Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Точка зрения

Гражданское общество

Местное самоуправление

Жизнь в профессии

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 2-3 (59) 2012

Дефицит будущего*

Иван Крастев, председатель совета Центра либеральных стратегий, София; главный редактор болгарского издания журнала «Foreign Policy»

Так случилось, что я не был в Советском Союзе, первый раз приехал уже в Россию— в1993 году. Но те, кто приезжал в СССР в70–80е годы, рассказывали, что советские люди часто говорили о будущем. А позже — стали говорить о прошлом.

Чтобы было понятно, почему меня заинтересовала проблема будущего, поясню: год назад, когда я писал статью о президентских выборах в России, я попросил моего друга купить и прислать мне все свежие книги, которые появились в российских магазинах. И то, что он прислал, меня изумило. Конечно, он прислал много книг о президентских выборах, а также… о«конце света». Потому что решил, если на обложке написано«2012», значит, о выборах, а оказалось, что это книги о«календаре майя», по которому конец света должен наступить в2012году. И болгарская пророчица Ванга тоже, как известно, предсказывала, что в этом году что-то случится. Так что меня это заинтересовало: почему раньше люди воспринимали будущее скорее как инженеры, в виде проекта, а теперь стали говорить о конце света и выходить на митинги с плакатами «До свидания, будущее», «Прощай, будущее».А в Америке возникло молодежное движение на Wall Street под лозунгом «Верните будущее». Данные же последних социологических опросов в Европейском союзе показывают, что 60 процентов европейцев думают, что их дети будут жить хуже, чем живут они.

Повторяю, мне стало интересно, что случилось с воображаемым будущим?

Если смотреть на проблему с экономической точки зрения, то очевидно, что во второй половинеXXвека были общества сбережений или насильственного сбережения, дефицита, как в советское время. Поскольку, если у тебя нет возможности что-то купить, ты невольно становишься бережливым как бы во имя будущего и своих детей. Настоящее при этом не имело особого значения. И в капиталистических странах сберегающий человек в 50–60е годы тоже был главной фигурой.

А то, что мы видим сегодня,это не общество сбережения, а скорее общество кредита. Мы потребляем, если так можно выразиться, свое будущее уже сегодня, когда берем, по сути, кредит у своих детей наряду с традиционным перераспределением доходов более богатых людей. Лишь страховые компании продолжают думать о будущем, то есть о том, как им минимизировать риски. Назову в этой связи три фактора, которые имеют непосредственное отношение к политике, в первую очередь европейской.

Первый — старение населения. Несколько лет назад вышел роман лауреата Нобелевской премии, португальского писателя Жозе Сарамаго «Перебои в смерти» (2005 г.). Автор рассказывает в нем об одной, естественно, вымышленной стране, в которой в январе никто не умер, в феврале не умер и в марте, и это вызывает в обществе ощущение победы. Никто не умирает, значит, возможно бессмертие! А в апреле начинаются проблемы. Вначале занервничала церковь, потому что, если никто не умирает, обессмысливается ритуал панихиды и церковь терпит убытки. Потом стали нервничать страховые компании, а потом те, кто заботились и ухаживали за больными и пожилыми людьми, решили, что им это тяжело, и они так устроили, чтобы этих людей контрабандой отправлять в другие страны, и там они умирали. После чего через несколько месяцев премьерминистр пошел к королю и сказал: «Ваше Величество, если мы не начнем умирать, у нас не будет будущего».

Я привел это в качестве примера, чтобы напомнить, что теперь мы живем намного дольше, чем несколько десятилетий назад, и нынешний демографический тренд довольно сильно меняет наши представления о будущем. Во всяком случае, только80летних среди европейцев лет через десять будет4%. А это уже совсем другая структура общества.

Второй фактор — «будущее молодежи». Но молодежь, не только в России, игнорирует выборы. В результате голосующих людей старшего возраста становится все больше. И, на мой взгляд, политикам стоит обращать на это внимание, так как конфликт поколений становится серьезным политическим конфликтом, учитывая, что у молодых людей нет работы, их деньги уже потратили родители, они потеряли власть. Я говорю о нашем континенте. Это не относится к странам Ближнего Востока или Африки, но Россия тоже является частью этой проблемы.

В результате развития Интернета оказалось, что культурная пропасть между поколениями намного глубже.

Почему я все это говорю? Потому что кризис, наступивший в России после президентских выборов, на мой взгляд, свидетельствует, что люди начинают снова задумываться о своем будущем. Ведь проблема демократических выборов не в том, что, проголосовав, люди управляют страной. Но, благодаря нормальным выборам, тем не менее происходят перемены, а если думать только о настоящем, что оно будет таким всегда, и при этом ждать конца света, то оптимизма не прибавится. Это третий фактор.

Дефицит будущего как проекта и дефицит оптимизма очень важная структурная проблема, имеющая отношение к политике, которую власть не может решить без институтов демократии. Есть довольно много исследований, которые показывают, что в обществах, в которых большой уровень несогласия, существует возможность большего выбора из предлагаемых решений. Известно, что те компании, где принимаются неединодушные решения, получают лучшие финансовые результаты. Почему? По одной простой причине. Когда у людей разные мнения и они вступают в дискуссию, факты, на которые раньше не обращали внимания, могут подсказать путь к более мудрому решению.

То есть р аз ные мнения, в то м ч исл е и меньшинства, могут менять мнения большинства. Подтверждают это и психологические исследования, согласно которым человека, способного изменить ваше отношение к тому, с чем вы не согласны, вы начинаете воспринимать как часть вашего сообщества.

Вся история демократии — это история конструктивного несогласия. Однако стоит появиться человеку, рассуждающему ясно и убедительно, атмосфера в обществе меняется. В болгарском языке, например, слово«компромисс» имеет негативный оттенок, потому что многие слова, относящиеся к политике, сформировались и вошли в оборот у нас из опыта военных действий. В английском же— из торговли. Поэтому, когда болгарин говорит о человеке, что он бескомпромиссный, это высшая похвала. Но ведь, если человек бескомпромиссный, значит, он не готов уважать чужое мнение и считаться с ним.

Мне кажется, главное, что произошло в России за последние месяцы в результате кризиса, возникшего после выборов, это то, что уровень общей толерантности со стороны властных структур очень снизился. Уже не достаточно, чтобы ты был просто лояльным, теперь надо быть воинственно лояльным. Поэтому критики режима оказались в трудном положении, как и те, кто считал, что нужно разговаривать с властью. У меня такое впечатление, что исчезает общее публичное пространство. Власть утверждает, что участники митингов получают деньги из «госдепа», а люди из оппозиции в свою очередь обвиняют власть в фальсификации результатов выборов, в коррупции и криминальных сделках. Но когда каждая из сторон уверена, что она права, очень трудно начать диалог. Возможно, я не прав, поэтому хотел бы услышать ваше мнение об этом. У меня ощущение, что в обществе назрели перемены и перед нами двойная проблема: политическая поляризация происходит одновременно с поколенческой поляризацией изза трудностей социализации нового поколения.

Дискуссия

Михаил Кириллов, специалист по связям с общественностью аппарата Общественной палаты Ульяновской области:

— Как известно, существует разница между политической теорией и реальной политикой. Складывается впечатление, что сейчас политологам гораздо интереснее обсуждать эту разницу, «выпуская пар», а не преодолевать ее.

Иван Крастев:

— Это классическая проблема, реальная политика всегда контекстуальна. Очень трудно понять, что происходит в реальной политике, если не знаешь все. Теперь люди стали больше интересоваться тем, что происходит в других частях мира, полагая, видимо, что их это както затрагивает. И ждут, что появится некая общая идея по поводу того, что происходит в мире. Но проблема в том, что никто не может знать все. А с другой стороны, людям нужна понятная картина мира, как во времена холодной войны и противостояния двух мировых систем — социализма и капитализма.Ее можно было принимать или не принимать, но тогда, между прочим, было легко с кем-то или с чем-то соглашаться или не соглашаться.

А сегодня все рассуждают об интересах. Разумеется, интересы очень важный фактор. Но есть ведь еще эмоции. Политологи стремятся, как правило, все объяснять в рамках рационального анализа. Однако месть, например, они не могут объяснить, хотя бы потому, что для человека, который мстит, будущее не имеет никакого значения, он руководствуется исключительно чувством, то есть в результате того, что свершилось в прошлом.

И вторая трудность. Я думаю, тем, кто родился в светском, секулярном обществе, трудно понять мотивацию религиозного человека. И дело не втом, что происходит сейчас на БлижнемВостоке. Проблема в том, что вообще трудно, если не знаешь контекст, понимать реальную политику, потому что в ней участвуют реальные люди с их чувствами и страстями.

После того как я ближе узнал вашу страну,меня заинтересовала одна очень важная категория, а именно— категория опыта. Приведу пример. Когда начался кризис 2008 года, я был удивлен ассиметричной реакцией России и Китая на то, что происходит. В Китае специалисты говорили, что это довольно тяжелый экономический кризис и американцы, конечно, от него пострадают, но не сегодня. В следующие 10–15 лет Америка сохранит свое господствующее положение в мировой экономике. В России же реакция была другая, от самых разных людей, включая специалистов, я слышал: Америка не справится с кризисом, ей конец. Чем был обусловлен этот вывод? Думаю, опытом людей, которые пережили распад Советского Союза. Для них представить себе, что супердержава может рухнуть буквально за неделю,было не трудно. А китайцы этого не пережили.

Безусловно, любой опыт очень важен. Но для реальной политики мало абстрактного опыта, нужен анализ современного контекста, без которого политики бывают жертвами прошлого успеха или провала. Ты повторяешь то, что сработало, а контекст довольно сильно меняется.

Для меня очевидно, что политику делают не академики. Полагаться на знание реальной политики исходя из того, что люди интересуются, скажем, только деньгами, я думаю, сегодня недостаточно.

Станислав Станских, руководитель Центра конституционной истории, г. Омск:

— На семинаре мы говорили о влиянии разных религий на развитие демократии и пришли к выводу, что изменение политической культуры возможно,в том числе в православной культуре. Но путь к демократии при этом более сложный. Из всего христианского мира православные страны более бедны и наименее демократичны. Можно в качестве примера сослаться на Сербию, Грецию, Россию, Украину и т. д. Из этой логики выпадает, очевидно, Болгария, если смотреть на это как на закономерность. Что вы думаете по этому поводу? И вообще, что вы думаете о влиянии православия и православной церкви на развитие демократии?

Иван Крастев:

— Вы знаете, я никогда не воспринимал Болгарию как положительный пример. Посмотрим на две разные дефиниции православия: как на традицию и на фактор влияния православной церкви сегодня. Болгарская православная традиция древняя, но, с другой стороны, церковь в Болгарии слабая. Почему так случилось? Фактически во всех балканских странах православная церковь играла очень важную роль в формировании национальных государств. Болгарин оставался христианином и в конце оттоманского владычества. С этой точки зрения церковь никогда не имела идентичность, отличную от государства, но в результате, хотя во времена социализма это было довольно трудно, она тоже была частью политической машины. Так что традиция сохраняется. Чтобы быть частью православной традиции, не обязательно быть верующим человеком. В Болгарии наше отношение к государству, к земле— результат культурной традиции.

Ваша церковь, как в Греции, всегда была влиятельной силой. Но, с другой стороны, трудно судить, насколько это сила государства, а насколько— церкви. Позволю себе шутку, я раньше думал, что разница между католиками и православными в том, что католики всегда исповедуются в церкви, а мы в полиции.

Все это имеет, на мой взгляд,прямое отношение к проблеме будущего. Ведь будущее стало идеологически и политически важным, потому что его сакрализация была частью десакрализации религии. Земное будущее в какой-то момент начало играть ту же роль, которую«небесный мир» играл до этого. Когда религиозные представления ослабли, мне, например, в Болгарии было странно наблюдать, почему церковь у нас решила выступить против абортов, когда только8 процентов населения поддержало эту идею. В болгарском обществе это уже пройденный путь, у нас нет по этому поводу дебатов. Есть общества, для которых это продолжает быть важным, но не для Болгарии.

Я не думаю, что религиозная традиция является тормозом для демократического развития. Идет ли речь о Болгарии,Греции или Сербии. В рамках каждой традиции вы сможете найти свои демократические корни. Между прочим, для католиков в свое время демократия тоже не была очевидной…

То есть я хо ч у ск аз ать, ч то на свя з ь р ел иг ии с д емо к р атией о б р ащает внимание не столько население, сколько элиты, которые хотят демократии. И знаете, почему? Потому что в глобальном мире сложно управлять экономикой, а демократическая система подразумевает плюрализм взглядов и позиций. Тогда как авторитарный режим базируется на том, что ты должен поступать так, как предписано. Эта большая разница объясняет, почему, несмотря на то что есть довольно сильное разочарование в демократии, нет авторитарного идеала. В России появились элиты, которые предпочитают демократию. Между прочим, даже если вы поедете в Китай, то там вам никогда не скажут, что авторитаризм это хорошо. Они говорят, что просто темпы демократизации Китая помедленнее. Но нет никого, кто защищал бы классические авторитарные формы правления.

В этой связи можно сравнить кризисы1930х и1970х годов. В30х годах люди потеряли веру в рынок, считая, что государство может функционировать как экономический агент. В 70х не верили, что государство может сработать, и снова стали доверять рынку. А теперь нет веры ни государству, ни рынку. Это новая и сложная ситуация, в которой предстоит разбираться.

Вячеслав Некрасов, руководитель лаборатории регионального развития и социальноуправленческого проектирования Сургутского государственного педагогического университета:

— Когда вы говорили о реальной политике, о выборе элит, я подумал: мы все прекрасно знаем, что Россия долгое время упорно воевала за то, чтобы Болгария стала свободной и независимой. Но получалось так, к сожалению, что в решающие моменты Болгария оказывалась в стане врагов России. Так было во время Первой мировой войны и Второй мировой войны. И сейчас фактически мы не можем сказать, что Болгария— союзник России на Балканском полуострове. Вы не могли бы объяснить, почему так происходит?

 Иван Крастев:

— Это трудный, но очень интересный вопрос. Потому что за последние сто лет, о которых вы говорите, у нас никогда не менялось позитивное отношение болгарского населения к России. Между прочим, если вы даже сегодня проведете социологические опросы, то увидите, что болгарское общественное мнение— это самое сильное прорусское общественное мнение в Европе.

Очевидно, вы не знаете, что в1942 году, когда Болгария была союзником Германии, последняя требовала, чтобы болгарские войска воевали на восточном фронте. Тогда царь Болгарии пригласил немецкого посла в Софию на встречу с солдатами софийского гарнизона. Он попросил, чтобы все офицеры вышли, и сказал: «Солдаты, здесь только я и вы. Я хочу, чтобы все, кто хотел бы, чтобы Россия выиграла войну, сделали шаг вперед». И70 процентов солдат сделали шаг вперед. Тогда он обратился к немецкому послу: «Господин посол, и вы хотите послать этих солдат на Восточный фронт?». В результате болгарские войска никогда не были на Восточном фронте.

Почему, несмотря на это, Болгария не оказывалась союзником России в европейских конфликтах?

Первое— это позиция Российской империи в отношении болгарского государства после освобождения. Для России главным был баланс сил. Для нее объединение Болгарии создавало проблемы с АвстроВенгерской империей и с Германией. Для Болгарии национальное объединение было самым главным. Когда в1885 году объединились северная и южная части Болгарии, Россия была против. А Великобритания поддержала, потому что это была другая геополитическая игра. Для Болгарии проблема единства всегда была самым важным геополитическим фактором, что вынуждало ее лавировать между центрами силы. Поэтому в Первой мировой и во Второй мировой войнах Болгария оказывалась против России. В1915 году даже были столкновения между болгарскими и русскими войсками. Но болгары не любят это вспоминать.

Если вы будете сравнивать отношение к России после конца коммунизма, вы увидите, что в Болгарии никогда не было таких сильных антисоветских и антирусских настроений, как в других странах Восточной Европы. Этому есть объяснение: в Болгарии после войны не было советских войск. Было, конечно, довольно много людей из комитета государственной безопасности, но их просто не замечали. А в 1990х Россия замкнулась на себе, потеряла интерес к политике всех маленьких стран.

Между прочим, во внешней политике России всегда была такая проблема, она не знала, что делать с маленькими странами, как относиться к их суверенитету. Для нее очень трудно понять, что маленькая страна может быть суверенной. Маленькая страна может быть или союзником или противником.

 У Европейского союза абсолютно обратная проблема: ему очень трудно выстраивать политику по отношению к большим государствам. Евросоюз очень хорошо знает, что делать с маленькими государствами, а вот Россия, Китай— это проблема. И не только политическая.

В Болгарии не было никогда всплеска антироссийских настроений, даже когда началась эта история с памятником Советской армии в Софии… Даже люди достаточно сильно настроенные антисоветски, никогда не были антирусскими. И это тоже часть культурной традиции.

С другой стороны, вопрос о том, с Россией мы или нет, не является ключевым для Болгарии при определении своего положения в Европе и мире. Для нас важны другие вопросы. Когда Болгария решила стать частью Европейского союза, вступила в НАТО, это не было антироссийской политикой. Я думаю, проблема российской стороны в отношениях с Болгарией в том, что Россия считает себя намного важнее для болгарской политики, чем наоборот.

Руслан Мацухов, координатор проектов Молодежной ассамблеи «Единый Кавказ», КабардиноБалкарская республика:

— Вопрос по поводу конфликта поколений. Например, в России мы сталкивались с этим у Тургенева. Можно видеть в Базарове молодого демократа, а в Кирсанове— либерала. У них тоже были постоянные споры. Сегодня старшее поколение смотрит на все происходящее, анализирует и думает, лишь бы не было хуже. И есть молодое поколение, которое хочет чего-то добиться. Различается ли конфликт поколений у нас и в других странах Европы?

Иван Крастев:

— Я думаю, что поколенческая проблема— не российская специфика, а проблема глобальная. Однако у вас есть свои особенности.

В чем разница? Разница, конечно, в том, что вы потеряли страну, независимо от того, как вы к ней относились. Для иностранного наблюдателя Советский Союз— только коммунизм, а для граждан бывшего СССР это страна, в которой они жили. А для большинства молодых людей СССР ничего не значит, они просто не представляют, что это была за страна.

В результате этого появился разный опыт поколений. Есть поколение, либерализм которого основан на протесте против советского опыта несвободы.

А есть«поколение Путина», для которого главное— избежать нестабильности90х годов. Говорят, что в биографии Путина служба в КГБ очень важный этап. Но для меня есть более важный вопрос. Когда перемены начались, его не было в СССР, он был в Восточной Ге р м а н и и. К о г д а т ы в н е с в о е й с т р а н ы, а э т а с т р а н а р а д и к а л ь н о меняется, это намного страшнее, чем когда ты внутри, потому что ты ничего не понимаешь, кроме одного — мир вокруг рушится! Путин наблюдал, как это происходит в Германии, и отсюда, может быть, его инстинктивное отношение к резким переменам, к стабильности. Те же чувства испытывали люди в самом СССР. Это очень сильное потрясение для старшего поколения, поэтому, я думаю, оно понимает Путина. У нового поколения совсем другие проблемы— скорее материального, чем духовного свойства. И даже не имеет никакого значения, где они стоят политически. Скажем то, что старое поколение видит как стабильность, для них стагнация. Я думаю, что в России очень сильный поколенческий разрыв в понимании фундаментальных ценностей, своего места в жизни, отношения к будущему, и власть за последние пятнадцать лет ничего не сделала для того, чтобы каждое поколение поняло опыт других.

Повторяю, поколенческая проблема есть везде, но здесь она более драматическая.

Елена Немировская:

— Мне всетаки кажется, что поколенческий конфликт в конце концов преодолевается, поколения всегда стараются друг друга понять, хотя делают это с трудом. Меня всетаки больше заботит институциональный кризис, потому что сегодня власть так устроена, что из ее отношений с обществом исключается фактор доверия, а включается на полную мощь функция контроля. И это институциональная проблема, проблема мышления. Что делать с институциональным кризисом?

Иван Крастев:

— Я думаю, что дефицит доверия очень важное институциональное измерение кризиса. Что произошло в связи с последними выборами? Никто не сможет понять современную Россию, если не будет понимать значения контролируемых выборов. Никто не станет изучать историю Советского Союза через выборы, потому что они не имели никакого значения. А если вы хотите узнать историю России за последние двадцать лет, делать это надо, изучая именно выборный процесс и его результаты.

Проблема контролируемых выборов, я думаю, что это очень важно, в легитимности власти… Мы знаем, что в ходе последних выборов были явные нарушения, но допускаем, что, если бы они были честными, Путин все равно выиграл бы. Я думаю, однако, что только совершенно честно полученные голоса оправдывают легитимность власти.

Я думаю, что проблема России не просто в слабости государственных институтов. России не просто ответить на вопрос, «кто мы как политическая общность», понять, что общего между отдельными частями и что их реально разъединяет. Это и есть кризис политического общества, кризис доверия.

Скажем,советская идентичность возникла во время Второй мировой войны, которая объединила нацию. Вплоть до40х Сталин опасался, что Советский Союз распадется. Сегодня я не вижу идеи, такого коллективного дела, которое позволило бы людям доверять друг другу. Это большая проблема.

То, что я скажу, абсолютно политически некорректно, но, на мой взгляд, очень важно:могут быть честные выборы, но при этом тотальный паралич власти. Думаю, что тут гораздо важнее другое: стало уже невозможно решать проблемы через механизм контролируемых выборов. То, что работало 10–12 лет, уже не работает. В России сейчас слишком сложные проблемы. И когда настаивают на том, что достаточно, чтобы к власти пришли честные люди в результате честных выборов, надо понимать, что это только начало перемен, а не решение всех проблем. Тому же старшему поколению надо честно объяснить, каков был замысел перестроечного проекта, что удалось сделать, что не получилось и почему.

Совершенно согласен, есть тяжелый институциональный кризис. Мы говорили об этом с некоторыми из участников семинара: нет вертикали власти, есть вертикаль безнаказанности.

Лебедев Дмитрий, депутат муниципального совета «Черная речка», СанктПетербург:

— Интересно узнать, как болгарское общество и власти относятся к болгарским некоммерческим организациям, получающим финансирование изза рубежа. Как вы относитесь к российскому закону об иностранных агентах? Мне интересен ваш взгляд как иностранного политолога.

Иван Крастев:

— Первое— в Болгарии такой проблемы нет. Второе— я думаю, что это просто глупо со стороны власти. Одно дело, если ты лоббируешь интересы какого-то государства, тогда могут быть предусмотрены какието меры контроля, но в неправительственных организациях...

Почему я говорю, что это глупо? Потому что такое законодательство, такая антизападная риторика были бы понятны в Советском Союзе, который был закрытым государством. Но в открытом мире как можно представить работу на Западе российских компаний или фондов в результате этого закона? Это внутренняя символическая политика, когда власть хочет показать другим людям, что она круче.

Ядвига Рогожа, эксперт по российским вопросам Центра восточных исследований, Республика Польша:

— Вопрос о ценностях. Когда я смотрю на Польшу, на людей моего поколения, моего круга, я вижу две тенденции. Одна— это тенденция к либерализации, которая сопряжена с секуляризацией. Другая, противоположная в каком-то смысле, тенденция возвращения к более традиционным ценностям, оставляющим меньшее поле для сомнений. Европа в целом неоднородна, но нельзя не замечать, с одной стороны, кризис разных европейских ценностей, начиная с экономических, заканчивая культурными, а с другой— сильный напор со стороны других культур, у которых поле для сомнения очень небольшое, но они довольно напористые.Как вы видите существование этих разных ценностей? И каков ваш прогноз на будущее?

 Иван Крастев:

— Когда я говорил о поколенческой проблеме, я имел в виду не общую политическую позицию всех поколений, а их политический диалог. В нем могут быть противоположные позиции, но главное, что он идет.

С этой точки зрения Польша намного интереснее, чем Болгария или другие страны. Потому что в польской жизни католическая церковь была важным интеллектуальным и моральным фактором. В годы коммунизма легитимность церкви в Польше обеспечивала не бытовое, как в Болгарии, а ценностное содержание социальнополитической жизни.

Что касается Европы, то, поскольку здесь укореняются другие сильные культурные и политические идентичности, нам надо искать решение проблемы утверждения ценностей европейских и ответить на вопрос: что значит быть европейцем?

В Европе есть то, что я назвал бы демографическим страхом. Это опасение европейского большинства потерять национальную идентичность. Тут говорят: «Пока мы большинство. Но сколько еще мы будем большинством?» И этот страх может вызвать радикализацию политики в отношении иммигрантов.

Обеспокоенность заметно выросла во время«арабской весны». Когда она случилась, европейские политические наблюдатели говорили, что может повториться 1989 год, когда распался Восточный блок и на Запад хлынули потоки иммигрантов.

Сдругой стороны, более либеральная часть европейского общества склонна к гибким решениям этих проблем. Не забывайте, что европейский либерализм родился в результате религиозных войн, когда удалось договориться не спорить о Боге, потому что о Боге договориться невозможно, а«делать математику», потому что тут договориться можно.

Есть блестящая книга, которую я вам очень рекомендую почитать. Ее написал замечательный немецкоамериканский экономист и социальный мыслитель Альберт Хиршман, она называется «Страсти и интересы». Он рассматривает историю Нового времени в Европе как преодоление средневековых страстей и видит им замену в институциализации материальных интересов, потому что об этих интересах проще договориться, чем об абсолютных ценностях. И при этом подчеркивает, о чем не стоит забывать, что, когда Европа в XVII веке родилась как политический континент в результате религиозных войн,в Германии погибла одна треть населения. Это был коллективный опыт Западной Европы.

Обе эти тенденции, я думаю, будут действовать и в отношении современной европейской идентичности. Какая из них станет доминирующей, трудно сказать…

 Юлия Гранат,эксперт по этноконфессиональным проблемам Фонда современной истории, г. Омск:

— В Европе появляются националистические партии. Некоторые представлены даже в парламентах. Это «Золотая заря» в Греции, «Истинные финны» в Финляндии и другие. Может ли национализм ожить в полной мере и стать угрозой существованию Евросоюза, как некогда национальный вопрос катализировал распад Советского Союза?

Иван Крастев:

— Очень интересный и нелегкий вопрос. Я довольно много в последний год занимался исследованием логики распада разных крупных общностей. Скажем, какие уроки Евросоюзу надо извлечь из распада Советского Союза? Или из распада АвстроВенгерской империи? Или из распада Югославии?

Во время распада АвстроВенгерской империи существенную роль играл фактор национального самоопределения и демократизации на уровне нации. Распад советской системы был связан с ощущением, что есть какая-то другая модель, которая будет лучше этой, которая не работает.

То, что происходит в Европейском союзе, это, конечно, кризис солидарности в сообществе. Но, с другой стороны, где альтернатива? Покажу это на примере Греции. Все говорят, что Греция распалась, что там есть проевропейские и антиевропейские силы. Это говорят люди, которые никогда не видели социологические опросы. А эти опросы показывают: 83 процента греков хотят, чтобы Греция осталась частью еврозоны. И в то же время87 процентов греков не хотят, чтобы Греция выполняла кредитный меморандум. Партии, которые мы называем умеренными, готовы выполнять условия кредитования, чтобы остаться в еврозоне. Другие политические силы против этих условий, но также и против выхода из еврозоны.

Когда речь идет о национализме, который обнаружился во многих странах, у него нет альтернативы европейской политике. Если бы они были властью,что бы они сделали?..

Между прочим, уровень поддержки радикальных партий в Европе намного ниже, чем можно было ожидать в результате кризиса. К тому же самым тяжелым стал кризис на периферии Европы, а не в ее ядре, где формируются главные черты европолитики и производятся основные богатства евросообщества.

 

 

 

Ричард Принс. Медсестра. 2002Зви Голдштейн. Будущее. 1985