Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

СМИ и общество

Точка зрения

Выборы

Государство и общество

Право и политика

Гражданское общество

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (57) 2011

Эволюция российской журналистики

Андрей Колесников, редактор раздела «Мнения; Комментарии», Новая газета

Политическая самоцензура, которая стала мейнстримом в поведении журналистов и редакторов, пожалуй, в последние лет десять, сегодня в одночасье стала этически не очень приемлемой и не модной. И я предвижу целую волну их перехода «на сторону народа», хотя до этого они исправно выполняли любые приказы своего начальства; имею в виду прежде всего молодых журналистов, которые пришли в профессию в путинские годы и легко воспринимали навязываемые правила игры. Это было «этической» нормой, слабо соотносимой с профессиональными стандартами. Один из таких стандартов — честность, то, что Александр Твардовский обозначал банальным словосочетанием «писать правду». При этом те же самые журналисты успешно использовали в работе современные технические стандарты, имеющие отношение к построению текста. Но в данном случае вопрос не в форме, а в содержании.

Сошлюсь в этой связи на обращение Станислава Кучера, в прошлом известного тележурналиста, а ныне работника радио «Коммерсант-FM», к своим бывшим коллегам-телевизионщикам, в котором говорилось, что скрывать правду о проходивших в декабре митингах непрофессионально. Это очень правильный, на мой взгляд, подход. Потому что поднявшаяся волна гражданского активизма просто так не пройдет для профессии. И якобы устаревшее ее понимание начнет постепенно возвращаться и выдавливать политическую самоцензуру, что и стало происходить, когда даже федеральные каналы с оговорками, но стали освещать события, связанные с возрождением демократического движения в стране. Недавно в Международном университете в Москве состоялось мероприятие, посвященное двадцатилетию отмены государственной цензуры. Я там тоже говорил о феномене политической самоцензуры, которая лично для меня даже страшнее государственной цензуры. Олег Попцов, многолетний редактор «Сельской молодежи» в советское время, меня поправил, сказав, что самоцензура нужна. В том смысле, что должна быть этическая самоцензура. И здесь мы с ним друг друга вначале не поняли, потому что я тоже считаю, что этическая самоцензура, безусловно, нужна. Если ты готовишь к печати материал, который может затронуть семью человека, о котором пишешь, то лучше такие тексты не публиковать.

У нас в «Новой газете» был такой случай. Еще до снятия Лужкова мы получили очень хороший, гомерически смешной материал политолога Станислава Белковского. Мы сутки сидели и думали, печатать его или нет. Не напечатать было жалко, потому что текст был уж очень хороший. А печатать было нельзя, и не потому, что мы боялись тронуть Лужкова. Жен, семью и детей нельзя трогать. Есть такая этическая самоцензура. Мы этот материал не поставили в номер, вернули автору, который его тут же напечатал в каком-то издании, где таких этических сомнений не существовало. Вот такая самоцензура, безусловно, нужна, она является частью профессии.

Facebook-революция, которая происходит на наших глазах, уже изменила среду медиа. Все тренды, о которых говорили в последние годы — Интернет поглощает прессу, пресса сопротивляется, Интернет соперничает с телевидением, социальные сети побеждают ЖЖ и т. д., — весь этот бульон, который варился, выплеснулся во время недавних событий. Становится понятно, что новая медиасреда не уничтожает разные носители информации, они помогают друг другу. В каком смысле? В том, что Интернет усиливает информацию, которую дает традиционная пресса. Традиционная пресса (печатные и сетевые версии газет и журналов, а также классические интернет-издания) усиливает и дополняет ту информацию, которая приходит из блогов и социальных сетей. На выходе получается мощнейший информационный эффект, когда практически никакую информацию нельзя скрыть от людей. По крайней мере от тех, кто пользуется не только телевизором.

Итак, все средства доставки информации, на мой взгляд, будут усиливать друг друга. И если сегодня есть противоречия в медиасреде, то это противоречия между официальной цензурируемой информацией, в основном телевизионной и отчасти интернетовской, и медиаресурсами, которые совершенно свободны. К ним мы можем относить социальные сети и блоги, интернет-издания, традиционную печатную прессу и веб-сайты этой традиционной печатной прессы. Все смешивается в критический момент истории.

Когда-то все говорили о СМИ как о четвертой власти. Говорили о том, что в последнее десятилетие четвертая власть перестала быть таковой, она стала либо институтом, обслуживающим начальство, либо институтом, который утрачивает влияние на общественное мнение, на гражданское общество, не слишком адекватно способным поддерживать с ним обратную связь. Сейчас, на мой взгляд, происходят события, возвращающие четвертую власть как власть. И она приходит не просто как власть одних только традиционных СМИ, а как консолидированная власть медиасреды в широком смысле этого слова. Неслучайно, например, в Высшей школе экономики еще год назад было отделение политической и деловой журналистики, а сейчас появился факультет медиакоммуникаций. Очень адекватное отражение в этом названии совершенно оформившейся тенденции, так как четвертой властью становится некая новая институция и инструменты медиакоммуникации.

Из арсенала этой власти, правда, уходят некоторые очень важные традиции, присущие традиционной прессе: иерархия новостей, выстраиваемая редакторами, проверка фактов, редактура и корректура текстов. Эти довольно важные для медиасреды понятия размываются и исчезают. С одной стороны, это плохо, а с другой, видимо, неизбежно, поскольку скорость и разнообразие информации становятся в последнее время важнее отточенности языка и ясности смысла.

До сих пор в американской журналистике и документальной прозе работает классик нон-фикшн Гэй Тализ. У него еще во второй половине 1960-х вышла книга о феномене «The New York Times», который он определял как «институт, который повлиял на мир». (Он, кстати, некоторое время работал в этой газете.) Тализ писал, что в медиасреде невозможно понять — новости делают людей или люди делают новости. Это наблюдение актуально и сегодня. Я бы взял самый простой пример с блогером Навальным. Это человек, который сделал новости, или новости сделали его? Думаю, что здесь происходит процесс взаимопроникновения, и это тоже характерная черта нашего времени, мы неоднократно еще увидим подобные примеры.

Если попытаться исторически посмотреть на движение от цензуры к свободе слова, от свободы слова к самоцензуре и еще не до конца оформившемуся нынешнему состоянию, когда самоцензура постепенно будет отмирать и возвращаться свобода слова, то нам стоило бы возвращаться к СМИ не столько эпохи 90-х, сколько советского времени. Тогда свобода слова была спрятана за эзоповым языком, между строк, присутствовала словно в невидимых чернилах. Но когда сегодня читаешь и перечитываешь тексты той эпохи, начиная с 60-х годов, видишь, насколько это качественные тексты, насколько умело были закамуфлированы в них крамольные мысли.

Как-то я достал с книжной полки том Валентина Распутина, которого не люблю как носителя консервативного ультраправого сознания, и, прочитав несколько страниц, не понял, как их пропустила цензура. Например, «Прощание с Матерой» — это такой наезд на советскую власть, на ее индустриальные основы, но не с позиций либерализма, а с позиций традиционного сознания. Не думаю, что свое письмо он специально адаптировал к цензуре. Мне кажется, что это просто традиционное, очень качественное, своеобразное литературное обращение, отчасти этнографическое, которое как раз и позволяло ставить очень серьезные проблемы в условиях государственной цензуры. А насколько была тяжела такая цензура, мы можем видеть хотя бы по недавно изданному двухтомнику дневников Твардовского, главного редактора «Нового мира», а также дневникам Владимира Лакшина, сотрудника журнала.

Я уже упоминал о выступлении Олега Попцова на конференции по цензуре. Он очень интересно рассказывал, как много лет подряд, возглавляя журнал «Сельская молодежь», боролся с Главлитом. Очень интересное было время — с точки зрения работы со словом и с информацией. Но фактически нецензурируемые издания появились еще в советское время. К первому такому феномену я бы отнес появление «Независимой газеты» — это образец совершенно новой прессы.

Про перестроечные годы принято говорить, что тогда появились «Аргументы и факты» как образец именно новой прессы. А между тем это была советская пресса, развивавшаяся на волне общественного подъема. Когда поднимается волна, она поднимает и все лодки. Она подняла «Огонек», «Московские новости», толстые журналы и даже издания типа «Вопросы философии». Потом эта волна спала, и постепенно стали терять читателя названные издания, а на смену им пришли новые. И одним из таких изданий стала «Независимая газета».

Характерный образец эволюции прессы уже постперестроечной — газета «Сегодня» образца 1993 года. Она была насыщена в кадровом смысле журналистами «Независимой газеты». Очень многие, ушедшие из нее, составили тогда костяк редакции газеты «Сегодня». И именно с этого момента, я думаю, можно говорить уже о феномене качественной прессы. Но параллельно развивался также издательский дом «Коммерсант», мелькнувшая и быстро исчезнувшая газета «Русский телеграф», потом слившаяся с газетой «Известия», газета «Ведомости», образовавшая сегодняшнюю дуополию в сфере качественной прессы с газетой «Коммерсант».

Все это уже феномены современной российской прессы, которая стала работать по более или менее западным стандартам. Причем как с точки зрения контента, так и профессиональных стандартов написания статей, отделения фактов от комментариев и газетно-журнального дизайна. Это была революция форматов, которая началась в начале 90-х. Она продолжается и до сих пор не закончена, потому что наша медиасреда очень сильно отличается от классической западной, и, думаю, даже от азиатской, которая в газетном деле больше похожа на западную. У нас же до сих пор, например, отдел комментариев, характерный для всех крупных мировых газет, существует только в газете «Ведомости» (если не считать интернет-издание Gazeta.Ру). И в «Новой газете», где я веду раздел комментариев, факты и мнения в сильной степени смешаны. Сейчас вообще стало модно заводить отдел мнений и комментариев. Он есть, например, и в новом проекте газеты «Московские новости». Существует ряд сетевых проектов, где есть мнения. Это такой, я бы сказал, тренд сезона. В этом смысле мы продолжаем двигаться в общецивилизационном русле. Но погоду на этом рынке делают «Ведомости» и Gazeta.Ру.

Конечно, революция дизайна, революция содержания, революция форматов очень важна. Но не менее важной оказалась и технологическая революция, о которой я говорил выше, вызывающая жесткую конкуренцию Интернета и традиционных СМИ, изменение культуры чтения и медиакоммуникаций.

Среди тех людей, с которыми я общаюсь, трудно найти человека, в течение последнего года державшего в руках бумажную газету. Если только из-за пробки этот человек не спускается в метро и там ему не дают в руки газету «Метро». А я езжу в метро, читаю бумажные газеты и вижу, каковы предпочтения метрочитателей. В основном они читают бесплатную газету «Метро». Очень редко можно увидеть в подземке остатки технической интеллигенции, которая упорно читает газету «Известия», которая много раз трансформировалась и не очень понятно, что из себя представляет. Но человек продолжает цепляться за понятный ему якорь. Иногда читают «Новую газету», бумажный тираж которой держится на высоком уровне благодаря социокультурным, возрастным, политическим и прочим причинам. Зачем нам в таком случае отказываться от бумажной версии? Наоборот, ее надо совершенствовать. С другой стороны, у нас много молодой фэйсбуковской аудитории, которая, естественно, видит газету на экране разных электронных носителей. Для них информация доставляется в другом виде и на других носителях. Значит, и эту составляющую надо совершенствовать — не отставать от читателя.

На мой взгляд, разговоры о конкуренции печатных СМИ и интернет-СМИ постепенно будут сходить на нет, потому слухи о смерти бумажной газеты несколько преждевременны. Все будет происходить гораздо медленнее, чем мы думали даже пару лет назад. Я недавно обсуждал этот вопрос с коллегами из «Российской газеты», у них тоже большая посещаемость сайта. И они со мной согласны. Просто бумага — это всего лишь способ доставки информации. Кто-то предпочитает одно, а кто-то другое. Здесь трудно прогнозировать. Любые технологические прогнозы проваливаются. Но я полагаю, что пара десятилетий у бумажной прессы в том или ином виде еще есть.

С отказом от бумажной прессы, на мой взгляд, задержится Азия, а также, возможно, Скандинавия. Там тоже особая ситуация с бумажной прессой. Великобритания, может быть, в этом смысле ближе к континентальной Европе, но и там тиражи очень большие. Ни у одной из наших газет нет таких тиражей, как у любой из ведущих европейских газет. Наши тиражи до ста тысяч редко доходят, да и то это заявленные тиражи.

Интернет-«тиражи» сильно зависят от роста всего Интернета в целом и от политической ситуации. Политические события, например нетривиальные нынешние, поднимают интернет-«тираж», причем в случае «Новой газеты» иногда в 2–3 раза. Но он не стабилизируется на этой отметке и затем падает. Однако и у бумажного тиража вдруг начинается рост на 2–3 тысячи экземпляров. Это довольно серьезные позитивные показатели. Поэтому на рынке проиграли те, кто отказался от бумажной версии. В США, уйдя целиком в Интернет, многие медиахолдинги проиграли. Понятно, что из-за экономии средств. Понятно, что бумага и типография съедают очень много денег. Но иногда дальновиднее все же сохранить бумажную версию. Собственно, поэтому до сих пор держатся и «The New York Times», и «Washington Post»: представить эти уже не просто газеты, а институты демократии без бумажной версии невозможно.

Была в России такая газета «Газета». Она выходила в бумажной версии, и был сайт Gzt.ru. Потом ее хозяин, один из наших крупных олигархов Лесин отказался от бумажной версии и оставил только интернет-версию, вложил очень большие деньги, в том числе в поддержку и в покупку трафика. А кончилось тем, что интернет-версию он закрыл. Почему-то оказалось, что поддерживать только интернет-версию неинтересно. Хотя я думаю, что он фиксировал свои политические убытки и уходил в профильную деятельность. У олигархов это бывает. Возвращаясь к основной теме, повторю: как бы мы сейчас ни опасались того, что власть начнет «закручивать гайки», мультимедийность, конвергентность и разнообразие источников и средств доставки информации постепенно начнут обессмысливать политическую самоцензуру. Хотя какие-то репрессии в сфере средств массовой информации, как и в сфере Интернета, возможны. Об этом свидетельствует, в частности, отказ министра иностранных дел Лаврова на очередном заседании ОБСЕ подписывать то, что называется хартией о цифровой демократии. Но это движение против потока: развитие медиасреды и медиакоммуникаций объективно ведет к свободе информации. Если политическая самоцензура была мейнстримом и циничной модой среди столичных журналистов, то эта мода будет постепенно уходить. Модным станет быть свободным, судя по тому, что все чаще в Фэйсбуке и ЖЖ появляются либертарианские мысли, идеи, контекст и молодые люди активно занимаются реттвитом или перепостингом интересных новостей из Интернета или офлайновых СМИ. Это станет мейнстримом, что, в свою очередь, будет развивать политическую свободу в стране. Трудно прогнозировать, как это будет происходить, но то, что это тренд, я осмелюсь констатировать.

Магдалена Абаканович. Катарсис. 1985