Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

СМИ и общество

Точка зрения

Выборы

Государство и общество

Право и политика

Гражданское общество

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (57) 2011

Право и власть или право на власть?

Светлана Неретина, доктор философских наук, профессор

Проблемы права, не совпадающего с обязанностями, сейчас столь же насущны, как проблемы собственности, поскольку собственности в России не было, да и ныне появившаяся зависима от начальственной власти, которая отнимает ее, используя камуфляжные правовые институты, то есть слова-заместители, слова-тропы (метафоры), которые подменяют собственно право. Право (jus), то, что правильно, невозможно ввести приказным порядком, правообладание — длительнейший процесс, в свою очередь зависимый а) от естественного обладания собственностью; б) от волеизъявления массы людей (не говорю — народа, поскольку последний превратился в население); б) от волеизъявления власти. Поскольку по природе существующей собственности, моей и только моей, в России нет (собственность всегда была «искусственно» полученной, прежде всего от государя или путем захвата), постольку говорить о праве нужно, понимая, что им еще нужно прорастать.

Сейчас иногда говорят, что принимаемые современной российской властью законы, установления и пр. не достигают целей, увязая в сети проволочек и не достигая масс. Я полагаю, напротив, что они прямо достигают своих целей. Главное желание власти — загасить твою собственную свободу. Загашенная свобода и свидетельствует о том, что действительно есть власть, обладающая всеми властными полномочиями, но не правосознанием. Нужно же находить способы вселять правосознание в голову каждого человека.

Я хотела бы обратить внимание на то, что любое новое право, преображаясь в новые формы и соответственно отображая новый статус общества, в целом государства и внешне отрекаясь от старого правового закона, на деле его не уничтожает и не может уничтожить, потому что человек прорастает правом. Напомню одну коллизию, связанную с, казалось бы, давно ушедшим Средневековьем.

Римское право, основанное на коллективном, безличном, административном начале, на представлении о том, что человек от роду наделен всеми правами, в IV–VI вв. заместилось обычным правом населивших бывшую империю народов, объединенным в единства (герцогства, королевства) на духовном, личностном начале. Древние германцы полагали, что право неотъемлемо от качеств выдающейся личности. Не личность определяется правами, гарантированными государством, наоборот, она правомочна, поскольку является именно личностью — живым, неповторимым человеком. Или, иначе говоря, зависит исключительно от себя, от своих внутренних качеств. Затем, в Новое время, это право, в свою очередь, было замещено правом, которое считается отчужденным от личности, законам которого подчиняется любой гражданин. Но отношение к правомочной личности фактически действует до сих пор. Власть, особенно главный ее представитель, полагает, что он может контролировать и даже верховенствовать, руководить правовым процессом даже в условиях формального признания права. Такое двуправие действует в современности повсеместно, после утверждения универсальности права, которому подчинены все индивиды. Дело лишь в процентном отношении к авторитарно-личной правомочности. В европейских странах и Америке такого права меньше, в России, при отсутствии демократического опыта и испытания правом, больше. И пока никто не отменял определения человека как наделенного правом творческой правомоч(щ)ной личности, это представление будет действовать практически.

Поскольку в России сегодня слияние большой части населения и власти с миром захватчиков-уголовников огромно, нельзя тем не менее считать попытки малой доли населения жить по праву ненужными. Диссидентское движение, всегда казавшееся (диссидентам в том числе) не рассчитанным на удачу, все же оказалось «каплей, точащей камень», и внесло свою лепту в изменение и самой власти, и даже в ликвидацию самой империи.

Говоря о реформировании отдельно взятой страны, мы сейчас вынуждены постоянно оглядываться на мир. В современном мире с отдельно взятой страной ничего нельзя сделать, даже если некий диктатор снова решится построить идеальное общество под названием «Институт хорошего дела». Этот институт вряд ли сможет длительно просуществовать отдельно от мира: мы уже связаны с мировым сообществом, в немалой степени посредством Интернета. И эту связь нельзя понимать лишь в том смысле, что глобальная коммуникация представляет собой деградирующий процесс. Это прежде всего вопрос скорости, технологий, быстрой связи, позволяющей объединяться индивидам, находящимся в разных точках земного шара, и разным корпоративным сообществам мгновенно принимать или отменять решения, регулировать свою деятельность.

В замысле нового образования должно быть воспитание мужества, гражданской добродетели, любви к политической, если можно так сказать, правильности и политическому умению реагировать на общественные изменения. В таком случае именно важны экспертные оценки. Если при этом государства не будут ориентироваться исключительно на нации, сами собой исключаются разного рода ксенофобские идеи.

Более того, экспертиза предполагает миноритарную власть, власть образованного меньшинства. В практике государственного строительства это практиковалось, причем в глубокой древности. Я могу привести пример из «Салического закона» — свода обычного права саличеcких франков начала VI века, согласно которому никто не имел права переселиться (вселиться) куда-либо, если хотя бы один был против. Этого одного никто не выбирал, он был просто против. Чтобы убедить его или убедиться, что прав он, а не большинство, начинались беседы, или то, что сейчас называется приведением к согласию. Разумеется, речь в случае «Салического закона» шла о деревне, но и сейчас существует досудебное разбирательство.

 

О принципах гражданского общества

Иногда, как мы знаем, чтобы на шаг продвинуться вперед, надо сделать два шага назад. Такими назад сделанными шагами являются шаги по выстраиванию гражданского общества, ибо, даже если говорить о государстве как о наборе властных институтов, остальные субъекты политической и управленческой деятельности еще не есть гражданское общество.

Вопрос о гражданском обществе может рассматриваться как общение людей не в сфере трудовых отношений, а в отделенной от экономики сфере гражданских прав и свобод, в сфере правоотношений разветвленных общественных связей и интересов, при осознании социально-политических интересов каждой социальной группы, класса, партии, программы, но и отдельного индивида, который включен в политические структуры. Такими суверенными субъектами могут быть лишь различные субъекты собственности. В конце 80-х годов ХХ века, когда началось обсуждение перспектив создания гражданского общества в России, подчеркивалась важная роль интеллигенции в этом процессе. Но во время этого обсуждения подверглось анализу и критике и понятие интеллигенции, которую отличает от любой другой общности опора на либерализм и нравственные устои и способность решать поставленные ею же задачи.

Гражданское общество, повторим, появилось там, где уважались собственность, право и законы, применение и исполнение которых было неукоснительно. Право же, как оно сложилось в России, несмотря на обилие законов и судебников, издаваемых после ХIV века, не обладало такой неукоснительностью, а без этого любой разговор о гражданском обществе — маниловщина. Можно вести речь о структурных, социальных, политических и прочих характеристиках социума, но не об обществе самостоятельных и независимых правовых субъектов.

При этом мы, не имеющие такого общества, нередко называем цивилизацией, то есть гражданским образованием (от лат. civis — гражданин), любое ранее существовавшее государство. Между тем, хотя термин «гражданское, или цивилизованное, общество» как союз свободных полисных людей употреблялся еще Аристотелем, в полной мере его можно применить лишь к европейскому Новому времени, когда возник принцип свободы и равенства для всех.

Время существования советской власти — это время торжества марксизма, который в теории предполагал отмирание права вместе с отмиранием государства. Процесс оказался явно несинхронным. Правовой приказ (лат. слово jus — право производно от лат. iubeo — приказываю, повелеваю) успел только показать свою силу, поскольку советское государство развивалось от науки к утопии, у которой нет опоры в общепринятом праве. Такое государство мгновенно разворачивает два права: право силы и маргинальное право отдельных людей. Носители того и другого права оказались друг относительно друга право-преступными. Двоеправие стало ведущей силой советского общества: в одном случае право облекалось в форму марксистской идеологии, а в другом — международных прав человека, противостоящих этой идеологии. Но это двоеправие сыграло революционизирующую роль: оно привело к тому, что даже марксистская философия, призванная на службу идеологии, освобождалась от тождества с нею, поскольку в лоне идеологии она обязана была заниматься критикой своей эпохи, соответственно — не только критикой буржуазного общества, но и своего. Доведение этой критики до кульминации имело следствием ликвидацию себя как идеологии, чем объясняется возникший огромный интерес к выросшей из анализа марксистской теории «постмодернистской» философии. А это, в свою очередь, привело к отрицанию некоего одного права на истину и к уравниванию всех типов дискурса. История, таким образом, отрывалась от опоры на закономерности, утверждая могущество «среды» и открывая равные возможности для 1) смены парадигмы социального кодирования (как в Японии, где произошло крушение важнейшей опоры японского менталитета — военной традиции) и 2) возникновения авторитарного, в нашем случае — неосоветского государства, претендующего на созидание экономики знаний без понимания предпосылок, благодаря которым появляется знание.

Процесс смены парадигмы предполагает довольно длительный «замороженный» период, когда старое сломано, а нового еще нет. Единственной общей платформой для сообщаемости людей становятся в это время деньги. Такую властную систему можно назвать монетократией. Во время такой перестройки мышление для своего постоянного обновления не нуждается ни в памяти, ни в личности, ни в вере, обеспечивая себя теми возможностями, которые связаны с монетарностью. Выход через такой катаклизм опасен тем, что он открывает все пути, в том числе старые, на которых делаются попытки обновить и память, и веру, и патриотизм: это и есть авторитарные пути. При утрате опоры в социальности на этих путях обнаруживаются желание и возможность (через финансовый капитал, военную силу) навязать обществу решения, от которых оно уже, было, отказалось, но в силу «усталости» готово их принять, тем более что «советизм» до конца не повержен, а только прикрыт.

Сейчас некоторые национальные республики в России «получили столько автономии, сколько хотели». Каким же образом гражданское общество, основанное на общеевропейских принципах светских свобод, может допустить внутри себя религиозную правовую систему, скажем, шариат? Учитывая, что наш европеец особого рода: он живет не только в многонациональном, но и в многоконфессиональном государстве. То есть при провозглашенных принципах свободы и равенства обязан признавать религиозные права конфессий, где нет деления на светское и духовное, где человек сакрализует все мирское и в любом случае действует от имени своего Бога или богов. Может ли в таком случае появиться гражданское, нерелигиозное общество, признающее равные права мужчин и женщин и отстаивающее для них правовое единство?

Европейская система права отвергает право религии вмешиваться в светскую жизнь людей. Примером такого рода является запрет на ношение хиджаба во Франции. Священный закон может быть сильнее светского, но не он определяет права человека. Недавние бунты арабской молодежи во Франции показали предел, до которого были доведены права человека, в том числе права на передвижение, иммиграцию и пр. Безграничная либерализация привела к необходимости защиты гражданских прав населения, которое признало главной для себя правовую систему, основанную на либерализме. В этом случае явно колеблется роль вышеупомянутой интеллигенции в становлении гражданского общества. Тем более что гражданские общества в Европе были созданы не с ее помощью (она там отсутствовала), а с помощью профессиональных судей и предпринимателей, которые служили не государю, а общему благу государства, которому служил и государь. Российский же византинизм, то есть зависимость всех только от личности государя в отличие от изначальной иерархической организованности европейского общества (когда вассал моего вассала — не мой вассал, даже если я государь), это общее служение исключал. Этот подспудный византинизм, давление истории на менталитет человека, двуосмысленная природа закона, внешне выполняющего служебную или утилитарную роль, но внутренне подпертого тем, что со времен Платона называется врожденными идеями, обеспечивает возможность возврата к авторитарному правлению. Здесь как раз и требуется сохранение мудрого баланса между старым и новым.

Двуосмысленность закона предполагает единство писаного и неписаного права, которые в зависимости от требований момента проявляют то одну, то другую сторону. При революционной смене государственного строя заметно снижается роль фиксированного свода права, а мы пережили с конца 80-х годов по крайней мере два революционных кризиса — в 1989 и 1991 году. Призывы к установлению гражданского общества, которое стояло бы над идеологией, над партиями и осуществляло контроль над действиями правительства, правоохранительных органов, судопроизводства, шли в то время от интеллигенции. «Младшие научные сотрудники» вкупе с академиками А.Д. Сахаровым, Вяч. Вс. Ивановым и С.С. Аверинцевым и многими правоведами взялись за дело, засучив рукава, но сути дела не знал никто. «Опыт словаря нового мышления», изданного в 1989 году, показал способы его формирования. Одни его авторы полагали, что перекапывать надо «все до основания», другие оглядывались на преступную правящую КПСС, третьи надеялись на идейную помощь Запада (в «Словаре» были представлены два взгляда на зарождающуюся российскую демократию — российских и западных политологов). Публикацию такого словаря можно было бы назвать началом формирования гражданского общества, если бы слова сопровождались конкретными и не запоздалыми делами. Новая мысль требовала определения собственности, установления отношения к ней и ее правообеспеченности. Но именно понятие собственности не было продумано ни философски, ни юридически, ни экономически или политически, поскольку прежние, коммунистические принципы предполагали полную отмену собственности, и в ее терминах мы вообще не расценивали свою жизнь. Поэтому правом не были обеспечены ни личная собственность (выражение «собственник» имело негативный смысл), ни общенародная, прежде всего земельная. У власти в конце 80-х оказались «хорошие люди» (термин тех лет), но они были совершенно растеряны перед этой проблемой.

Не было и того, что в средневековые времена называлось достоинством земли, предполагавшим, что земля становилась графством, маркизатом или крестьянским мансом не оттого, что ею владел граф, маркиз или крестьянин. Наоборот — достоинства/недостатки земли позволяли владельца называть графом, маркизом, дворянином, которому не возбраняется держать и крестьянскую землю, платя налог, соответствующий качеству этой земли.

В России же земля всегда была «бесправна», и это стало выгодно современным «захватчикам-практикам»: они осуществили быстрый захват разбросанных, никому не принадлежащих и неоцененных земель и недр. Захват был обнаружен, но не осознан, отчего произошел разлад между активностью делателей и пассивностью думающих. В.В. Бибихин, который, может быть, одним из первых всерьез обдумывал этот разлад, писал, что этот захват, приватизация — прямое продолжение девяностолетия (или еще дольше) обобществленной собственности в России. Он сумел разглядеть в нем «стихию человеческого существа», включающую в себя юридический беспредел, упреждая ситуацию, при которой захват как удивление, если не осмыслить его именно как удивление, то есть не осмыслить философски, может превратиться в грабеж*. Другой философ, М.К. Петров, еще раньше В.В. Бибихина показал связь такой философии с хитроумным Одиссеем, умевшим обойти рифы разбоя и привязывавшим себя к мачте корабля, слыша пение сирен, но не бросаясь, очертя голову, на их призыв. Оба философа обратили внимание на то, что в определение мудрости входит безупречная техническая точность, обнаруженная еще Аристотелем в деятельности камнерезов и скульпторов (Никомахова этика, VI 7 1141а 9). Беспредел, а теперь и прямая насмешка над обществом возникает там, где «видение» не превращается в сознательное «ведение». Поскольку беспредел «концептуально неуловим», то «юридическому сознанию кажется», что собственник готов к обладанию собственностью, а на деле готов только к ее сохранению любыми средствами.

Следовательно, вопрос именно в том, у какого меня есть собственность, ибо на роль «я» может претендовать и частное лицо, делающее многократные попытки юридически ее оформить, и государство, пользующееся тем, что юридическая практика не готова к такому оформлению: скачок от бессобственного состояния к собственному остался за пределами кодифицированного права. Владение частной собственностью в России у всех под вопросом и может быть, как видно из многих нынешних так называемых экономических дел, только временным. Более того, не схвачена двуосмысленность понятия собственности как 1) записи имущества на юридическое лицо и как 2) этимологического обозначения «своего», связанного с поиском себя. «Мы ничему не принадлежим так, как своему, — пишет Бибихин. — Мы заняты своим делом, живем своим умом и знаем свое время. Свое определяет владение в другом смысле, чем нотариально заверенное имущество… Русская свобода происходит от своего не в смысле собственности моей, а в смысле собственности меня», и это «собственно свое непознаваемо… попытки вычислить, сформулировать уводят от него»*. Однако сама эта непознаваемость обеспечивает свободу собственности. «Вещь принадлежит тому, кто ей возвращает ее саму, обращается с ней по ее истине»**, а не на основании того, что она может мне дать или что я могу от нее получить. Такой узкий подход к делу в России, не создавшей своей теории собственности и прежде оглядывавшейся на Маркса, может сделать неудачными любые юридические попытки ее отстоять, если прежде не будет допытана сама истина вещи, которая включает и ее свободу от меня.

Гражданское общество потому так необходимо, что, не следуя политическим и владельческим указкам, ставит интерес отдельного человека на первое и главное место. Но проблема в том, кто и что может дать стимул рождению такого общества, если учесть: то, что на Западе обсуждалось бы как научная гипотеза, в России часто вполне может быть принято за истину в последней инстанции. Так было с конца ХIХ века, когда союз ума, воли и дела заместился субъективными устремлениями отдельных исторических личностей. Правда, земство и такая политическая сила, как либеральная интеллигенция, прежде всего партии октябристов и кадетов, пытались всерьез провести либерализацию страны: установить парламентаризм, ввести регистрацию обществ и собраний, подчинить бюрократию общественному контролю. Но это многими рассматривалось тогда не как самоценная необходимость, а скорее как «вина» перед попранными правами народа, не позволившая нецивилизованной России решить цивилизационные проблемы. Однако как поражение революции 1905 года, так и победа ее в 1991-м привели к тому, что интеллигенция как нечто ответственное за итоги своей деятельности практически исчезла. И в 1905 и тем более в 1991 году она скорее обозначила конец своей миссии, а не канун, хотя лишь «накануне» у интеллигента происходит концентрация всех сфер духовной деятельности, при которой одновременно взвинчиваются и нравственные усилия. Потом начинается вырождение. Тогда был крен в сторону «интеллигентного пролетариата» (С.С. Ольденбург), а сейчас — в сторону любого профессионально действующего специалиста, поскольку отпадает необходимость в постоянном участии в той политической деятельности, которую можно было бы считать не следствием пиара, а нравственной работой. Интеллигенция представляла силу только в моменты рассогласованности реального дела и реального слова.

Тем не менее дело граждан не должно стоять на месте. Для начала хорошо бы воссоздать не гражданское общество, а общества с разнообразными интересами, исключающие из своих программ какие бы то ни было интимные, даже чувственные отношения народа к правителю (будь то М.С. Горбачев, Б.Н. Ельцин или В.В. Путин), учащиеся жить собственными силами, обладающие навыками полисной жизни. Такие общества (клубы), которые, к счастью, сейчас есть и некоторые из них («Красная площадь») активно функционируют, должны исключать нарушение основных принципов существования индивида, обеспечивать возможности интеграции в мировые сообщества и обособления от государства, если оно не дает гарантий хотя бы простой безопасности. Люди вполне осознают необходимость, при которой государство воспринимается как форма взаимоотношений между индивидами, как своеобразный телефон между членами общества. При этом вовсе не исключается, что оно должно обладать военной мощью, способностью защищать граждан, собирать налоги и пр., потому что это мы, индивиды, делегируем ему такие функции и мы, индивиды, будем требовать отчета об их исполнении.

 

Шаг вперед — шаг назад

Я не готова говорить за граждан, как они будут воспринимать государство, не потому что не могу этого предположить, а потому что исхожу из принципа свободного развития, которое нам может преподнести много сюрпризов, если таковому развитию дать время и место. Это и есть текущая, каждодневная работа — давать такое время и место. Все государства Европы проходили трагические ступени формирования (особенно после французской революции). И поэтому хотела бы напомнить слова Канта: «Величайшая проблема для человеческого рода, разрешить которую его вынуждает природа, — достижение правового гражданского обществаСвобода под внешними законами сочетается с непреодолимым принуждением… Вступать в это состояние принуждения заставляет людей, вообще-то расположенных к полной свободе», их неуживчивость, вырастающая из свободы*. Мы сейчас также находимся в стадии Просвещения, которое предполагает выход из несовершеннолетия как неспособности пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Суть Просвещения не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества. Канту решительно не по вкусу употребляемые, как он пишет, «даже и очень умными людьми», выражения: известный-де народ не созрел для свободы. Если исходить из подобных предположений, свобода никогда не наступит, ибо для нее нельзя созреть, если предварительно не ввести людей в условия свободы (надо быть свободным, чтобы иметь возможность целесообразно пользоваться своими силами на свободе). А для пользования своим разумом созревают не иначе, как в результате собственных усилий (но чтобы предпринять их, нужно быть свободным). Более того, любая свобода, если она все-таки допускает закон, сопряжена и с принуждением как основанием республик, то есть «общего дела»**. Именно поэтому гражданское общество предполагает систему сдержек и противовесов, но основанных на системе не властного управления, а добровольно принятых обязательств, подлежащих системе регулирования.

В гражданском обществе исходное право — это право суверенного индивида. Можно сказать: я сам себе суверенное государство, как сказал о себе А.А. Зиновьев, при признании прав других столь же суверенных индивидов и противопоставить себя угнетающему властному государству. Впрочем, если мы говорим о моделях, то моделью при высокоразвитом технологическом, основанном на экономии знаний обществе, и может стать я-государство или человек-государство, существующий в общественном договоре с другими.

Здесь вполне уместно вспомнить Маркса, который утверждал, что в гражданском обществе человек рассматривает другого человека как «предел своей свободы». «Идея свободного одинокого индивида, свободно вступающего в общественный договор с другими столь же свободными гражданами, ч т о б ы заключить некое подобие общественного договора, — это идея человека как буржуа… это есть одно из всеобщих определений человека и общества»* . Это определение В.С. Библера остается весомым и для наших дней. Поэтому и его предложения по организации не камуфляжных общественных палат, а контролируемого обществом «гражданского парламента», «гражданского форума» или «гражданского диалога», разного рода союзов, клубов, творческих объединений, «разрабатывающих свои социально-политические и культурные программы и инициативы», «могли бы стать основой формирования “демократии меньшинств”, инициативных ядер, которые были бы средоточиями будущей гражданской структуры, основой избирательных программ и т. д. <…> Многие современные народные фронты, партии, ассоциации, неформальные движения могли бы войти в такой Парламент, стать участниками такого Диалога»**. Сама идея клубов, потребность в семинарских обсуждениях — симптом времени.

Я думаю, что это — самое важное заключение, которое можно сделать: создать систему открытости и не закрывать те возможности, которые показывают не столько то положение, с которым желают, как правило, иметь дело те, кто считает себя действующим политиком («что дано, с тем и надо работать»), сколько то положение, которого еще нет, но которое предвидится, предугадывается как возможное будущее.

Александер Либерман. Завет. 1975Альберто Джакометти. Лес. 1950