Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Праздник свободы

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Мнение социолога

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (60) 2012

Векторы политической системы России*

Борис Макаренко, председатель правления Центра политических технологий

Как выглядит политическая система России после двух десятков лет посткоммунистического транзита? Есть ли основания рассуждать об особом пути страны как пространства, где перестают действовать законы и правила транзита, выведенные для стран на сопоставимой стадии развития? Дерзнем сформулировать особенности политического развития России и найти ответ на вопрос, как Россия пройдет очередную развилку, обозначившуюся после вспышки политической активности граждан в 2011–2012 годах.

Российская политическая система: общее и особенное в развитии

Если кратко, то особость пути России (как и других посткоммунистических стран, от Чехии до Монголии) в том, что на выходе из коммунизма у нее были неплохие параметры социальноэкономического развития, от душевого ВВП до уровня образованности и урбанизированности, но полностью отсутствовали институты как экономической, так и политической конкуренции. Важнейшее следствие из этого состояния — существенно большая роль субъективных, процедурных факторов (agency) политического развития в сравнении с объективными, структурными (structure). Иными словами, сценарий их развития зависит от того, как ведут себя политические элиты и общество. Для наших западных посткоммунистических соседей «вписывание в Европу» подразумевало непременную демократизацию, и, со всеми оговорками, она удалась; для восточных — строительство национального государства было куда важнее, а потому при жесткой президентской власти в них сложились авторитарные режимы. А Россия, как и ее соседи на европейской части бывшего Союза (кроме Прибалтики) и в Закавказье, «застряла» между этими моделями.

Плюралистичность российской политики в 1990е годы не была тождественна демократии, но она помогла преодолеть антагонизм в отношениях с элитой «старого режима» и заложила основы рыночной экономики. В следующем десятилетии, однако, высокие темпы экономического роста и восстановление дееспособности государства сочетались с явной стагнацией (в чем-то даже деградацией) в качественном развитии политических институтов. Их эволюция похожа на латиноамериканскую модель «бюрократического авторитаризма»: автор этого термина известный аргентинский политолог Гильермо О’Доннелл описал его как политическую систему, исключающую «активизировавшийся городской общественный сектор… путем подавления или закрытия электоральных каналов. Электоральная арена перестает существовать… допускается участие лишь поощряемых властью партий»*. Такой режим возникает, если общественные противоречия обостряются, правящий класс ощущает угрозу — и тогда для него «издержки терпимости» оппозиции резко возрастают, именно это и порождает фазу «бюрократического авторитаризма».

В латиноамериканских моделях «активизировавшийся городской сектор» — это «низы»: беднота, профсоюзы или левые политические силы, тогда как «средний класс», зажиточные слои составляют базу поддержки режима, охраняющего их от давления «низов». В России, напротив, усилия режима направлены на устранение конкуренции, на исключение из политики той части элиты и среднего класса, которую не устраивает монополизация экономических и политических ресурсов «правящим классом» и бюрократией.

Власть оказывает административное давление на потенциальных политических лидеров из протестного сегмента и на и без того слабые партии с либеральной идеологией. Добавим к этому предубеждение правоохранительных органов в отношении частнопредпринимательской деятельности, административное давление на бизнесменов и разные формы отъема собственности, немыслимые для страны, нуждающейся в модернизации.

Зато весьма существенные доходы от экспорта углеводородов позволили пока осуществлять сильную перераспределительную политику в пользу патерналистски настроенного населения. «Тучные годы» обусловили пассивность общества: «патерналистские низы» ощущали рост перераспределительных «раздач»; «среднему классу» рост экономики оставлял определенные возможности для развития. Для протестной социальной мобилизации не было веских оснований.

В этом одно из отличий российского бюрократического авторитаризма от «классического»: последний характерен для периода экономического кризиса как механизм реализации непопулярной социальной политики — сокращения госрасходов для обуздания инфляции. В России же, напротив, зажим плюрализма в политике преследовал принципиально иную цель — ограничить конкуренцию при распределении возрастающих ресурсов.

В результате затормозившийся экономический рост и снижение роста темпов уровня жизни ослабили социальный оптимизм и поколебали доверие к власти. Сигнал о ее несменяемости (выдвижение Владимира Путина кандидатом в президенты с гарантированной победой) резко усилил недовольство общества, а очевидные фальсификации на парламентских выборах привели к массовым уличным протестам. Даже уверенная победа Путина на президентских выборах три месяца спустя не остановила протестные настроения.

Для прогнозирования развития событий полезно сравнить результаты двух голосований 2011–2012 годов. И на тех, и на других выборах власть потерпела серьезную неудачу в «первой России»*, среди представителей среднего класса — в том самом модернистском сегменте общества, который подвергался политическим ограничениям. Однако во «второй» и «третьей» Россиях на парламентских выборах поддержка «партии власти» хотя и существенно снизилась, но не так сильно, как в «первой», а на президентских результат Путина в этой части общества практически не отличался от показателей прошлого десятилетия. Дело в том, что в системе с сильным президентом и слабым парламентом мотивация голосования на парламентских выборах выражает скорее эмоциональное отношение к власти, и в нашем случае оно свидетельствует о существенном снижении доверия к парламенту. Президентские же выборы — рациональное, почти экзистенциальное предпочтение неизменности политического курса, и, как мы видим, в патерналистской России кредит доверия власти пока не исчерпан.

Было бы преувеличением утверждать, что общество в целом «переросло» существующий государственный строй, хотя именно так высказался Путин в одной из предвыборных статей*. Однако не подлежит сомнению, что в России выделилось сообщество граждан, которое не приемлет бюрократическиавторитарную модель власти.

Векторы нового переходного периода и сценарии развития политической системы

Обострение политических процессов в 2011–2012 годах делает сохранение прежней политической модели невозможным. В России возросла протестная активность. Вопрос, воспримет ли власть этот сигнал как посыл к ужесточению или либерализации политического режима? В первый год нынешнего президентства Путина, пожалуй, больше признаков ужесточения. Политические реформы, на которые вынуждена была пойти власть, становятся либо имитацией, либо минимизируются, а им противостоят мощная консервативная волна и жесткие ограничители деятельности гражданского общества. Властная элиты склоняется к стратегии, которую можно условно назвать «необонапартизмом»*, то есть к сохранению доминирования исполнительной власти, запугиванию оппозиции и намеренному распылению ее сил. «Необонапартистский сценарий» подразумевает:

— умеренное расширение политической конкуренции (впрочем, по оценкам политологов, на губернаторских и прочих выборах октября 2012 года этого не произошло);

— обновление «партии власти»: активизацию «кадрового отбора», привлечение фигур, способных к публичной политике, ориентацию на настроения избирателей;

— использование неокорпоративистских механизмов: для восстановления обратной связи с населением «Общероссийский народный фронт», «Открытое правительство», обновленные общественные советы при министерствах, которые расширяют режим ни к чему не обязывающих консультаций и дискуссий, но не обеспечивают реального влияния на власть альтернативных точек зрения;

— попытки «бюрократической оптимизации». Более частыми становятся отставка и наказание чиновников, замешанных в «резонансных» скандалах, некоторое ускорение кадровой ротации, точечные уступки общественному мнению.

Однако эффективность подобных мер вряд ли будет высокой, поскольку неочевидно наличие цельной стратегии политического, как, впрочем, и социальноэкономического, развития страны. Уже в краткосрочной перспективе власть может столкнуться с серьезными испытаниями, например, если мир вступит в глубокую рецессию.

К формирующемуся гражданскому протесту «первой России» может добавиться тогда социальноэкономический протест «второй России», что обернется серьезным вызовом «необонапартистскому сценарию». При таком развитии событий станет очевидной «ахиллесова пята», характерная для всех персоналистских режимов, — проблема преемственности. Если властная элита утратит уверенность в гарантированном переизбрании своего лидера, она будет вынуждена либо идти на ужесточение «бюрократического авторитаризма», либо на либерализацию режима, то есть его фактический демонтаж. Такое развитие событий повышает вероятность если не раскола, то разногласий в элитах, которые способны дестабилизировать ситуацию в стране.

Авторитаризм или либерализация

Тесная связь отношений власти и собственности объясняет опасение «правящего класса» (бюрократии и связанного с ней крупного бизнеса), что с утратой монополии на власть он потеряет свои привилегии в экономической сфере*. К этим опасениям добавляются страхи «внешнеполитические» (пресловутая security obsession — мания опасности, связанная с открытием экономики, и глубинное недоверие Западу). Именно на этих страхах играет силовая элита и «охранительное лобби», выступающие против либерализации политической системы.

Конфигурация сил и в элитах, и в оппозиции крайне неблагоприятна для демократизации. В «классических» случаях бюрократического авторитаризма либерализация поддерживалась правоцентристской элитой и зажиточными слоями, готовыми сотрудничать с демократизирующейся властью. В России именно либеральная бизнесэлита и средний класс последовательно исключались из политического и экономического пространства. Системная оппозиция воспитана на конформизме, а несистемная — маргинальна и раздроблена как по идейнополитическим основаниям, так и по степени радикальности. Это предельно затрудняет формирование классического процесса демократизации, когда «умеренные» во власти и в оппозиции устанавливают и гарантируют рамки компромиссов, изолируя сторонников жесткой линии с обеих сторон.

Эти факторы, казалось бы, повышают вероятность ужесточения авторитаризма, а не либерализации. Однако против этого также направлены значимые факторы:

— Уровень развития общества (образованность, урбанизированность) и относительно высокий социальный статус протестующих заставляет власть воздерживаться от слишком жестких методов подавления протестов, что имело бы непредсказуемые последствия, особенно в случае кровопролития.

— Резкий крен в авторитарность гарантирует всему правящему классу статус «изгоев» на международной арене. В отличие от белорусской «верхушки», уже пребывающей в этом статусе, для российской правящей элиты это чревато куда большими издержками (потерей счетов и других активов на Западе).

— Режим понес имиджевые потери в результате выборов; нанесен урон неокорпоративистскому «единению власти и народа». В этих условиях разворот в сторону авторитаризма чреват огромными издержками для легитимности власти.

Наконец, главное: усиление авторитаризма не решит ни одну из проблем социальноэкономического развития. «Заморозка» политической системы во второй половине прошлого десятилетия обернулась резким падением эффективности государства.

Пессимистический сценарий развития политической системы — «необонапартизм» — может затянуться на годы, но неизбежно приведет режим к кризису либо в момент передачи власти, либо при резком росте уличного протеста (особенно если страхи правящей элиты и самого президента побудят его выдвинуться еще на один срок).

Критический параметр выхода из бюрократического авторитаризма— изменение природы режима, которое сделало бы его более приемлемым для «модернизированного класса» и бизнесэлиты, а также более гибким, а потому допускающим реальную политическую конкуренцию и в конечном счете передачу власти.

Такое целеполагание может возникнуть только вследствие ощущения, что следующая передача власти сопряжена со значительным риском и/или неспособностью предотвратить существенное усугубление социального кризиса. Стимулировать этот процесс будут эффекты начатых политических реформ: они неизбежны, но темпы и масштаб преобразований зависят от силы противодействия «охранительных тенденций».

В партийной системе многое зависит от того, сможет ли «Единая Россия» адекватно ответить на усиление конкуренции на выборах, не в последнюю очередь — в одномандатных округах; заработает ли в этой партии механизм меритократического кадрового отбора; будут ли формироваться навыки публичной политики, парламентской работы, торга с оппозицией. Опыт транзитных стран показывает, что провластная партия оказывается «слабым звеном» при развитии политической конкуренции в либерализующемся режиме*.

Формирование альтернатив в партийном поле — длительный процесс. Именно развитие многопартийности определит вектор эволюции российской политической системы. Первый ее этап — плюрализация политического представительства и снижение доли голосов, получаемых «Единой Россией». Но критическим становится второй этап: возникновение одного или двух альтернативных «центров влияния» — партий «политического мейнстрима», сопоставимых по силе с «партией власти» (условно — право и левоцентристской с электоральным потенциалом 15–20%). Ядром таких партий может стать «Справедливая Россия» слева и еще более гипотетическое «пространство Прохорова—Кудрина—Рыжкова» справа. В любой из этих коалиций может оказаться и «Яблоко». Названные партии могут быть коалиционными партнерами «партии власти» против более радикальных оппозиционных сил (как слева, так и справа) либо противовесом — центром умеренно оппозиционной группировки. При этом на «периферии» партийной системы сохраняются КПРФ и ЛДПР.

Если к времени завершения текущего электорального цикла возникнет хотя бы одна влиятельная «мейнстримовская» партия, это создаст основу для реального плюрализма с устойчивым «сдвоенным» или «строенным центром», заинтересованным в сохранении стабильности системы и возможностью смены власти на всех уровнях. Даже если президентская власть сумеет остаться «над схваткой», она утратит монополию на властнособственнические отношения, что равнозначно выходу из «бюрократического авторитаризма» и повороту к демократизации. * * * Оптимистический сценарий успешной либерализации, переходящей в демократизацию, сегодня видится куда более гипотетическим, чем «необонапартистский» или авторитарный. К нему менее всего готовы и элита, и общество. Однако в недемократическом состоянии Россия может долго оставаться только при условии существенного повышения эффективности действующего режима — что, похоже, заведомо нереально. Нефтяное изобилие прошлого десятилетия позволило создать монополию на властнособственническую «вертикаль», объективно тормозившую как развитие рыночных отношений, так и модернизацию общественнополитического устройства, но теперь эта стратегия, похоже, исчерпана. Развилка в политическом развитии состоит в «демократизации напрямую» или «демократизации после коллапса авторитаризма».

 

 

Джордж Рики. Пять линий. 1965