Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

СМИ и общество

Точка зрения

Выборы

Государство и общество

Право и политика

Гражданское общество

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (57) 2011

Мы уже не бандерлоги. Размышления, навеянные чтением книги Г.С. Лисичкина*

Александр Волков, доктор исторических наук

Когда рушился Советский Союз, наш народ, мы, граждане этой страны, не вышли на площади, ничего не сделали, чтобы его защитить, хотя незадолго до того в большинстве своем проголосовали за его сохранение. Теперь многие ностальгируют по нему. Почему так произошло?

Да, у нас была страна, Родина, которую народ защитил от внешнего врага, заплатив за это огромную цену — миллионы жизней. Но когда Союз рушился, мы не чувствовали со всей остротой, что нечто теряем. Почему? Да потому, что у каждого из нас в этой стране не было по сути ничего своего. Не было столь лично ценного, что мы бросились бы защищать.

 

Экономика никогда не была «народным достоянием»

В одном сериале, показанном в декабре по телевидению, шла речь о причинах распада Советского Союза. Их было названо много, но есть ПРИЧИНА, возможно, главная. Как в случае с той батареей, которая не стреляет. Командир батареи говорит вестовому, присланному фельдмаршалом Кутузовым, в ответ на его гневный вопрос о молчании орудий: «Тому есть одиннадцать причин. Первая — нет снарядов».

Книга Геннадия Лисичкина издана в серии «теоретическая экономика». Давно сказано, что нет ничего практичнее хорошей теории. Автор книги, собравший в ней свои очерки за многие годы, в первых из них рассказывает о дискуссии шестидесятых годов, когда была реальная возможность реформировать Советский Союз, реализовать рыночную идею и избежать жестоких потрясений 90-х годов. Уже тогда стало ясно, что «хорошей теории» у руководства страны, у «руководящей и направляющей силы» — нет. Старая, мобилизационная модель экономики, работавшая в пору индустриализации страны за счет разорения крестьянства и множества жертв, неплохо служившая во время войны и первых лет восстановления разрушенного ею хозяйства, уже в шестидесятые обнаружила свою несостоятельность, непригодность в изменившихся условиях.

Кому-то в то время казалось, что спор идет схоластический — о регулирующей роли закона стоимости, о том, стал ли труд при социализме непосредственно общественным… Лисичкин, получивший образование в МГИМО и три года проработавший председателем колхоза, вбрасывал в эту дискуссию жизненные факты. Он показывал, что экономика, в которой нет собственника, которая работает без оглядки на рыночный спрос, то есть на реальные потребности людей, не может быть жизнеспособной. «Основным экономическим законом» называли «все более полное удовлетворение постоянно растущих потребностей общества» и «всестороннее развитие его членов», а производили продукты, не пользующиеся спросом населения, не для людей, а для выполнения и перевыполнения плана, спущенного «сверху», для отчета перед чиновниками. Пахали и сеяли не для того, чтобы вырос полноценный урожай и принес работникам доход, а чтобы занять землю тем, что велено, завершить сев к установленному сроку или досрочно, собирали урожай, теряя до половины, а то и двух третей его, лишь бы очистить поля опять же для радости глаза высокого и даже не очень высокого начальства, за то и получали жалкие поощрения.

Помню, я был тогда сотрудником одной из центральных газет, в разных отчетах год за годом почти постоянным был такой показатель: на складах хранится невостребованная обувь на сумму в 4,5 млрд рублей. Плохая она, не нужна она людям. А в то же время они мнут себе ребра в очередях, в давках, чтобы «достать» какие-нибудь итальянские туфли. Бессмыслица, дефицит всего и вся, нищета, в конце концов, — вот результат якобы особого, непосредственно-общественного характера труда при социализме. Экономика, все материальные богатства числились «народным достоянием». Но у конкретных заводов, у земли и стад животных не было полноправных хозяев, которые были бы заинтересованы в хозяйствовании выгодном, в расширенном воспроизводстве, в том, чтобы все произведенное было нужно людям и продано им. Экономика, основанная на иллюзорных постулатах, на догмах, которые и защищали в своих агрессивных статьях псевдоученые, яростно нападавшие на «рыночника» Лисичкина и других трезво мыслящих экономистов, не могла дать народу то процветание, при котором он дорожил бы и условиями жизни в стране, и общественным строем, и счастьем «работы на себя», любимым делом.

Нам скажут: ну вот, добились рынка, и что?

А мы о том мечтали, за то боролись, что сейчас имеем? За это вот жуткое расслоение в обществе, главные герои которого олигарх и нищий? За то, чтобы в экономике господствовали госкорпорации, а мелкий и средний бизнес жался на ее периферии? Чтобы весь экономический оборот действовал только при коррупционной «смазке»? За то, чтобы наемные работники капитала были бесправны и беззащитны? Если к тому же принять во внимание, что в США, Европе, Японии доля оплаты труда в ВВП составляет 60–70%, а у нас — 25–30%, то очевидно, что в нашем обществе просто не существует эффективных сил и институтов, отстаивающих интересы людей. Нет, весь негатив у нас не от рынка, а от извращений в его организации, от монополизма, от того же беспардонного вмешательства в экономику чиновничьего государства.

Но откуда его бесцеремонность, произвол, своеволие чиновников?

 

Торжество «нового класса»

«Коммунистическая революция, совершавшаяся во имя уничтожения классов, — писал в свое время югославский политический деятель Милован Джилас, — привела, не в пример прежним революциям, к сверхгосподству исключительно одного нового класса». Этот новый класс — бюрократия, а точнее сказать, политическая бюрократия, которая свое могущество и привилегии черпает из некой особой формы собственности. Это собственность прежде всего государственная, то есть та, которой этот класс управляет и которую распределяет «от имени» нации, «от имени» общества. Таким образом, власть конвертируется в собственность, обеспечивая властителям их блага.

Лисичкин, несколько лет проработавший в Югославии, разделявший взгляды Джиласа, и в современных наших политических элитах видит черты этого «нового класса», но сумевшего уже легализовать и упрочить свои прежде шаткие привилегии. Ведь если чиновник в советские времена лишался своей должности, он лишался и дачи, и машины, и спецпайков, и специального медобслуживания. Помнится, даже президента СССР Горбачева начали выселять из элитной квартиры еще тогда, когда он не успел закончить свою речь об «отречении от престола». В ходе же приватизации «новый класс» исправил эту «несправедливость». Он ухватил самые жирные куски собственности.

Об этом, собственно, и писал Джилас, что на деле собственность нового класса проявляется в виде исключительного права политической бюрократии на распределение национального дохода, регламентацию уровня доходов, выбор направлений хозяйственного развития, а также на распоряжение национализированным и другим имуществом. Лишились всего этого наши сегодняшние бюрократы? Отнюдь нет!

«Новый класс», осознав неэффективность прежней экономической системы, сам начал ее реформирование. Более того, он, можно сказать, перестроил и даже диверсифицировал сам себя. Он выделил из своей среды и «демократов», таких как Ельцин (или Кравчук), и крупных капиталистов, банкиров, назначил «олигархов», основательно изменив тем самым условия жизни населения.

Конечно, какие-то предприимчивые люди «со стороны» тоже воспользовались ситуацией и преуспели. Но это все же была революция «сверху». Наверху проходила борьба разделившегося на кланы «нового класса» за власть и собственность. Однако необходимость считаться с разбуженными массами, возмечтавшими о многом и вышедшими на улицы, подвигла трансформировавшийся класс в том числе и к созданию так называемых демократических институтов, рынка, даже формированию гражданского общества. Так новый класс самосохранился.

Его гены живы сегодня во всех тех партиях, которые вошли в Думу. Что во властных, что в привластных, что в «оппозиционных». Все они привержены державничеству, государственности, что и влечет за собой во внутренней жизни усиление контроля государства над собственностью, над рынком, следовательно — над гражданским обществом, а вместе с тем — прилив национализма и осложнение отношений с внешним миром. Именно потому, что у власти остается, хотя и модифицированный, но тот же по существу «новый класс», не удается, сколько об этом ни говорят, разделить власть и собственность, политику и экономику, законодательную и исполнительную власть. По-прежнему, хотя, быть может, не столь откровенно, как раньше, государство опекает судебную власть, не давая ей полной самостоятельности, свойственной подлинной демократии.

Многое еще найдется общего в советском и сегодняшнем «новом классе», способах его господства, если все проанализировать внимательнее. А о торжестве «нового класса» речь идет потому, что тенденции последнего десятилетия неопровержимо свидетельствуют не только о фактическом устранении политической конкуренции, свертывании демократических свобод, но и о передаче власти чуть ли не по наследству внутри сложившегося клана (прежде его называли «семьей»). Приходя во властные органы, сегодня даже демократически избранные руководители, не говоря уже о назначенных, вопреки закону либо открыто, либо через родственников занимаются бизнесом, используют для его успеха свое должностное положение.

Вместе с тем в условиях рынка появилось и нечто новое, то, что в современной политэкономии, так называемой теории общественного выбора, определяют как Rent-seeking behavior— поведение, ориентированное на поиск ренты. Речь идет о ренте особого рода — стремлении и умении извлечь выгоду, например, из монопольного положения предприятия, которое искусственно создается кем-то за определенную мзду. Существо такой ренты — всем известный «откат». Это понятие стало господствующим в отношениях самого разного рода — и в государственных структурах, и вне их. Вся государственная система строится на принципах извлечения такой ренты, и для чиновничества это основной источник дохода.

Что можно сделать для ограничения господства нового класса, для сдерживания его аппетитов? Говорят, что главное — это минимизировать вмешательство государства в экономические отношения. Если на любом государственном рычаге можно паразитировать, то, если этого рычага нет, паразитировать не на чем. Наверное, это в принципе правильно. Однако прав Геннадий Лисичкин, говоря, что странно было бы ждать хорошего результата, «когда бороться с бюрократией поручают той же бюрократии». И невозможно противостоять «новому классу», пока избирательное законодательство во многом ограничивает права граждан, вплоть до невозможности проголосовать «против всех». И пока мы не сумели преодолеть еще одну нашу опасную болезнь, укоренившуюся в менталитете общества.

 

Все беды в России от въевшегося в нас холопства

Эти слова из размышлений выдающегося нашего историка В.О. Ключевского. Лисичкин в этой связи вспоминает Карамзина, который писал по поводу жестокости царя и терпения народа: «Если он (царь) не всех превзошел в мучительстве, то они превзошли всех в терпении, ибо считали власть государеву властию божественною и всякое сопротивление беззаконием».

Может быть действительно оттуда, из глубины веков, идет не только долготерпение, но и пристрастие большой части наших людей к власти «сильной руки» (в той мере, в какой многие сегодня вспоминают Сталина). Наши «народные массы», ошалевшие от всяческих перемен, от гигантских денег, которые крутятся вокруг, но только вызывают неудовлетворимую жажду красивой жизни, массы, напуганные внутренними войнами, террористическими актами, будничными убийствами и невыплатой заработанных денег, с радостью бросаются на шею каждому, кто предстает перед ними «крутым» и через слово употребляет эпитет «жестко»: вот она, «железная рука», что наведет порядок!

Почему нам не мыслится упорядоченность жизни, достигаемая не репрессивными мерами, а иными, цивилизованными средствами? Почему снится диктатура, а не сильное легитимное государство, основанное на демократическом разделении власти и сотрудничестве ее ветвей, на принципе прозрачности их действий и всенародном контроле — на тех завоеваниях цивилизации, которые уже хорошо известны? То есть государство, сильное народом, а не вождем? Что же за больной ген коренится в нашем люде и побуждает то к тупой покорности, добровольной униженности, готовности водрузить себе на шею очередной «сапог», то к безрассудному бунту? Может быть, это с отчаяния, что революции и реформы «сверху», многочисленные смены властей не меняют нашей жизни, что живем мы плоше других народов, своих европейских, а теперь уже и азиатских соседей, что при всем громадье планов и замыслов «что ни делаем, не идут дела», как в той песенке про остров невезения, которую вспоминает в книге Геннадий Лисичкин: «крокодил не ловится, не растет кокос»? Исконные пороки — воровство и пьянство — не только не изживаются, но даже выходят на какой-то новый уровень, превращаясь в коррупцию и наркоманию... Тоска понятна, но почему избавление от бед видится в средствах, которые уже опробованы нами и не принесли радости? Пока наша демократия неизменно рождает авторитарного вождя, как фабрика из анекдота, которая производит вроде бы детали для швейных машин, но при их сборке получается пулемет.

Написав все это, я задумался: а не грешу ли я против истины, если принять во внимание самые недавние события — ход последних выборов в Думу и реакцию на них, протестные выступления на Болотной, проспекте Сахарова, других местах в Москве и Санкт-Петербурге, в других городах? Как бы ни стремились наши власти привычно свалить все эти явления на происки зарубежных недругов, на мой взгляд, в стране, в обществе, в народе нашем именно в последнее время произошло нечто очень существенное. С протестом против того, что многое решается без их участия, вопреки их воле, при унизительном игнорировании их мнения выступили не только и прежде активные граждане, но и некие новые слои, ранее пассивные. Я наблюдал это даже у близко знакомых мне людей. Те, кого можно, хотя и с достаточной мерой условности, отнести к среднему классу, только образующемуся в нашей стране, прежде отмахивавшиеся от политики, мол, «грязное это дело», считавшие даже модным эту отрешенность, ценившие только профессионализм, теперь будто очнулись: нет, так нельзя! Молодые, но уже опытные, знающие себе цену, много получающие за свой труд, путешествующие по миру, сочиняющие свои песни, владеющие Интернетом и использующие его для общения и самоорганизации, вышли на улицы с цивилизованным протестом. Нет, они не хотят бунта и революций, они начинают понимать, что они — сила, которую власти не могут не слушать и не услышать. Может, эта их вера в чем-то еще наивна, иллюзорна, но и она — сила.

С этим связаны и мои надежды. Поэтому я и утверждаю: нет, мы уже не бандерлоги, цепенеющие от взгляда удава!

Вот под этим углом зрения я невольно прочитал книгу моего друга Геннадия Лисичкина, хотя она, несомненно, гораздо более многогранна и богата по содержанию.

 
Пабло Пикассо. Композиция с перчаткой. 1930