Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Россия и Запад

Власть и общество

Закон и право

Регионы России

Точка зрения

Личный опыт

Из отечественных изданий

Наш анонс

Nota bene

№ 3 (56) 2011

Наш анонс


Продолжаем знакомить читателя с нашими свежими изданиями, публикуя аннотации и фрагменты текста, дающие представление о книгах.

 

Гудков Л.Д., Дубин Б.В., Зоркая Н.А. Молодежь России. — М.: Московская школа политических исследований, 2011. — 96 с.

Это социологическое исследование Левада-Центра посвящено анализу молодежной среды современной России. Сопоставляя результаты специального опроса 2011 года с более ранними, авторы выявляют и комментируют совокупность общественно-политических, культурологических, морально-психологических и иных факторов, формирующих облик, ценностные координаты и модели поведения различных категорий российской молодежи.

 

ВВЕДЕНИЕ

Проблема молодежи в дискуссиях о будущем российского общества занимает в последние годы довольно скромное место. В кругах, связанных с властью или идеологическими ведомствами, вопросы социально-культурной репродукции или изменения ценностей обычно замещены практическими вопросами патриотического и нравственного (религиозного) воспитания, профилактики наркомании, состояния или реформы современной школы и т. п. Немногочисленные социологические исследования молодежи, проводимые университетами и академическими институтами (Н. Беляева, В. Магун и др.), подчинены задаче продемонстрировать переломные тренды в ценностных установках молодежи и доказать их соответствие курсу на модернизацию страны или сближение представлений российской молодежи с западноевропейской.

На наш взгляд, оценка положения дел в молодежной среде должна быть гораздо более дифференцированной и отражающей противоречивые процессы, идущие в посттоталитарном обществе.

С начала краха коммунистической системы в СССР прошло уже более двух десятилетий. За это время сменилось одно поколение. К концу 2000-х стало очевидным, что в жизнь, вслед за молодыми людьми рождения середины или конца 80-х годов, входит поколение рождения начала 90-х, людей, социализированных на протяжении уже путинского времени — эпохи «стабильности», сравнительного экономического благополучия, усиления авторитарных тенденций в политике, имитации возвращения к великодержавной геополитике, к официальному православию и т. п. Речь идет о появлении нового поколения двадцатилетних, уже не знавших советского времени, для кого сегодняшние реалии представляются само собой разумеющимися и естественными, всегда бывшими. Это поколение не знает о хроническом дефиците эпохи брежневского застоя, чувстве бесперспективности жизни, тоске Высоцкого, о подцензурном искусстве. Этим молодым людям та жизнь не интересна, она для них не значима, как обычно это бывает с отношением к жизни родителей.

В начале 1990-х потенциал изменений в обществе, его модернизации связывался с вступлением в «новую жизнь» молодых поколений. Об этом не раз писалось в статьях и работах нашего Центра. Признаки изменений исследователи искали не только в образованном слое, из которого должны выдвигаться и формироваться профессиональные элиты общества, не только в современной, более сложно устроенной урбанизированной среде больших городов и мегаполисов, но и в среде молодежной. Мы постоянно отмечали, выделяли, «вытаскивали» на свет такие отличительные характеристики молодых, как положительное, открытое отношение к Западу, более явную, чем в населении в целом, идентификацию с либерально-демократическими ценностями*, стремление к гражданским свободам, к достижению успеха. И наконец, мы постоянно отмечали большую удовлетворенность среди молодых происходящим в стране и ее повседневной жизни.

Исходя из этой посылки, долгое время подтверждавшейся опросами, примерно до середины 1990-х годов, а затем постепенно ослабевавшей, мы полагали, что с каждым новым поколенческим сдвигом будут соответственно усиливаться механизмы рецепции западных ценностей и норм, а значит, станут углубляться и процессы структурно-функциональной дифференциации, происходить разделение властей, институционализация новых форм социальной организации, повышаться потенциал общественной инициативы и самоуправления. Короче говоря, ожидалось (и с большой вероятностью), что демократический и рыночный транзит будет завершен в вполне обозримые сроки.

Оценки изменений в социальной, политической, экономической жизни предполагали двойную оптику. Шкала изменений строилась на соотнесении реальных трансформаций с ожидаемыми, а те, в свою очередь, были обусловлены идеальной обобщенной моделью западной демократии и рыночной экономики. Либерально-демократическая идеология программ или сценариев модернизации постсоветского общества и экономики в публичной сфере опиралась не на понимание природы советского или эмпирическое знание постсоветского общества, а на общие схемы транзитологии и лежащие в их основе ценностные представления. Другими словами, в основу неявных посылок подобных исследований была положена тавтологическая ценностно-методическая схема. В рамках таких представлений межпоколенческие различия в оценках ключевых для модернизационных процессов проблем и вопросов — будь то отношение к частной собственности, к роли государства в управлении экономикой, взаимодействия бизнеса и государства и его правового регулирования, проблематика соблюдения гражданских прав и свобод и пр. — рассматривались как относительно большая заинтересованность молодежи в изменениях, как «либерализм», а их близость с оценками, мнениями и представлениями высокообразованной части населения, специалистов, давала повод считать их более «авторитетными», вводя сюда уже логику «имплементации» (сверху вниз) — от статусно более высоких групп, как бы задающих тон в обществе, к менее авторитетным и готовым к пассивному усвоению группам, усваивающим социальные и культурные образцы и мнения «элиты».

Однако примерно к середине 1990-х годов в работах Левада-Центра, основанных на анализе, прежде всего, постоянно повторяющихся вопросов, было показано, что приписывать молодежи роль проводников модернизации и носителей новых либерально-демократических ценностей, приверженцев западной модели политической и экономической систем, по сути, означало выдавать желаемое за действительное. Сравнительный анализ данных по поколениям, возрастным когортам показывал, что «прозападные» ориентации молодых носили преимущественно декларативный и фазовый характер*. То есть по мере взросления молодые все больше вписывались в структуру тех массовых базовых ценностных представлений, которые не слишком далеко ушли от советского прошлого, а негативный фон настроений, доминировавший до 2006 года, только повышал чувствительность взрослеющих молодых людей к привычным для советского человека комплексам, стереотипам и предрассудкам. Значимым отличием молодых от старших поколений были и остаются, по сути, только большая удовлетворенность всеми сферами жизни, включая материальное положение, с одной стороны, а с другой, особенно для самых молодых, — большая чувствительность к проблематике, связанной с национальной или этнической идентичностью, большая проницаемость для националистической риторики, вплоть до самых экстремистских ее проявлений.

Пока общий политический климат в стране (примерно до 1998 г.) оставался относительно мягким и либеральным, сохранялась и видимость относительного разнообразия, плюрализма мнений и позиций. Молодежь в это время отличала большая выраженность и поляризованность мнений: она была готова поддерживать в большей мере и праволиберальное крыло политического спектра, и политиков типа Жириновского. Но по мере укрепления авторитаризма, подчинения СМИ государству, девальвации избирательных демократических процедур, роста коррупции и проч. все более очевидной стала ситуация ценностных дефицитов, усилилась роль партикуляристских, в этом смысле домодерных, традиционных ценностных ориентиров, что сопровождалось массовым подъемом низовых, архаичных настроений и представлений, равно как и стремлением кремлевских политиков инструментально использовать подобные настроения*. После того последовал период, отмеченный резким ростом поддержки «путинской вертикали» в молодежной среде, сохраняющейся и по сей день.

Не надо забывать о том, что «путинская молодежь», поколение, активная социализация которого пришлась на первое десятилетие 2000-х, это «дети» 20–30-летних современников перестройки и гласности, начала либерально-демократических и рыночных реформ, и внуки 40–50-летних «прорабов перестройки». В отличие от наиболее образованного слоя, «интеллигенции», сохранявшего по меньшей мере до начала первой чеченской войны (декабрь 1994 г.) и даже до президентских выборов 1996 года надежду на удержание демократического вектора перемен и реформ (в начале 1990-х правительство Гайдара поддерживалось не менее одной пятой взрослого населения), основная часть взрослого населения страны, после недолгого периода надежд на быстрые перемены, погрузилась в состояние глубокой фрустрации, растерянности и раздражения, вызванного чувством заброшенности и оставленности государством. Отношение к переменам не связывалось у большинства с идеями будущего развития, движения к общему благу, идеалами свободного и демократичного общества, самостоятельности, освобождения от диктата и контроля государства, установками на профессиональное достижение, качественное образование и квалификацию как пути социального продвижения, а осознавалось как «выживание». Эти коллективные установки активизировали традиционный для советского и российского человека комплекс жертвы, лишенный идеального смысла, но запускавший компенсаторные механизмы коллективного самовозвышения и самоутверждения: ностальгию по советскому прошлому, тоску по «сильной руке» и т. п., вытесняя тем самым память о собственном опыте советской жизни и не допуская его последовательного осмысления и оценки.

На таком негативном фоне молодые — их оптимистичные настроения, оценки происходящего, их более «демократичные» взгляды — задавали некий положительно окрашенный «горизонт будущего» в изучаемом социуме.

В представлениях большинства населения от накативших на страну перемен выиграли либо люди нечестные — жулики, спекулянты, преступники, мафия (те, кто нарушал нормы «советской морали», что было и защитной реакцией большинства на экономические перемены), либо люди, имеющие власть или близкие к ней. Более половины россиян считали себя проигравшими в ходе реформ, людьми без будущего. Неясная, смутная надежда начального периода трансформаций на другую жизнь «для таких, как я», скоро обернулась разочарованием, растерянностью, новым ощущением принудительности жизни и зависимости от внешних обстоятельств. Понижающая стратегия адаптации, переживаемой и расцениваемой как «выживание», получала свою осмысленность как жизнь ради семьи, в первую очередь детей. Отказ от будущего для себя ради лучшего будущего молодых поколений как бы компенсировал ощущение собственной неудачи, слабости, недооцененности и фрустрации от нереализованности притязаний. Вместе с тем он вменял будущему поколению благодарное признание этой «жертвы»: поколение родителей на нее определенно рассчитывало.

Пассивное приспособление к переменам со стороны подавляющего большинства взрослых, понижение собственных запросов и ожиданий вели к общему сужению и упрощению представлений о «будущем» и «прошлом», к концентрации на решении повседневных проблем, «борьбе» с повседневным, хотя уже и не советским бытом.

Так или иначе, публичная критика прошлого, советской системы в конце 1980-х — начале 1990-х годов оказалась практически не востребованной социумом, не стала отправной точкой для ценностных трансформаций институтов социокультурного воспроизводства, процессов социализации — от семейного воспитания и образования до гражданского и политического участия. Для современной молодежи, как и для общества в целом, переосмысление советского прошлого и его истории, понимание устройства советского общества, в котором выросло, социализировалось большинство нынешнего населения, полностью перестали быть значимы.

Молодежь, быстро, за довольно короткие сроки (хотя бы просто в силу больших ресурсов энергии и пластичности) адаптировавшаяся к социальным и политическим переменам, противопоставлялась массе дезориентированного, «выбитого» из привычной колеи населения, недовольство которого использовали в своих политических играх партии левого или национал-патриотического толка. Возникло парадоксальное явление: молодежь, воспринимаемая другими возрастными группами как носитель нового, новых ценностей, с течением времени и сама стала относиться к себе как к группе, поколенческой когорте, более «ценной», чем другие поколения или группы, не прилагая для этого каких-либо особых усилий, не ознаменовав себя в социальном плане особыми достижениями. Молодежь воспринимала свои «привилегированные» позиции скорее как нечто закономерное, получив в руки в «готовом виде» свободы и возможности, ранее недоступные людям старшего возраста, а потому относясь к ним не как к ценностям, а как к само собой разумеющимся условиям индивидуального существования. Незаслуженный, даровой характер этой оценки блокировал как для самого общества, так и для молодых людей необходимую работу по рационализации задач модернизации, переоценке прошлого; усилия, связанные с пониманием, восприятием, усвоением новых для российского общества идей, правовых представлений, ценностей; осознание ответственности, в том числе и гражданской, выработку форм социальной солидарности.

В постсоветском обществе так и не возникло ценностного конфликта поколений, «работа» с которым могла бы стать условием и способом реальных общественных трансформаций. Непроблематизированной, непроработанной, неосознанной осталась вся совокупность проблем, унаследованных от советского прошлого. Главное, что смогло предложить поколение родителей своим детям, это опыт выживания и адаптации, усвоенный в советское время. Переломный этап в жизни страны был прожит почти исключительно на «старом багаже» идей и ценностей. Если прозападные, либерально-демократические, пусть и декларативные установки (не поддержанные институциональными демократическими трансформациями в различных подсистемах общества, прежде всего в образовании, науке, культуре) были поначалу, на рубеже 1980–1990-х годов, заметнее выражены именно среди молодежи, то постепенное вытеснение проблемы гражданских прав и свобод, соблюдения закона на периферию групповых интересов и публичной сферы сменилось ростом нетерпимости, агрессии по отношению к «другим», социально или культурно чуждым группам, ксенофобии, национализма не только в обществе в целом, но и особенно среди молодых. Озабоченность этими важнейшими для формирования гражданского общества и демократии ценностями высказывают, по данным ряда опросов, не более 7–10% молодых россиян, тогда как безучастность по отношению к сворачиванию публичного пространства, сужению возможностей политического участия и влияния сопровождается у сегодняшней российской молодежи самой высокой, в сравнении с другими поколениями, аккламацией «путинского режима».

 

ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ

1. Для современной молодежи вопросы советского прошлого, понимания устройства советского общества, в котором выросло, социализировалось большинство нынешнего населения, перестали быть значимы. Структура самоидентификации у молодых горожан России в основных аспектах совпадает с общероссийской. Главными общностями, к которым молодые респонденты причисляют себя, прежде всего, выступают государственно-национальная (гражданин России, русский человек), семейная (особенно для женской части опрошенной молодежи) и поколенческая.

Молодежь легче и быстрее адаптировалась к социальным и политическим переменам. Воспринимаемые другими возрастными группами как носители нового, новых ценностей, молодые люди с течением времени и сами стали относиться к себе как к группе или поколенческой когорте, более ценной, чем другие поколения или группы, не прилагая для этого каких-либо особых усилий, не ознаменовав себя в социальном плане особыми достижениями. Молодежь воспринимала свои «привилегированные» позиции как нечто закономерное, получив в «готовом виде» свободы и возможности, ранее недоступные для людей старшего возраста, а потому относясь к ним не как к ценностям, а как к само собой разумеющимся условиям индивидуального существования. «Незаслуженность» этой оценки молодежью блокировала как для самого общества, так и для молодых людей необходимую работу по рационализации задач модернизации, переоценке прошлого, усилия, связанные с пониманием, восприятием, усвоением новых для российского общества идей, правовых представлений, ценностей, понимания ответственности, в том числе и гражданской, создания форм социальной солидарности.

Заметное ослабление прозападных, либерально-демократических, пусть и декларативных установок, более выраженных именно у молодых, вытеснение проблемы гражданских прав и свобод, соблюдения закона и пр., сменилось ростом нетерпимости, агрессии по отношению к «другим», социально или культурно чуждым группам, безучастностью по отношению к сворачиванию публичного пространства, возможностей политического участия и влияния при высоком в сравнении с другими поколениями одобрении «путинского режима».

2. В целом удовлетворенность молодежи разными сторонами своей жизни весьма высока, а в сравнении с другими возрастными группами она наивысшая. Подавляющее большинство молодежи сегодня в общем и целом удовлетворено своей жизнью. Большинство оказывается довольным полученным образованием, не предъявляя особо серьезных претензий к его качеству. Непроблематичность для подавляющей части молодых учащихся содержания и качества получаемого образования, отсутствие в их сознании ценности индивидуального усилия при получении образования, «конвертируемого» в успех, говорит о той же пассивно-адаптивной стратегии поведения молодых, которая характерна для подавляющего большинства населения на протяжении последнего двадцатилетия. Идея отстаивания, защиты своих прав на получение качественной услуги за деньги, протеста против переплаты, нарушения договорных отношений среди молодых сегодня практически отсутствует. Больше всего молодежь не удовлетворена своим материальным положением, в этом молодые люди все сильнее сближаются с остальными группами населения. Разрыв между желаниями и сознанием своих возможностей приводит к стойкому негативизму в восприятии реальности, защитой от которого оказывается обесценивание или негативная оценка самого объекта желаний (принцип «зелен виноград»), массовая депрессия, особенно заметная в провинции — в селе или в малых городах, стойкое состояние безысходности.

Ощущения унижения, несправедливости, враждебности становятся почвой для самых разнообразных проявлений — политической поддержки авторитарного режима (когда его лидер наделяется чертами и свойствами, снимающими массовую неудовлетворенность положением вещей и комплексы неполноценности, вызванные сознанием собственной ничтожности и жизненных неудач), ксенофобии, как внутренней, так и внешней, например антиамериканизма, неприязни к бывшим республикам СССР, изоляционизма, социальной зависти и проч. Однако сама по себе двойственность оценок или, правильнее сказать, двойная перспектива восприятия реальности служит фактором стабилизации и «примирения с действительностью», предупредительного снижения планки своих запросов и общей стратегии «понижающей адаптации». Молодые люди, как и большинство населения, не имеют четкого представления о своем будущем. По данным 2010 года лишь 6% россиян могут ясно представить свое будущее более чем на пять лет вперед, лишь одна пятая видит его на год-два вперед и менее одной десятой — на 5–6 лет вперед. Относительное большинство молодых считают, что могут планировать свою жизнь не более чем на год-два вперед.

3. Отношение российской молодежи к политике характеризуется общей неопределенностью или противоречивостью политических ориентаций и предпочтений; низким интересом к политике; низким уровнем доверия ко всем политическим институтам, за исключением фигуры президента; низким уровнем реального участия в политических и общественных инициативах при относительно высокой оценке подобных инициатив как социального феномена, потенциальной общественной силы. По многим принципиальным социально-политическим проблемам и векторам движения страны молодежные оценки близки к средним по населению в целом. 35% опрошенных молодых россиян вообще никогда не разговаривают с родителями на политические темы. Это означает, что не происходит межпоколенческой передачи политических оценок, предпочтений, отторжений и т. д. по крайней мере примерно в трети — двух пятых российских семей. От 56 до 64% опрошенных (2011 г.) сохранили положительные оценки советского времени. При этом чем дальше время опроса отдалялось от советской эпохи, тем выше становилась доля положительных оценок советского опыта в разговорах со старшими. В отношении к «советскому» у молодежи, не имеющей собственного жизненного опыта, преобладает влияние даже не столько старших родственников, сколько СМИ. Под их воздействием у молодежи идеологические оценки и характеристики СССР как социально-политической системы прочно ассоциируются с символами и значениями «советского» как своего рода цивилизации или культурного уклада.

4. Восприятие своего поколения молодыми россиянами лишено какой-либо возвышенности и романтической идеализации. Оно противоречиво, поскольку обусловлено в значительной мере ценностными установками старшего поколения, закрепленными школьной дидактикой или рутинными интеллигентскими догмами.

5. Главный ценностный ориентир — желание денег как утопия будущего и собственного благополучия.

6. Более образованные среди опрошенных молодых горожан заметно выше оценивают свои возможности влиять на ситуацию в стране через акции протеста или через общественные организации и гражданские инициативы. Более образованная молодежь чаще видит за формами общественной самоорганизации именно протестную составляющую, оппозиционную нынешней власти, и выделяет такие важные для нее права человека, как неприкосновенность частной жизни, жилища, право владеть собственностью, право на информацию.

Однако в целом заинтересованность российской молодежи политическими вопросами и формами деятельности крайне низка. Даже в сравнении с апатичным населением страны доля не интересующихся политикой среди сегодняшней городской молодежи в России вдвое больше. Отношение к политике исчерпывается исключительно зрительским слежением за информацией о политических новостях и обсуждением ее в узком кругу «своих», а не реальным и ответственным участием. Значимость гражданских прав чаще подчеркивают более образованные и, особенно, более обеспеченные подгруппы опрошенной городской молодежи. Менее обеспеченные группы молодежи (равно как и населения страны) чаще подчеркивают значимость гарантий со стороны государства — обеспечение работой по специальности, право на бесплатное образование и проч.

7. Более высокий уровень недоверия (и минимум доверия) всем государственно-политическим структурам выказывает московская молодежь. Абсолютное большинство молодых людей, по их признанию, не имеют представления о том, какие цели поставлены руководством перед страной, какие перспективы у России и куда она идет. Молодые россияне в целом (54%) считают, что они не способны влиять на ситуацию, участвуя в общественных организациях и гражданских инициативах. Наибольшую уверенность в своих силах последовательно демонстрируют москвичи. Однако реальное участие молодых людей в общественной жизни значительно ниже, так что заявленная позиция остается в большинстве случаев исключительно демонстративной и декларативной.

8. Обращает на себя внимание высокий уровень неосведомленности и отстранения молодых горожан от оценок таких групп и движений, как антиглобалисты, лимоновцы, антифа, в которых участвует преимущественно молодежь: доля затрудняющихся с ответом здесь достигает 45 % опрошенных и выше.

9. Среди факторов, препятствующих формированию гражданского общества в стране, молодежь также заметно выделяет противодействие процессам самоорганизации со стороны власти. Вместе с тем молодые люди подчеркивают отсутствие самостоятельности и инициативы в самих своих соотечественниках и сверстниках, их слабую уверенность в пользе такого рода активности.

10. Прагматическое отношение к Западу как источнику благ, месту работы или отдыха и т. п. среди молодежи более позитивное, чем у населения в целом. Признание достижений Запада, тамошнего высокого уровня жизни, степени защищенности и свободы людей в развитых западных странах у городской молодежи России достаточно высоко и, во всяком случае, выше, чем у населения в среднем. Но если практическое отношение к западному как «другому» постепенно нормализуется, становится более позитивным и у населения, и, особенно, у молодых урбанизированных россиян, то символическая проблема влияния Запада на Россию, как и места России в мире, уважения к ней со стороны других стран и т. п., по-прежнему остаются ценностно-нагруженными, полными скрытых эмоций, обид и зависти.

 

 

Маклаков В.А. Из воспоминаний. Уроки жизни. — М.: Московская школа политических исследований, 2011. 392 с.

 

Эта книга не только наиболее полное повествование о доэмигрантском периоде жизни одного из ярких интеллектуалов России, видного юриста, политика и блестящего оратора В. Маклакова (1869–1957). Это литературная реконструкция драматических событий в империи конца XIXначала XXвека, погрузивших ее в хаос революций и пучину "нового варварства" на долгие десятилетия. Как один из лидеров партии конституционных демократов автор, естественно, концентрируется на эволюции либеральной мысли в России в общеевропейском контексте, считая при этом необходимой его адаптацию к особенностям русской историко-культурной традиции. Безусловный противник ограничения политических, гражданских, экономических прав личности Маклаков считал возможным добиваться реформирования системы власти без насилия и крови. Это убеждение стало для него "главным уроком жизни".

 

ГЛАВА 15*

Нельзя смешивать функций государства и населения. Многое в жизни определяется только самими людьми, их волей, способностями и интересами. Государство с своим аппаратом принуждения не должно пытаться заменять собой эти мотивы; желание по своему произволу распоряжаться всей жизнью людей равносильно претензии превратить их в «машины», или в покорных «рабов». Рабство может существовать; и человек некоторое время может простоять не на ногах, а на своей голове. Но такое его положение не может быть прочным. Человек при его теперешнем самосознании добровольно не согласится быть рабом у других, хотя бы эти другие и требовали подчинения себе именем всего «государства», или «именем» «общего блага». Для современного человека все, в том числе и представители государственной власти, остаются людьми, а не высшими существами; на такие претензии их он лишь негодует. И потому рабство несовместимо с миром внутри общежития; деятельность государственной власти в таком случае должна бы свестись к надзору за своими рабами, к держанию их в послушании силой. Этим государство человека «уродует», а себя ослабляет.

Назначение государства не в том, чтобы заменять деятельность и достижения людей, а в том, чтобы содействовать развитию всех сторон самого человека. Для этого необходимо его защищать от попыток нарушения его свободы другими людьми, отстаивать для всех одинаковые «права человека». Лассаль иронически называл это «теорией ночных сторожей». Здесь нет места иронии. Без сторожей совместная жизнь невозможна, какова бы ни была конструкция государства. Вопрос в том, что они должны охранять. В демократиях они должны охранять не привилегии отдельного класса, властей или партии, а справедливость, то есть одинаковость права для всех. Установление и защита таких прав и есть обязанность государства. Остальное вне его компетенции, зависит от уменья и желания самих людей, которые могут быть неодинаковы. Ошибка нашего времени в том, что государства под разными предлогами склонны и теперь позволять одним то, что запрещают другим; этим они изменяют своему назначению охранять справедливость.

Но демократии сбивались с этой дороги: их борьба с привилегиями была всегда борьбой с меньшинством; ведь только меньшинство населения может получать от привилегий выгоду по той же причине, по которой человек может ездить верхом на слоне, а слон в таком положении человека раздавит. Но меньшинство, которое раньше управляло всем государством, стало себя за него принимать. А борьба с привилегиями меньшинства приучала демократию к признанию за большинством самостоятельного преимущества. Достоинство народовластия не в этом. При нем легче увидеть, где нарушена справедливость и как ее восстанавливать. Но справедливость не непременно там, где желает видеть ее большинство. У нее самостоятельная природа, от воли большинства не зависящая. Справедливость и большинство могут совпадать, но могут и расходиться. Заменить искание справедливости подчинением большинству значит поклоняться другому кумиру, гоняться за теми болотными огоньками, которые сбивают с дороги заблудившихся путников. При таком понимании вместо искания справедливости в демократиях стали стараться всеми мерами создавать большинство, привлекать к нему обещаниями, обманами, даже насилием, запрещать или затруднять противоположные мнения. К «формированию» большинства приспособляли и политику, и идеологию, и самый государственный строй. В этом теперешняя болезнь демократий.

Кельзен заметил, что преимущество большинства заключается в том, что оно к единогласию ближе. Это только подтверждает, что идеал заключается не в большинстве, а в единогласии, то есть в соглашении всех. По дороге искания общего соглашения и надо идти, чтобы достигать справедливости, а не заменять его волей одного большинства.

Оттого на демократиях лежала задача строить так государство и управление им, чтобы воспитывать в людях привычку к справедливому отношению друг к другу, а не претензию над другими господствовать, требовать повиновения своей воле и в этом находить себе удовлетворение. О таком воспитании людей демократии недостаточно думали, когда отдавали власть большинству, отстраняя все, что могло волю его ограничить, и в отстранении этом видя успех демократии. Этим они затрудняли приближение к общему соглашению, то есть к наиболее справедливому разрешению противоречий между интересами всех. Вместо того чтобы стремиться к этому, они стали добиваться образования большинства, находя волю его доказательством своей правоты. К этому было приспособлено и избрание представителей населения большинством голосов, при котором интересы меньшинства заглушались в самом зародыше, и решения в самом представительстве, которое принималось тоже по большинству голосов. Вместо старания отыскать такое решение, которое было бы для всех наиболее приемлемо, ценой уступок обеих сторон, демократии стали заботиться, как образовать то большинство, которое сможет предписывать свою волю другим. А по существу безразлично, предписывает ли свою волю монарх по «природному праву», привилегированное меньшинство, которое воображает себя лучше других, или просто арифметическое большинство населения. Дело не в воле кого бы то ни было, а в объективной справедливости, которую нужно не объявлять, а отыскивать. А отыскивать ее нужно прежде всего выявлением всех разногласий и исканием ими самими соглашения между собой. Этому процессу должны содействовать, а не препятствовать и структура, и практика государства.

В России социальный вопрос пока как будто на первом месте оставлен, почему Россия и не потеряла еще своего обаяния и представляется для толпы «обетованной землей». Так могло казаться, пока тоталитарный режим рекомендовал «грабить награбленное», отнимать то, что создали другие, и пока еще оставалось, что можно было у других отнимать. Отнимавшие все-таки нечто получали себе и притом мстили тем классам, кого в прошлом считали своими обидчиками. Но этот процесс должен был когда-то окончиться и замениться порядком на лучших, чем прежде, основах. Но новые основы в тоталитарном режиме России на практике оказались восстановлением худшего, что было и в старом: труд становился рабским трудом у государственной власти. О справедливости уже не было речи; ее клеймили презрительной кличкой «уравниловки». У власти, или у первенствующей партии, появились свои угодники и фавориты, «выдвиженцы», «кандидаты» для вступления в партию, чтобы в ней над остальными господствовать. Так было когда-то и с крепостными крестьянами, из среды которых выходили бурмистры для управления крестьянской массой. А с непокорными, с недостаточно преданными тоталитарная власть могла не стесняться: никто их уже не мог защищать против ее произвола.

Такой порядок установился не сразу. Введению его помогали многие: и те, кому он лично был выгоден, и те, которые этим своим обидчикам мстили за прошлое, и идеалисты, которые искренно думали, что при их управлении все будут счастливы, что при нем не будет эксплуатации, что аппарат их власти останется на высоте, которую можно обеспечивать «чистками»; что препятствия к общему счастью лежат не в этом уродливом режиме, а только в его противниках, и внутри, и вне государства; что этих противников можно обезвреживать и уничтожать. Оттого тоталитарный режим под соблазнительным предлогом «общего счастья» стал источником террора внутри государства и угрозой внешнему миру.

Для судьбы человечества опасно не вынужденное примирение с рабством, а то, что среди свободных людей, которым не угрожает ничто и которых за деньги нельзя подкупить, находятся просвещенные люди, квалифицированные ученые, иногда бывшие народолюбцы, которые могут прославлять тоталитарный режим, советовать предпочитать положение сытого раба у богатых и сильных господ риску своей свободы и возможных при ней неудач. Такое настроение знаменует кризис не режима, а самого человека, который низводит себя на ранг домашних животных.

Таковы заключения, к которым мой опыт меня приводил; он мне показал, что, несмотря на несоразмерную роль, которую в моей жизни играла случайность, в ней оказалась последовательность. Я начал деятельность адвокатурой, то есть защитой человека перед представителями государственной власти по ее же законам. Когда обнаружилось, что самодержавие несовместимо с господством законности, я принял участие в борьбе против него, за замену его представительным строем. А когда мы ближе с сущностью его познакомились и можно было увидеть, что этот строй в большей или меньшей степени стал считать волю большинства суверенной, я становился защитником меньшинств, заглушаемых большинством голосов, а потом и вообще побежденных, поскольку победители, свою волю, считали себя вправе диктовать побежденным.

Жизнь мне давала и другие уроки. Она показывала, что в человеке есть зверь и что в споре о жизненном его интересе этот интерес может оказаться сильнее всех других побуждений. Так бывает, когда с тонущего корабля люди кидаются в шлюпку и других в нее не пускают или, умирая с голоду, выхватывают друг у друга последний кусок; это же можно видеть и в других замаскированных внешней культурой формах борьбы за себя. Но когда вопрос стоит не так остро, появляются ограничения звериной природы противоположными свойствами человека. Стремлением его к правде-истине в области науки, философии или религии; добровольным подчинением установленным нормам жизни, то есть законности; тяготением человека к справедливости в устройстве своего общежития и т. д. Если в борьбе за эти начала может проявиться и личный интерес, то в ней его роль ничтожна. Ведь эти споры решают не заинтересованные, посторонние люди. И как бы ни казались иногда несовместимы позиции обеих сторон, у каждой из них есть доля правды; без этого спор бы не мог продолжаться. И потому в таком споре нужно видеть не только недостатки противника, но, что часто труднее, уметь распознать ту долю правды, которая есть на его стороне. Так можно находить основы для мира, а не для обманчивой и преходящей победы. Ведь и в политике наиболее прочные достижения демократии обеспечиваются не перевесом числа голосов, а соглашением большинства с оппозицией. Мне приходилось видеть это в тех сферах деятельности, в которых и мне дано было участвовать, и в науке, и в судах, и в политической жизни; эти наблюдения накладывали свой отпечаток на приемы работы; они убеждали, что в этих приемах заключался путь к тому, что является и условием и признаком общего блага, то есть к общему добровольному миру. В этом был главный урок моей жизни.

Пабло Пикассо. Женщина в красном кресле. 1932Ив Танги. Медлительный день. 1937Фракция Конституционно-демократической партии во 2-й Госдуме России. Санкт-Петербург, 1907