Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Идеи

Выборы

Местное самоуправление

Право и религия

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (58) 2012

«Негативная демократия» и выборы в России

Андрей Захаров, редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре»
1

Одним из парадоксов зимних митинговых протестов в России стало то, что они проходили по несущественному, в общем, поводу. Десятки тысяч людей вышли на улицы российских городов, протестуя против нечестного избрания Государственной думы, которая в конституционной системе России почти ничего и не решает. Действительно, в условиях выборной монархии, санкционированной Конституцией 1993 года, распределение голосов в нижней палате не имеет большого значения: наши депутаты даже не назначают министров. Тем не менее фальсификации, которые, по идее, за минувшее десятилетие уже могли бы стать привычными, вдруг вызвали взрыв общественного негодования. Объясняется это, конечно же, уникальностью парламентских выборов 2011 года, обусловленной тем, что от президентских выборов 2012 года их отделяли всего лишь три месяца.

Именно важность президентского избрания — а стране в очередной раз предстояло выбрать правителя с почти неограниченными полномочиями — своим отраженным светом драматизировала парламентские выборы, запустив маховик социального протеста. В тех случаях, когда политическая система покоится не на нескольких опорах, а всего лишь на одной, выборы всегда превращаются в нервотрепку, причем не только для тех, кого избирают, но и для многих избирателей. Но, как мне кажется, и с этим нервным напряжением, вытекающим из несовместимости почти монархической власти с электоральными процедурами, российское общество вполне справилось бы, если бы не важный нюанс. Чуть раньше, в ходе осеннего съезда партии «Единая Россия», населению было объявлено, что весной будущего года президент и премьер-министр поменяются местами. Многим нашим согражданам показалось тогда, что такой подход не только не современен, но и не согласуется с самими азами демократии.

 

2

Но давайте задумаемся: действительно ли демократический порядок запрещает первым лицам государства меняться должностями? Есть ли в этом какое-либо отступление от демократической процедуры? Может быть, напротив, в такой инициативе содержится некий глубинный смысл, не подтачивающий, а укрепляющий демократическую систему? В принципе, рокировки в верхах, предполагающие временный отход правителя от дел и передачу властных регалий местоблюстителю, явление в истории человечества далеко не новое. В замечательном исследовании Джеймса Фрэзера «Золотая ветвь», написанном в 1923 году и посвященном первобытной культуре, есть глава под названием «Временные цари». Английский этнограф объясняет: первобытные народы, ревностно заботящиеся о носителе верховной власти, старались не допускать, чтобы он старел. Ветшание для вождя было категорически противопоказанным, поскольку старый лидер — это слабый лидер, а слабый лидер — это несчастье для подданных, ибо он не в состоянии эффективно защищать их. В связи с этим в архаичных обществах сама возможность старения вождя пресекалась в корне; как сообщает Фрэзер, воспроизводя логику «дикарей-примитивов», «существует единственный способ предотвратить эту опасность. При появлении первых признаков упадка сил богочеловека следует придать смерти и перенести его душу в тело сильного преемника»*.

Во многих традиционных обществах именно так и поступали, причем соответствующая норма закреплялась законодательно. К счастью, по мере смягчения нравов не слишком приятный для властителей обычай модифицировался. Его исправил институт так называемого временного царя. Тот же Фрэзер рассказывает, как это установление функционировало: «Царь ежегодно на короткий промежуток времени отрекается от престола, и его место занимает номинальный суверен». «В конце непродолжительного времени последнего уже не убивают»**, — многозначительно добавляет ученый. Причем подчеркивается, что к такому правителю переходили в первую очередь жреческие и магические функции его прототипа, в то время как к делам более серьезным — в особенности к собственности и деньгам — его просили не прикасаться. Через непродолжительное время суррогатный правитель уходит, уступая трон настоящему властелину. Соответственно, подлинный владыка возвращается к власти, но уже другим, обновленным, свежим человеком. Он стряхнул косность и инерцию, а они ведь накапливаются, когда работаешь, как раб на галерах. Тем самым подданным предлагалась качественно иная система власти, хотя и с той же первой скрипкой: после исполнения ритуала с суррогатным властителем старый — новый царь получал все основания заявить, что он уже совсем не тот, каким был вчера и позавчера.

Бывает ли что-то подобное в наши дни? Да, конечно. В Нигерии такой «временный царь», назначенный в 2007 году собиравшимся отдохнуть президентом Обасанджо, взбунтовался и отказался уходить. Но это явно не российский случай, хотя схема преемничества использовалась аналогичная. Особо самоуверенные правители, которым кажется, что они в реновации не слишком нуждаются, пытаются вообще обойтись без временного местоблюстителя, несмотря на то, что это грубое оскорбление базовых принципов современной власти, по природе своей время от времени требующей обновления. Например, подобной линии пытался придерживаться, потерпев при этом закономерную неудачу, восьмидесятипятилетний сенегальский президент Абдулай Вад, недавно громко проваливший попытку избрания на третий срок. Впервые, напомню, он был избран в 2000 году на семь лет. Через год, в 2001 году, Сенегал принял новую конституцию, которая ограничивала срок президентского мандата пятилетием и запрещала одному и тому же деятелю занимать пост президента более двух раз. В свете сложившейся ситуации Вад организовал следующую многоходовую комбинацию: добившись повторного избрания в 2007 году, он на следующий год продавил через парламент новый закон, восстанавливающий семилетнюю продолжительность президентского мандата, и одновременно объявил о своем намерении участвовать в выборах 2012 года. Согласно конституции 2001 года, его третье избрание должно было рассматриваться как второе. Правда, как я сказал, в итоге ничего не получилось: во многом, вероятно, из-за того, что Вад, настаивавший на своей незаменимости, решил обойтись без суррогатного президента, готового подхватить власть на время.

 

3

Беда, правда, в том, что такая легитимация не слишком подходит для современных обществ. В них всегда найдутся сердитые граждане, которые скажут, что институт преемничества означает девальвацию института выборов, ведь, назначая преемника, власти не сомневаются, что их выбор будет санкционирован избирателями, которым остается лишь утвердить принятое в верхах решение. Но в то же время на руку субъектам системы преемничества играет то, что с процедурной точки зрения предъявлять претензии к таким сценариям весьма сложно: теоретически формальные требования демократии здесь могут быть соблюдены безупречно. Толпы наблюдателей, видеокамеры, беспристрастный подсчет — гарантируя права преемника, власть готова идти на все это, провозглашая, что определенный ею кандидат будет избран честно.

В России, однако, планируемая операция обретала особую сложность — сложность психологического плана. Осенью 2011 года электорату было объявлено не просто о новом преемнике, а о преемнике преемника. Причем им оказывался политик, который в свое время сам был назначенцем уходящего президента Ельцина, а потом определил такого же назначенца и для себя самого, тем самым вновь превратившись в преемника. Эта диалектическая триада — преемник, назначающий себе преемника, который делает его своим преемником, еще более усложнялась намеками уходящего местоблюстителя, согласно которым и он не исключает — когда, разумеется, подойдет время — своего нового появления в президентском кресле.

В итоге невероятный хоровод двойного и тройного преемничества даже при соблюдении всех демократических условностей не оставлял места для волеизъявления граждан, ибо институт временного царя тем и хорош, что позволяет предсказывать политическое будущее. Демократия же, как известно, есть игра с результатом, обычно непредсказуемым заранее, — и как раз этим она, в глазах многих, плоха. Именно это противоречие и огорчило миллионы российских избирателей, которым показалось, что демократическая процедура, с одной стороны, и сам дух демократии, с другой стороны, слишком далеко разошлись друг с другом. Иначе говоря, рокировки, подобные российской комбинации, по-прежнему возможны. Но легитимно санкционировать их становится все труднее.

Но что, собственно, формально оправдывает такие политические фокусы? Ответ очевиден: их допускает демократическая процедура. Если под демократией понимать классический принцип «один человек — один голос», то возражать вообще не приходится: главное, чтобы за назначенного преемника свободно и добровольно было подано большинство голосов. Люди, однако, возражают, причем не только в России, но и в других местах. Революция, до сих пор сотрясающая Египет, началась, между прочим, с того, что Хосни Мубарак все чаще представлял египтянам своего сына в качестве будущего президента. И вообще, подмена конкурентных выборов назначением преемника, довольно часто наблюдаемая в молодых или неконсолидированных демократических режимах, одно из типичных проявлений кризиса современной демократии, причем такого кризиса, который сказывается не только на России.

В то время как демократия как таковая в нынешнем столетии рассматривается в качестве непоколебимого идеала, реализующие ее демократические режимы повсеместно подвергаются жесткой критике. Люди фундаментально не доверяют политическим лидерам и институтам вообще: этот феномен пристально исследуется общественными науками на протяжении уже четверти века. В отношении современной демократии говорят о кризисе, болезни, надломе, упадке. В основном этот феномен объясняют уходом индивида в частную сферу: по мере того как современные и постсовременные люди все больше сторонятся политики, их лидеры, мол, делаются все более безответственными. Но так ли это? Действительно ли мы имеем дело с деградацией демократии? Или она просто приобретает новую форму?

Система демократического представительства, лежащая в основе современного государства, пытается связать вместе легитимность и доверие*. Легитимность есть строго юридический феномен, проистекающий из правильно проведенного голосования. А вот доверие — феномен более сложный, это своего рода невидимый институт, расширяющий легитимность за пределы правовых рамок и сообщающий ей моральное измерение. Пропасть между легитимностью и доверием составляла главнейшую проблему в истории демократии. Причем наличие ее всегда было скорее правилом, чем исключением: легитимной власти слишком часто не доверяют. Как демократии на протяжении своей истории защищались от подобной напасти? Это делалось двумя способами. С одной стороны, они оттачивали и шлифовали процедурную легитимность, проводя выборы более часто, а также используя формы прямой демократии, например референдумы, для ограничения деятельности выборных лиц. С другой стороны, эрозия доверия к власти компенсировалась тем, что недоверию придавались институциональные и все более организованные формы.

Пожалуйста, обратите на это внимание: в развитых демократиях недоверие к власти превратилось в самый настоящий политический институт. Более того, оно стало неотъемлемым элементом политической системы: не доверять власти — это отнюдь не преходящая сезонная мода, но самый настоящий устойчивый тренд. Институциональное недоверие решает важнейшую социальную задачу: общество, оказывающее с его помощью неослабное давление на политиков, добивается того, чтобы они выполняли взятые на себя обязательства и вели себя более или менее пристойно. Демократическое недоверие, таким образом, — не дефект, а норма. Оно выливается в три организационные формы, которые французский социолог Пьер Розанваллон объединяет термином «негативная демократия», или «контрдемократия». Что же такое контрдемократия? Во-первых, это организованный надзор общества над властью. Во-вторых, это механизмы, позволяющие обществу предотвращать нежелательные решения власти. В-третьих, это вынесение обществом независимых оценок и суждений касательно власти. Контрдемократия, поясняет он, не есть альтернатива демократии: это система, в которой обычное электоральное представительство дополняется институциональными механизмами и инструментами недоверия, не встроенными в государственную машину, а находящимися за ее пределами.

 

4

В итоге народовластие все чаще проявляет себя не только прямо, но и косвенно — путем реакций, которые нельзя назвать политическими в полном смысле слова. Иными словами, в демократических государствах народ превращается в контролера, держателя вето, судью. Вооружившись этими соображениями, стоит вновь вернуться к проблеме гражданской пассивности, поразившей, как принято считать, многие демократии. Если пользоваться описанной контрдемократической перспективой, то вопрос политического участия предстает перед нами в новом свете. Да, невозможно спорить с тем, что доверие граждан к политическим институтам, как и явка на выборы, повсеместно снижаются. Вместе с тем количество людей, участвующих в массовых акциях протеста, начиная от демонстраций и кончая подписанием петиций, растет. Политические партии увядают, а гражданских ассоциаций становится все больше. Разумеется, голосование по-прежнему остается наиболее видимым выражением гражданственности. Но идея гражданского участия многослойна: она включает в себя по меньшей мере три элемента взаимодействия народа с политикой — экспрессию, вовлечение, вмешательство. Времена, когда на первом месте стояло голосование, уходят в прошлое, подчеркивает Розанваллон.

Сказанное означает, что нынешняя проблема не в том, будто граждане становятся пассивными, — они делаются не пассивными, а неполитичными, а это выражается в постоянно расширяющейся дистанции между гражданским обществом и политическими институтами. На наших глазах происходит становление «контрполитики», в рамках которой завоевание власти перестает быть приоритетом для оппонентов правящего режима. Власть как таковая их теперь не слишком интересует, им достаточно контролировать ее, подвергать ее действия мониторингу, ограничивать ее в случае необходимости. Это вполне демократическая, но явно неполитическая активность. И в основе этой активности лежит недоверие к власти — один из принципиальных элементов демократии. Обрисованный выше инструментарий позволяет мне вернуться к теме российских выборов. Прежде всего, должны ли мы удивляться тому, что Путин снова стал президентом? Нет, ибо такой исход был прогнозируемым и несомненным — иных вариантов на данном этапе не было. Но при этом столь же очевидно и другое: теперь ему придется руководить иным обществом — системой с ярко выраженными контрдемократическими чертами. Вызревание этого феномена стало главнейшим событием электорального сезона 2011–2012 годов.

Главной особенностью нового пейзажа можно считать девальвацию столь превозносимой на протяжении многих лет «стабильности». Что произошло с ней? Идея стабильности утратила ценность, поскольку за это время в стране выросло поколение, которое стабильность не слишком ценит, ибо не знает, с чем ее можно сравнивать. Оно не боится неустойчивости и динамизма, связывая их с обновлением. Прослойка молодых россиян, ассоциирующих себя с ценностями постмодерна, исчерпала возможности своего развития при нынешнем режиме: ей некуда больше расти, ибо наиболее лакомые ниши уже заняты. Эти люди, которых становится все больше, не интересуются властью как таковой — они не собираются за нее бороться, с равным скепсисом относясь как к режиму, так и к оппозиционным лидерам. Многие из них убеждены, что в стране просто нет настоящей политической оппозиции, поскольку неизжитая травма 1993 года накрепко сплавила нынешних лидеров с их оппонентами. Но у этого слоя тем не менее складывается четко оформленный перечень претензий к власти — и они выходят на улицы, пытаясь объяснить власти, что эти требования надо соблюдать. Понятно, что для успокоения протестной волны президентские выборы нужно было выигрывать в первом туре. Но, продавливая победу посредством одного тура, режим усложнял себе жизнь на будущее. Не вызывает сомнения то, что его легитимность была бы гораздо крепче, если бы голосование проходило в два тура. В ходе парламентских выборов общество имело возможность убедиться в том, что в стране создана и функционирует гигантская машина искажения народного волеизъявления. К президентским выборам этот агрегат никуда не делся, а во главе его оставался прежний руководитель. Конечно, видеокамеры повесили, но осадок, как в анекдоте, остался. Следующая версия Путина будет страдать от этого пятнышка на своем светлом лике. В свою очередь, поставленная под сомнение легитимность подрывает силу президента. Между тем наш победитель привык играть роль «сильного лидера», которая не подходит для спектакля, где декорации более не подчиняются режиссеру. В связи с этим есть большая опасность того, что Путин будет не в полной мере адекватен запросам и вызовам, стоящим перед страной. А это, несомненно, усилит недовольство, а вместе с ним и оформляющийся тренд «негативной демократии».

Майк Келли. Вечный круг. 1985Сэм Тейлор-Вуд. Стул Брэма Стокера II. 2005