Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Праздник свободы

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Мнение социолога

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (60) 2012

Возвращение веры: секуляризация как обратимый процесс*

Андрей Захаров, редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре», выпускник Школы 1993 г.

1.

Первый мой тезис будет посвящен мифологическому сознанию. В противовес обыденным суждениям миф ни в коем случае не есть выдумка или сказка о том, чего никогда не было. Миф есть повествование о событиях, происходивших в начале времен и давших ход мировому процессу. Это не просто реальность, но реальность высшего порядка, потому что из нее проистекает все остальное*. Примитивные народы — аборигены Австралии, например, убеждены, что жизнь человеческая имеет смысл только в том случае, если она дословно воспроизводит миф. Время от времени, полагают они, человеку необходимо заново переживать «историю творения», символически повторяя подвиги богов и героев, отсылающие к ее первоосновам. Именно для этого нужны ритуалы, занимающие столь значительное место во всех ранних, да и поздних религиях, — специальные процедуры, в которых обычное, банальное время упраздняется, а вместо него происходит возврат в настоящее, изначальное время. Отправляя тот или иной ритуал, носители мифологического мышления совершают прорыв в вечность: они прикасаются к «подлинности» бытия, к его живой сердцевине. Точно так же, участвуя в церковных обрядах и ритуалах, истовый христианин приобщается к тайне Христа, умирая вместе с ним на кресте, а потом воскресая в пасхальную ночь.

Реальность в этой картине мира оказывается двухслойной, и это объединяет всех верующих людей, будь то народы, населяющие берега Амазонки, или польские католики. Настоящее, чудесное, подлинное имело место когдато, задолго до нас, и хотя с тех пор жизнь деградировала и стала неправильной, у человека есть возможность периодически прикасаться к реальным ценностям и смыслам. Ритуал возвращает верующего в славное начало времен.

Жизнь общества в целом и конкретного человека в частности представляет собой лишь подражание реальности высшего порядка; более того, мирская, обычная жизнь имеет смысл только в том случае, если она подзаряжается от жизни сакральной, священной. Самое правильное в такой картине мира — это следование заведенному, от века установленному порядку вещей, воспроизведение одного и того же, повторение пройденного.

2.

Второй тезис касается социальной обусловленности мифологического сознания. Поскольку в основе любой религиозной системы лежит миф, любая религия ставит во главу угла воспроизведение исконных образцов и следование заданным поведенческим стандартам. Это верно в отношении и индивидуального, и общественного поведения. Именно поэтому системы, предполагающие реальное наличие «сверхъестественного», социально и политически консервативны. Вынося преобразование и улучшение мира за пределы исторического времени, они повсюду и во все времена закрепляли и санкционировали установленное богом социальное неравенство. Тем самым обусловливалось неизбежное и повсеместное встраивание религиозных систем в конструкции власти. Вера в сверхъестественное консервативна и в другом отношении. Подвластный ей человек полагает, что от его личного творческого усилия в этом мире мало что зависит, поскольку над ним всегда довлеет высшая воля, всем распоряжающаяся и все предопределяющая.

Такого рода системы хороши для обществ, проходящих в своем развитии одни и те же циклы и стадии и не очень нуждающихся в эмансипации творческих способностей человека. Стабильность, предлагаемая религиозными системами, это, как правило, стабильность аграрных обществ, подчиняющихся в своем развитии бесконечному воспроизведению одних и тех же природных циклов. С переходом человечества к экономическим моделям иного типа авторитет религии вполне закономерно начинает падать, что, собственно, и обеспечивает основу для процесса секуляризации — освобождения социальной, экономической, политической жизни изпод влияния религии. Специалисты датируют начало масштабной секуляризации примерно 1500 годом, то есть к сегодняшнему моменту она продолжается уже несколько веков*. При этом торжество секуляризации не стоит путать с пришествием атеизма: секулярное общество — не то общество, где идею божественного начала категорически отрицают*. В таком обществе Бог либо «умирает» в силу ненадобности, как сообщил о том Фридрих Ницше, либо переселяется на периферию общественных отношений, превращаясь в частное дело индивида.

3.

Третий тезис — об одной интересной особенности секуляризации. С одной стороны, эмансипация и освобождение человека изпод гнета высших, неземных, нечеловеческих сил есть процесс естественный и неизбежный. Человек модерна, устраивающийся в очень сложном, многослойном и разнообразном мире, вынужден полагаться в основном на себя. Последние пятьсот лет стали временем радикального переосмысления той роли, которую религия должна играть в обществе. В развитых странах ее становилось все меньше и меньше: Ренессанс, Возрождение, Новое время последовательно отделяли мифологические концепции от различных сфер человеческой практики — от экономики, политики, морали, права*. Выведение религии за рамки каждой из этих областей считалось чем-то вроде оптимизации человеческих усилий, то есть силы, которые прежде тратились на совершенствование града небесного, теперь постепенно сосредоточивались на приведении в порядок земного царства*. В интеллектуальном отношении вершиной секуляризации стала эпоха Просвещения, провозгласившая наступление неминуемого освобождения человека от ортодоксальной веры.

С другой стороны, особенность, о которой только что было сказано, заключается в том, что секуляризация — отнюдь не линейный и односторонний процесс. Она идет неровно, рывками, с остановками и зигзагами. Прошлое столетие продемонстрировало примеры возвращения ряда обществ, переживших весьма бурную секуляризацию, в прежнее состояние, восстанавливающее роль и значение религиозных практик, институтов и мифов. Более того, в последние десятилетия было девальвировано и еще одно фундаментальное убеждение, проистекавшее из идеологии Просвещения. Если раньше считалось, что социальные преобразования, и в особенности революции, сопровождаются секуляризацией общества, то иранская революция 1979 года продемонстрировала пример того, как революционный порыв не устраняет, а реанимирует религию. Это поразительный случай, на котором стоит кратко остановиться хотя бы потому, что сегодня нам, гражданам России, внушают, что реактивация православия представляет собой не что иное, как неотъемлемую составную часть модернизации российского общества.

4.

Согласно четвертому тезису, в определенных ситуациях секуляризация оказывается обратимым процессом. Вытеснение религии на периферию общественной жизни в Иране началось во второй четверти XX столетия. Пришедший к власти в 1925 году основоположник династии Пехлеви Али Резахан запустил программу модернизации западного образца. Кстати, размышляя об устройстве власти, он вообще хотел внедрить в Иране светскую республику турецкого образца, но напуганное этим проектом духовенство, сыграв на честолюбии нового владыки, уговорило его стать монархом*. Однако новый шах вывел образование изпод контроля исламского духовенства, основав светские школы, установил государственный контроль над религиозными финансами, учредил светский суд, оставив судам шариата только семейные дела, перевел регистрацию сделок в светский нотариат. Заметно изменилось положение женщин: для них открыли Тегеранский университет. В конце 1930х годов были приняты законы, запретившие ношение чадры женщинами и тюрбанов мужчинами. Активно внедрялась западная одежда. Когда супруга шаха, посещая священный город Кум, появилась в светском платье, ее освистали учащиеся религиозных школ, но в ответ шах, явившись в город, собственноручно избил нескольких представителей духовенства палкой. Возмущение мулл достигло апогея в тот момент, когда шах разрешил в священном городе торговлю спиртным. Однако многотысячная демонстрация в Куме, направленная против насильственного внедрения светских начал, в июле 1935 года была расстреляна из пулеметов. Войска шаха убили тогда сто человек*. В этом же году артиллерия разрушила одно из шиитских святилищ в Мешхеде, где укрывались оппозиционеры из числа духовенства.

Светские реформы продолжил сын первого властителя, Мохаммед Реза Пехлеви. После Второй мировой войны иранские женщины получили право голоса. Но, подобно своему отцу, новый шах был авторитарным правителем. Стремление монополизировать доходы от нефти побудило его вступить в сговор с западными нефтяными компаниями и разгромить демократическую оппозицию, опиравшуюся на новый средний класс. В тех условиях, когда альтернативные светские организации и институты были разбиты, мечеть превратилась в единственный легальный центр оппозиционных настроений. Антиправительственные силы объединялись вокруг исламских институтов не в силу идейного единодушия, а потому что правительственные репрессии не оставили им другого выбора. Таким образом, противодействие секуляризации начало усиливаться уже с конца 1950х годов.

В 1963 году шах начал серию реформ, получивших название «белая революция». В ее рамках в 1967 году был принят Закон о защите семьи. Теперь для получения развода иранский мужчина должен был идти в суд. Женщина получила право сама настаивать на разводе. Для того чтобы взять вторую жену, мужчина должен был заручиться согласием первой. Брачный возраст был поднят до 18 лет. В плане семейного законодательства Иран стал передовой страной исламского мира. Другой составляющей «белой революции» стала аграрная реформа, в результате которой земля была вовлечена в товарный оборот. Как всегда бывает в подобных случаях, в деревне в результате образовался избыток рабочих рук; миллионы сельских жителей ринулись в города, переживая там культурный шок и не понимая модернистских и светских ценностей. Состояние отчуждения и заброшенности, сопровождавшее процесс бурной урбанизации, снималось и исцелялось в мечети. На руку ортодоксальным мусульманам играло также и широкое привлечение в Иран иностранного капитала, приносившего инновации. Оно подавляло «базар» — местный мелкий бизнес, который, защищаясь от государства, также блокировался с шиитским духовенством.

Как ни парадоксально, чем больше Реза Пехлеви модернизировал страну в экономическом и культурном отношениях, чем жестче становилось сопротивление секуляризации. Фактически он сам финансировал процессы, оживлявшие исламистские настроения. Мощный импульс религиозному возрождению давало и то, что шах категорически отрицал необходимость политических реформ. В итоге новый средний класс, явно выигрывавший от проводимых преобразований, но не имевший возможности выразить себя политически, был вынужден уйти в оппозицию и вступить в союз с консервативным духовенством. Тем самым маховик будущей исламской революции был запущен, а свертывание режима светской власти в Иране было предрешено. Утвердившись в 1979 году у руля государства, религиозные правители Ирана провели реставрацию традиций, хотя, и это важно подчеркнуть, полноценного возвращения к прошлому не произошло. Исламский Иран усвоил многие элементы политического модерна. Как выразился один из лидеров революции, аятолла Рафсанжани, «где еще в исламской истории можно найти парламент, президента, премьерминистра?»*. Были сохранены программы в области здравоохранения и ликвидации безграмотности, начатые при шахе. Женщины попрежнему имеют доступ к высшему образованию. Да, за полированные ногти и макияж можно получить 70 ударов кнутом, но, с другой стороны, родители практически никогда не используют вернувшуюся в законодательство норму, разрешающую выдавать дочь замуж с девяти лет.

5.

Частичный характер реставрации традиционалистских — мифологических — форм общественного сознания в Иране позволяет сделать ряд предположений, касающихся свертывания секуляризации и попятной замены светского государства религиозным государством. Вопервых, по всей вероятности, свертывание светских начал и принципов в модернизирующемся обществе происходит прежде всего в тех случаях, когда экономические и культурные преобразования не подкрепляются политическими реформами. Общественное обновление, производимое в условиях политической монополии, обычно реанимирует религию, поскольку становятся востребованными те ее социальные функции, которые называют иллюзорнокомпенсаторными. Вовторых, движение вспять, возвращающее религию в общественную жизнь, никогда не бывает полным: даже в Иране теократическое государство сохранило многие черты и особенности прежнего, светского устройства. Втретьих, отступление в религиозную эпоху не может быть окончательным и бесповоротным, и обычно за ним следует новый виток секуляризации. Утверждение теократического режима в Иране повлекло за собой новый натиск светских ценностей, но в отличие от эпохи шаха теперь это секуляризация не сверху, а снизу. Социологические данные по Ирану свидетельствуют, что засилье официальной религиозности сталкивается с все большим неофициальным ее отторжением*. Вчетвертых, иранская революция разрушила господствовавшее прежде убеждение в том, что радикальные преобразования обществ обязательно подкрепляются расширением той зоны, где господствуют светские ценности. А это, соответственно, ставит перед нами задачу «создать более сложную и детальную концепцию современности, нежели та, которая, будучи европоцентричной и считаясь логически совершенной, господствовала в эпоху колониальных империй»*. Фактически, по словам французского философа Мишеля Фуко, революция, произошедшая в Иране в 1979 году, стала первой революцией постмодерна, радикально обновившей общественное устройство, но при этом обратившей — на время — секуляризацию вспять.

Роберт Мазервелл. Воображаемый вид. 1945