Франция, Италия и Россия. В этих странах наблюдается как бы сама собой разумеющаяся связь верхушки исполнительной власти с интересами крупных игроков на экономической сцене. Как такое стало возможным? Дело в том, что больше не проявляется, говоря языком психологии, «супер-эго» государственной службы, не действуют адекватные моральные установки.

 

Что конкретно вы имеете в виду?

— Республиканское государство во Франции никогда не было полностью свободным от определенного рода «особых отношений» с экономическими интересами крупных игроков, однако преобладало ощущение, что Республика должна быть выше всего этого и что дела, в которых политика увязана с финансами, могут подмочить репутацию государства. Сегодня утерян смысл таких понятий, как общественное благо, действия государства в интересах общества. И делается все это с довольно невинным видом. В трех упомянутых мною странах причины такой ситуации одинаковы: самоудовлетворенность властей, их претензии на выражение воли всего общества, поведение «без комплексов».

В этом плане очень красноречивым примером ограниченного восприятия понятия конфликта интересов является «дело Эрика Верта»*. Он строит свою защиту исключительно на понятиях правового характера, постоянно повторяя: «Я ничего противозаконного не делал». Однако тот, кто не понял, что мораль госслужащего не ограничивается соблюдением законов, — не понял главного. Моральный облик госслужащего должен быть таким, чтобы в отношении него даже и не могло возникнуть никаких подозрений. От политического деятеля ждут не только того, чтобы он не совершал уголовно наказуемых махинаций, но и чтобы ни одно подозрение не могло даже в теории омрачить его репутацию.

Нужно, чтобы общество прочувствовало образ действий политиков и согласилось с ним. Общественная польза в ее республиканском, гражданском понимании требует от политиков безупречного поведения. Тот, кто в глазах граждан не сумел отделить себя от неких частных интересов, не может претендовать на выражение идеи общественной пользы. Наблюдающееся безразличие к такому моральному императиву — грозное явление. Оно в корне подрывает уважение к властям.

Сол Левитт. Настенная структура с кубом. 1965Дональд Джуд. Без названия. 1989