Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Россия и Запад

Власть и общество

Закон и право

Регионы России

Точка зрения

Личный опыт

Из отечественных изданий

Наш анонс

Nota bene

№ 3 (56) 2011

Суд и правосудие: независимость и подотчетность*

Миндия Угрехелидзе, председатель Верховного суда Грузии (1990–1999), судья Европейского суда по правам человека (1999–2008)

У меня есть друг, артист, которого зовут Кахи Кавсадзе. Ему за 70, он играл роль Абдулы в известном фильме «Белое солнце пустыни» и в телефильме Резо Чхеидзе «Житие Дон Кихота и Санчо». Недавно, зная о том, что тяжело болен, он согласился, чтобы о нем сняли документальный фильм. И решил, что надо его назвать «А там — театр есть, на небесах?». Я хочу позаимствовать это выражение и спросить — хотя предполагаю заранее, каков будет ответ, — а там, в небесах, суд есть? Для верующих он, конечно, существует. Но, когда мы говорим о суде на земле, и многие люди не верят в суд на небесах, остается полагаться на то, что принято называть правосудием, то есть формой государственной деятельности по рассмотрению и разрешению судом уголовных и гражданских дел. И тогда встает вопрос об ответственности и подотчетности судей за те решения, которые принимаются в судебном порядке. Потому что пока, к сожалению, человечество не придумало другого, более надежного института для разрешения конфликтов между людьми.

Часто говорят, что решения Европейского суда по правам человека не являются источником истины в последней инстанции. Согласен, но хочу заметить, что сам Страсбургский суд тоже не воспринимает себя как такую инстанцию, его принцип — субсидиарность, то есть приоритетность полномочий национальных судебных систем. Суд принимает к рассмотрению дела лишь в тех случаях, когда исчерпаны все национальные средства правовой защиты.

К тому же напомню: как в национальных, так и в международных судах существует так называемый институт особого мнения; в Страсбургском суде — это Большая палата, которая состоит из 17 человек. Я присутствовал на ее заседаниях и в качестве свидетеля, и в качестве участника и видел, что иногда ее решения принимаются всего девятью голосами судей против восьми, хотя понятно, чтобы полностью доверять решениям, требуется все-таки больший перевес. Например, когда я был свидетелем в деле «Банкович против Бельгии» в связи с бомбардировкой авиацией НАТО в 1999 году здания сербского телевидения, гибелью 16 человек и ранением еще 16, в иске было отказано, и, естественно, я переживал. А потом участвовал в рассмотрении иска по тому же делу против Италии другой группы истцов — «Маркович против Италии». И оказался среди семи судей в меньшинстве, но был горд, что в таком меньшинстве, которое было против отказа в разбирательстве этого дела. Это была наша профессиональна совесть, мы голосовали против решения, которое не считали справедливым.

Так что не стоит думать, будто бы суд в Страсбурге бесполезен и с ним не надо считаться. То, что строится новая Европа, что она меняется, то, что в Европе запретили родителям избивать своих детей или наказывать их в школе, что мужьям запрещено насиловать своих жен, что в постановлении суда по делу «Таске против Бельгии» об отсутствии мотивировки в обвинительном приговоре суда присяжных было недвусмысленно сказано, что суд присяжных не есть панацея, а иногда его приговоры даже противоречат правовым принципам и установлениям, — это все делается руками Страсбургского суда. И поскольку мы, то есть и Грузия и Россия, поставили свои подписи под Европейской конвенцией, то должны до конца следовать ее принципам, потому что решения суда принимаются на основе закона и принципов Конвенции и, конечно, на основании внутреннего сознания судьи. То есть адекватного толкования им идеи верховенства права, а не «диктатуры закона», когда хотят подчеркнуть, как важно соблюдать закон. Разумеется, справедливые законы надо соблюдать. Но ведь законы, как и люди, бывают хорошие и плохие, могут быть встроены в определенную политическую, например нацистскую, систему или тоталитарную. Поэтому давайте будем исходить из идеи верховенства права, потому что целый ряд прав принадлежит нам от рождения — это естественные права человека. Они нам даны в силу того, что мы родились людьми, у нас есть достоинство, мы должны жить, процветать, быть счастливыми, и создать условия для этого в состоянии только правовое государство.

Что значит «правовое государство»? Американцы, отвечая на этот вопрос, обычно рисуют круг, который делится на три сегмента — законодательный, исполнительный и судебный. Одна «лошадь» тянет лямку власти законодательной, другая — исполнительной и третья — судебной. Здесь главное, хотя вертикаль сохраняется, — это горизонталь, когда ветви власти друг друга контролируют. У каждой своя область контроля. У законодателей — парламентский контроль над исполнительной властью и право импичмента, то есть на особую процедуру привлечения к суду высших должностных лиц государства. Но это скорее политическое действие, чем правовое. Можно объявить импичмент, но судебный процесс не отменяется и, в конце концов, человек может быть оправдан или нет, и тогда он отстраняется от должности. Затем существует президентское вето, когда президент страны имеет право приостанавливать законы, принятые парламентом. И, наконец, — судебный контроль, я имею в виду прежде всего конституционный суд (в Америке его функцию осуществляет Верховный суд). В отличие от парламента конституционный суд не избирается народом, а формируется по разным схемам. На него возложен контроль за соблюдением конституции, за соответствие ей всех нормативных актов. В России, как известно, он был создан в 1991 году. Конституционный суд имеет право объявлять принятый закон неконституционным. Вот такое положение вещей: балансирование этих сил позволяет снижать уровень злоупотребления властью.

Существует мнение, что суд и СМИ могут быть совершенно независимыми. Это далеко не так, если, конечно, мы будем оставаться в рамках права и мыслить правовыми категориями. Сошлюсь на пример телевизионной передачи порнографического характера. Нужна ли в этом случае цензура? С точки зрения превентивного подхода, то есть действий, направленных на предотвращение асоциального поведения, казалось бы, нужна. Но возможен и второй подход, с позиций «репрессивной системы»: показывай, говори, что угодно, но учти, что на тебя могут подать в суд и возбудить дело. И этот второй подход является демократическим, поскольку существуют права человека, в том числе предусмотренные европейской Конвенцией, — абсолютные и неабсолютные. И на свободу выражения, как и на показ порнографии, абсолютный запрет может не распространяться. Хотя, разумеется, нередко бывают случаи, когда «свобода мысли» и действия могут приводить к непредвиденным последствиям. А раз так, нужно реагировать на это в правовом поле, тем более что существуют нормы нравственности.

Конечно, суд должен быть независимым, а иначе он не сможет выполнять ту миссию, которая на него возложена. А если суд окажется пристрастным? Значит, должны все же существовать какие-то принципы ответственности. Но допустим, суд, являясь независимым, оказался непрофессиональным. Нужен ли нам тогда вообще такой суд? Или, допустим, суд профессиональный, но несправедливый. Или — он справедливый и готов принимать справедливые решения, но затягивается на годы. Следовательно, суд должен быть не только справедливым, беспристрастным и профессиональным, но и, что не менее важно, доступным, потому что слишком высокие цены за оказываемые услуги тоже сказываются на качестве принимаемых судебных решений.

Как же быть в таком случае судьям, когда они принимают решения и должны принимать их в соответствии с законом, а не правом? То есть встает фундаментальный вопрос о том, что такое право и где кончаются правовые границы. Ясно, что закон — это то, что существует в виде текста, записано на бумаге. Здесь ответ довольно прост с научной точки зрения. Закон надо интерпретировать, разъяснять, истолковывать. И, во-вторых, не забывать о международных общепризнанных нормах права, учитывая, что право зиждется на морали, у него нет собственной субстанции. Право — это синтез моральных и политических начал, когда можно говорить о его консервативном элементе, то есть нравственности, и об элементе целесообразности, то есть политике. Но вопрос о границах и в этом случае не снимается, если учесть, что законы, как и люди, бывают хорошие и плохие, и речь идет, как я уже сказал, о наших естественных правах. Посмотрим, как складывались исторически различия между естественным правом, под которым юристы понимают совокупность универсальных норм и принципов, находящихся в основании правовых систем, и позитивным (положительным) правом, то есть правовыми нормами, которые оформляются как система законодательства, поддерживаемого силой государства.

Естественное право рождается в форме обычного права, а позитивное возникает гораздо позже, с появлением государственности. При этом если естественно-правовые нормы существуют в виде неписаных обычаев и традиций, в содержании религиозных и этических требований, то позитивно-правовые нормы — в виде формализованных и письменно закрепленных нормативных актов юридического характера. И, собственно, поэтому естественные права человека на жизнь, свободу, собственность считаются принадлежащими ему изначально, тогда как согласно позитивно-правовой логике, он получает их из рук государства, так как позитивное право отождествляется с действующим законодательством. А его сущность определяется обычно в таких терминах, как воля государства, возведенная в закон, либо как система принудительных средств, применяемых государством по отношению к гражданам с целью поддержания необходимого порядка.

Этот нормативно-ценностный разрыв между естественным правом и позитивным — поскольку там, где основой права считается государственная власть, господствует право силы — и вынуждает судей, писал выдающийся немецкий ученый-правовед Густав Радбрух (1878–1949), жертвовать собственным правовым и нравственным чувством во имя высшего авторитета закона. Придерживаясь позитивистских взглядов, этот конфликт он называл «трагическим», поскольку не видел его решения*. Однако после разгрома фашистской Германии во время Нюрнбергского процесса, когда судили в том числе и судей, которые говорили, «за что вы нас судите, мы же исполняли законы», он опубликовал две статьи — «Пять минут философии права» и «Законное право и надзаконное право», свидетельствующие об эволюции его взглядов на юридический позитивизм. Исходным пунктом его анализа в этих статьях являются приоритет и исключительная ценность личности в праве. Определяя право как волю к справедливости, он сформулировал положение, которое вошло в послевоенную историю философии права под названием «формулы Радбруха». Конкретизировав понятие «антигуманных законов» Третьего рейха и отрицая их обязательность для судей, он писал, что отныне судья обладает правом отказываться от выполнения законов, несовместимых со справедливостью. Таким законам он отказывает в правовой природе, так как в них сознательно не признается равенство, составляющее суть справедливости.

В результате мы получили возрождение естественного права после Второй мировой войны. Положения статьи Радбруха «Законное право и надзаконное право» были развиты Европейским судом по правам человека, а его формула неоднократно применялась немецкими судами при денацификации Германии и в отношении законов бывшей ГДР.

В настоящее время границы между естественным и позитивным правом устанавливаются в международных судах на основе прецедентного права.

В заключение хотел бы обратить внимание на русские слова, которые имеют один и тот же корень: «правда», «право», «справедливость». Правда — это установление истины, это факты. Справедливость — это цель, идеал, то, к чему мы должны стремиться, а право — средство, которое используется для того, чтобы правда служила справедливости. В противном случае, отказываясь от Фемиды, мы прибегаем к Немезиде. А Немезида — это уже не богиня правосудия, а богиня мести. К сказанному добавлю, что лучший образ Фемиды — это ее изображение не только с повязкой на глазах (символ беспристрастия) и с весами в руках, но и с рогом изобилия. Это намек на то, что без справедливости не будет благоденствия. Поэтому мы должны учиться добиваться справедливости в судебных делах и постоянно искать пути к истине, которая называется правом.

Рене Магритт. Ключ полей. 1933