Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Идеи

Выборы

Местное самоуправление

Право и религия

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (58) 2012

Сумерки Запада, или Конец уверенности

Кристофер Коукер, профессор Лондонской школы экономики

Мы — свидетели критического момента современной истории: никогда раньше до 1991 года ландшафт международной политики не менялся с такой скоростью. Вся Еврозона и Европейский проект пребывают в состоянии кризиса. Двадцать первый век не станет «веком американским», как теперь очевидно и веровавшим в это неоконсерваторам в 2001 году, и обычным американцам. Запад начинает распадаться на части. Возможно, сейчас самое время понять, что есть «Запад» и насколько рационально его видение своего будущего.

Чтобы описать союз США, Канады и Европы, обратимся к термину, введенному Бенедиктом Андерсоном для национального государства. Национальное государство, которое служит нам основным источником идентификации, есть «воображаемое сообщество». «Воображаемое» потому, что за прожитую нами жизнь мы едва ли встретим большинство наших соотечественников: многие никогда не повстречают солдата, который их защищал, чиновника на службе общества или политика, который представлял их интересы в Национальном собрании. Несмотря на это, мы «имеем представление» о своем государстве, а оно дает нам представление о том, как устроен мир, показывает историческую перспективу, помогает определить, где мы находимся во времени и пространстве. И, даже «воображаемое», оно дает нам понимание того, как «должно быть». Отсюда и общее разочарование, если события развиваются вопреки нашим ожиданиям.

Западное «воображаемое сообщество» было продуктом Второй мировой войны. Оно было частью Атлантической хартии, принятой в августе 1941 года Соединенными Штатами Америки и Великобританией, а немного спустя хартию подписали представители СССР и девяти оккупированных странЕвропы. Хартия была проникнута духом «четырех свобод» Рузвельта: свободы от нужды и страха, свободы слова и высказываний и свободы вероисповедания, двух негативных и двух позитивных свобод, если оценивать их в терминах Исай и Берлина. Поразительно, что сущность этих свобод дошла без изменений до наших дней.

Когда-то, в 1990-х, редактор американского консервативного журнала «National Interest» предположил, что «политический Запад» представляет собой совершенно надуманную конструкцию, которая появилась лишь в силу существования «угрозы с Востока». Иными словами, не будь у Запада под боком такого «врага», едва ли он стал бы единым целым. Однако те, кто думал, что Запад после прекращения холодной войны перестанет существовать как единое целое, были поражены его устойчивостью. Объяснение может быть найдено в факте объединения Запада на основе ценностей, а не интересов (даже если этот факт существует только в их воображении). Стэнли Слоун пишет: «Запад пустил корни в сердцах и умах своих партнеров». Даже Роберт Каган, попавший в заголовки газет несколько лет назад за свой критицизм по отношению к Европе, похоже, изменил свое мнение. НАТО только тогда имеет смысл, пока все его члены продолжают отстаивать идеи гуманизма.

При этом не надо забывать, что внутри этого вымышленного сообщества продолжают существовать вымышленные национальные представления. Так, у Франции и Германии свои мифы о «происхождении мира», позволяющие существовать франко-германскому союзу, который Мишель Турнье «открыл», преподавая в Германии в начале 1950-х годов. Он пишет в своих мемуарах, что он и его студенты «стали наконец-то частью одного целого» (потрясающая формулировка!).

Некоторые вымышленные национальные представления становятся все более спорными. Так, с усилением кризиса евро все труднее продвигать европейскую идею в Германии. Растет пропасть между транснациональными элитами — «Европа» или Брюссель, Франко-Германский блок или Франкфуртская группа — эти объединения могут называться по-разному, но, независимо от названия, важно, отвечают ли они по-прежнему идеям 50-х годов и осталось ли общественное мнение прежним, — снова несущественно, что мы подразумеваем под этим: национализм, популизм, антикапитализм или демократию.

Поскольку Соединенные Штаты вступают в постамериканскую эру, идея об избранности американского народа уже не так ласкает слух. «Мы — особенная нация», — заявила бывший кандидат в президенты США Сара Пэйлин во время выступления в Неваде в 2008 году. «Америка — это особенная страна», — повторила она, и затем, если кто-то не расслышал, добавила: «Вы — избранные американцы». Но «избранность» американцев сыграла с ними дурную шутку — ею Америка пытается закрыться от реального положения дел в мире. Ощущение избранности сменяется раздражением, все более очевидным на фоне снижения доходов, лишения собственности на дома за неуплату кредитов, гигантских долгов — всего, что делает будущее американцев туманным.

Глобальные проекты, которые Соединенные Штаты разворачивали после холодной войны, такие как гуманитарные интервенции в другие страны, продвижение в них гражданских ценностей, усиление институтов и выстраивание отношений между государством и обществом, выглядят уже не так привлекательно. Все более возможной становится перспектива распада Запада. Например, по оценкам фонда Германа Маршалла только 40% американцев видят в Европе ключевого стратегического партнера в XXI веке, причем подавляющее большинство респондентов старше 40 лет. (Источник «International Herald Tribune» от 12 сентября 2011.)

В качестве основного объяснения этого осмелюсь предположить: пока за западную душу боролись два несхожих воображаемых сообщества, успело возникнуть третье, которое получило широкую поддержку в незападном мире.

Либеральный Запад все еще придерживается строго интернационалистских и экспансионистских взглядов, полагая свои ценности универсальными. Здесь принято считать, что ценности можно и должно распространять (главной задачей по-прежнему остается создание «безопасного для демократии мира»).

Космополитический Запад в значительной степени бихевиористский. Его система взглядов исходит из единства ценностей всего человечества, а совокупность космополитических представлений определяет специфические формы поведения. Поведенческие нормы приобретают особо важное значение, пишет Петер Катценштайн, когда они принимают определенную институциональную форму. Нормы, получившие законный статус, выражают не просто индивидуальные предпочтения, они становятся частью объективной реальности. Проблема в том, что Европа и США не всегда единодушны в выборе норм и потому не могут действовать согласно. Сошлемся еще раз на Катценштайна в том, что принятые в США нормы касаются в основном формирования идентичности (это предписывающие нормы); в отличие от США, европейские нормы отражают стандарты уместного, адекватного поведения (это регулирующие нормы). При этом и те, и другие обладают разрешающими и сдерживающими функциями. Следствие — внутренние конфликты западных держав, как, например, при голосовании в ООН по ливийскому вопросу, когда Германия, Польша и ЮАР вместе со странами БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай) предпочли остаться в стороне и вовсе отказаться от голосования, так и не отдав свой голос ни «против», ни «за».

В незападном мире все более распространенной является коммунитаристская концепция, отсюда и тема «азиатских ценностей» и «арабской весны». Это напрямую связано с попыткой мусульманского сообщества воодушевить партии, состязающиеся за власть, на свободные выборы на территории всего арабского мира.

Окажется ли какая-то из концепций наиболее жизнеспособной и если да, то сможет ли она лечь в основу культурного диалога между различными обществами в XXI веке?

 

Либеральный интернационализм

Нам стоило бы назвать себя донкихотами от свободы и пойти крестовым походом на деспотические правительства, сказал президент США Джон Тейлор в 1852 году.

Тогда еще было место для подвига в продвижении «принципов республиканства» (термин Тейлора). Причиной, достаточной для начала войны, было желание «сделать человеческую жизнь лучше». Война приучала к свободе. Существовало несколько разновидностей этой идеи — создание «безопасного для демократии мира» пока остается самой известной из всех.

В рождественском обращении Джорджа Буша к своим согражданам в 1991 году, когда Советский Союз уже распадался на части, было столько же бурной радости, сколько может быть в обращении бейсбольного тренера к своим спортсменам, только что выигравшим кубок.

«Это победа демократии и свободы! Победа нравственной силы наших ценностей», — недвусмысленно сообщал своим согражданам Буш. Американские ценности победили, самое время обучить российских лидеров искусству быть хорошими капиталистами. Что и стало тогда целью западной политики на ближайшие 10 лет.

Однако за последние 20 лет опросы общественного мнения ясно показывают, что 30% россиян не принимают западные либеральные ценности, а другие 30%, принимая эти ценности, требуют их адаптации к российским условиям.

В том же 1991 году Запад убедил ООН признать, что государства имеют не только обязательства, но и права, а государства, которые не считаются с правами других, должны вызывать живую международную обеспокоенность. Совет Безопасности ООН принял резолюцию «силового вмешательства» в кризисных ситуациях. Позже, в 2005 году, государства — члены ООН официально признали обязанность каждого государства защищать свое население от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечности. Именно здесь надо искать оправдание вторжения НАТО в Ливию — «мускулистый либерализм» в стиле Дэвида Кэмерона — продолжение «либерального самоуправства», ставшего характерной чертой лет, когда Тони Блэр и Дж. Буш занимали свои посты. Вторжение в Ирак произошло на пике «однополярности» Америки. Теперь мир хоть и осуждает, но все же принимает войну НАТО против Кадаффи. Еще до начала «арабской весны» незападный мир занял позицию невмешательства, когда чудовищный циклон «Наргиз» в 2008 году обрушился на Мьянму, а военный режим страны в первые дни отказывался принимать гуманитарную помощь. Ситуация была абсурдной: Франция угрожала доставить по воздуху гуманитарный груз вопреки отказу хунты. Пожалуй, это был первый и, возможно, последний случай, как писал тогда один британский комментатор, когда благотворительность вынуждена была выступать с позиции силы. Другим разочарованием для Запада стал отказ африканских стран осудить грубые нарушения Робертом Мугабе избирательного законодательства в Зимбабве в ходе президентских выборов.

К своему удивлению Запад обнаружил, что даже такие либеральные державы, как Индия, не склонны принимать либерализм как всеобщую модель политического устройства.

В свете сказанного вряд ли Запад когда-то разрастется до границ «лиги демократических государств» (как назвал ее Джон Маккейн). Одновременно два вашингтонских аналитика задались вопросом: если перед НАТО больше не стоит задача защиты территорий, а только объединение стран со схожими ценностями для решения глобальных проблем, нужна ли в таком случае вообще «особая трансатлантическая идентичность». Чем является Запад как не содружеством либеральных обществ?

Ливийский вопрос в ближайшие годы может приобрести черты боснийско-косовской проблемы, если снова выяснится, что либерализм и демократия не всегда совместимы. В очередной раз Запад с разочарованием обнаружит, что где-то возникла ситуация, как в Газе, где электорат сделал выбор в пользу Хамаса.

Похожая судьба может постигнуть не только Ливию, и еще рано праздновать победу либерализма. Конституционный либерализм — это больше чем выборы правительства или «власть народа». Либеральным режим становится, когда признает индивидуальные права и ответственность, а конституционным — потому что признает непреложный закон соблюдения человеческого достоинства. Демократия в западном понимании вряд ли может пустить корни в большинстве стран — союзников НАТО, а еще менее вероятно — на пространстве Среднего Востока после «арабской весны». Даже Эммануил Кант, положивший начало теории демократического мира, которая подразумевает, что страны-демократии не воюют друг с другом, очевидно, не признавал неограниченность демократической власти большинства. Его теория противоречит положению, на которое ссылается НАТО как альянс, направленный на безопасность, — что все страны-участники преследуют мирные цели.

Для Фукидида народовластие ассоциировалось с агрессией; для Макиавелли — с империализмом, в продолжение ассоциаций — совсем недавно демократические страны допустили этнические чистки на Балканах.

Трудно не согласиться с тем, что и в наивысшей точке своего расцвета либеральный мир как эксперимент цивилизации (даже если мы не берем в расчет его неудачи) — это все же пока опыт меньшинства. Попытки заставить другие страны занять более либеральные позиции до сих пор были обречены на провал. Стремление заставить людей испытывать любовь и уважение к чему-то, чего они не любят и не уважают, способно вызвать скорее резкое отторжение. Нельзя не задаться вопросом, является ли модель социал-демократии и западного рыночного фундаментализма наиболее устойчивой или же незападный мир способен предложить что-то более совершенное?

 

Космополитизм

Существует мнение, что противоречия внутри западного альянса существуют несмотря на общность ценностей. Другое мнение состоит в том, что европейские и американские ценности значительно различаются. Оба мнения неверны. И США и Европа разделяют одни и те же ценности, но инструменты их реализации — разные.

Европейский союз тяготеет к идее глобального управления как способа продвижения своих ценностей в мире. Для этого была выстроена система взаимосвязанных сетевых сообществ, через которые реализуется партнерство между странами, осуществляется защита общественных интересов и формируются группы, влияющие на политику, такие как антикоррупционная организация Transparency International. Это и есть краеугольные камни космополитического демократического взгляда, который в последнее время подвергается значительной критике, в том числе и потому, что неевропейские державы видят в нем признаки «нормативного империализма». При соприкосновении интересов различных групп активистов и НКО (а их более 75 000) обнаруживается, что не все они разделяют либеральные взгляды.

Примером может служить союз между Ватиканом, африканскими правительствами и мусульманскими НКО против некоторых инициатив по планированию семьи, предложенных ООН недавно. Главное в космополитизме то, что он является выражением очень специфического европейского понимания власти.

Попытка трехстороннего диалога между Европой, Китаем и Африкой, в рамках которого состоялась первая встреча представителей этих стран в 2008 году, была отчасти и в продвижении идеи о необходимости борьбы с коррупцией, верховенства права и стандартов Международной организации труда для достижения общественного блага. Меж тем многие китайские компании до сих пор предпочитают давать взятки чиновникам, гласно или негласно поддерживать африканских диктаторов и пользоваться любыми лазейками в трудовом законодательстве, чтобы завоевать рынок. Последнее время Китай начал выстраивать культурный диалог с другими странами, в рамках которого отказался от предыдущей доктрины невмешательства в пользу новой — «креативного вмешательства». Но и этот подход все еще далек от космополитизма. Более того — за последние двадцать лет космополитизм подвергался жестокой критике со стороны азиатов.

Пока Еврозона находится в кризисе, трудно судить, есть ли шансы для фундаментальных перемен в мире. Стабилизация ситуации сильно зависит от происходящего в Европе и от ее морального авторитета.

 

Коммунитаризм

В отличие от Запада, весь остальной мир заинтересован в соблюдении прав основных игроков и не сильно заботится о тех, кто остается вне их круга. Коммунитаризм основан на идее, что люди черпают ценности из недр сообщества, к которому принадлежат, и сам смысл человеческой жизни рассматривается в контексте принадлежности к какой-то группе.

Последователи идей коммунитаризма верят, что группы обладают фундаментальным правом на самоорганизацию в сообщества, которые по определению наделены эксклюзивными свойствами. Основной аксиомой для них является то, что жизнь индивида до вступления в группу или за ее пределами лишена смысла. Жизнь социальна по определению и полностью встроена в культуру.

Когда-то Германия могла служить примером самой коммунитарной страны. До Первой мировой войны немцы отрицали теорию цивилизации, противопоставляя ей теорию национальной культуры и немецкого духа (одним из ярых ее защитников был Томас Манн, обосновавший ее в своей книге «Рассуждения аполитичного»). Позже, однако, Манн стал придерживаться западных ценностей, в особенности либерализма.

Борьба Третьего рейха с «цивилизацией» толковалась как попытка сил «реакционного модернизма» избежать всеобщего будущего. «Реакционный» характер в нацистском государстве носил его отказ от любых форм универсализма, особенно от универсализма американского, продвигаемого США во главе с Рузвельтом.

Страны БРИК тоже последовательно отвергают идеи о том, что Запад должен выполнять роль «жандарма» демократии (термин Ричарда Беттса “an out-of-area enforcer”) или инструмента осуществления политики «открытых дверей» для рыночной демократии за пределами североатлантического региона. Они, напротив, предпочли бы, чтобы Запад умерил свой аппетит и перестал быть «дестабилизирующей силой».

Россия, вернувшись на международную сцену, придала дискуссии новую энергию. Таким образом, возникли еще несколько воображаемых сообществ, которые самим своим существованием ставят западную модель под вопрос. После заявления о своем возвращении Путин рассказал, что видит в воссоединении бывших советских республик Евразийский союз — некий «надгосударственный блок», который станет одним из центров современного мира. Этот проект, очевидно, созвучен с его представлением о своей исторической миссии восстановления величия России и противостояния западной гегемонии. Также в планы Путина входит расширение таможенного союза с Белоруссией и Казахстаном за счет принятия в него Киргизстана и Таджикистана. Еще неясно, как далеко может зайти этот проект, потому что если Украина оставит свои попытки вступления в НАТО и распростится с надеждой интегрироваться в Европейский союз в силу чрезмерной коррумпированности своих политических деятелей, то и она может заинтересоваться присоединением к проекту.

Россия возвращается в Европу равноправным членом нового «европейского концерта», управляемого по определенным поведенческим нормам — более основанным на интересах, а не ценностях, не являющимися ни либеральными, ни космополитическими. Это поведенческие нормы, которые в свое время формировали баланс политических сил в XIX веке. Вопрос в том, сможет ли Россия вписаться в новую систему безопасности? И вопрос этот важен особенно тем, что решение его поможет предотвратить прямые столкновения с Западом, которых удавалось избегать все последнее двадцатилетие.

 

Заключение

Вместо того чтобы мечтать об обновленной «лиге демократий», Западу лучше задуматься о своем будущем, а именно как ему взаимодействовать с теми, кто хотя бы отчасти разделяет его взгляды, и как установить диалог с теми, кому они, возможно, всегда будут чужды. Главным вызовом для западных сообществ станет необходимость защитить непреложные идеи и суметь договориться о том, о чем можно договориться. Трудные времена настанут для тех, кому придется бороться за старые верования, которые сформировали целое направление западных установок, — веры в то, что следующее поколение наверняка будет жить лучше предыдущего, что социал-демократия может быть в основе капитализма. Но главным уроком для всех должно стать то, что такие страны, как Китай, уже давно вступили в соревнование с Западом и во многом преуспели. Незападный мир все сильнее набирает обороты, и скоро роли поменяются. Самым трудным для обеих сторон будет преодолеть менталитет «победителя, который получает все», и, напротив, постараться пробудить друг в друге лучшее, пробудив прежде это лучшее в себе.

Аниш Капур. Мир, вывернутый наизнанку II. 1995