Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Праздник свободы

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Мнение социолога

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (60) 2012

Социология для России*

Леонид Седов, социолог

Попытки западных исследователей либерального направления истолковать события, происходившие в России на протяжении последних пятнадцати лет, опираясь на парадигму западных революций, не имели особого успеха. В русской истории периодически воспроизводится чередование периодов, в которые неизменно устанавливаются режимы, которые можно назвать «самооккупацией». В этих режимах та или иная правящая элита — по образцу оккупационной власти — организует государство под своим контролем и в собственных интересах, в то время как подчиненное население несет тяготы неравенства и нищеты. За этими фазами следуют фазы посттоталитарные: поскольку власть слабеет, открываются большие возможности для «игры», помогающей образованию новых элит, заявляющих о своих претензиях на власть.

Эти элиты создавались на различных социоэкономических основаниях. Таковыми были: земельная собственность, порядок наследования по вотчинному праву бояр древних времен. Таковой могла быть служба при дворе (дворянство) во времена Петра Великого, потом земельная аристократия (вольные дворяне) в эпоху Екатерины II, бюрократия при Николае II, «номенклатура» в советский период. Политические и экономические структуры формировались затем соответственно различным элитам.

Именно под таким углом зрения следует рассматривать процессы, происходящие в настоящее время в моей стране, — как формирование новой элиты и возникновение новых политических и экономических страт в режиме «самооккупации».

Горбачев был представителем элиты, именуемой номенклатурой. Она почувствовала, скорее интуитивно, чем сознательно, что страна находится в военном и идеологическом тупике, что она проиграла холодную войну, что она переживает острый нефтяной кризис и что тяжелый идеологический панцирь не дает ей осознать реальное положение вещей. Робкие горбачевские попытки реформ в социальной и политической областях открыли шлюзы, куда устремилось все недовольство, накопившееся в обществе; возникли возможности для представителей новых тенденций. Так началось смутное время, весьма характерное для русской истории.

Решающей силой в данном случае оказались национальные элиты различных республик: они воспользовались случаем, чтобы разрушить империю. В России очень скоро появились либеральные экономисты, которые, поддержанные Ельциным, решительно выдвинулись вперед. Экономика страны, до того времени совершенно незнакомая с монетарным регулированием, остававшаяся глухонемой (если можно сравнить деньги с «языком» экономики), обрела этот язык; язык, но только в смысле запаса слов, без грамматики, включающей в себя строго определенные отношения собственности, юридические институты, банковскую систему, в общем — язык денег. Да и до сих пор не удалось привести в порядок все для этого необходимое, так что экономика нашей страны говорит на ломаном языке (типа выражений «моя твоя не понимай»).

Последствиями такой гибридизации социальных структур являются: сохранение господства государственной собственности в основных сферах экономики, в секторе энергетики, на транспорте, в ЖКХ; непрерывное перераспределение и передел собственности в пользу военных и полицейских предпринимателей; ограбление народа посредством фиктивных финансовых институтов, девальваций и последующих банкротств. На основе этих неустоявшихся социальноэкономических отношений образовалась новая элита, олигархия, находящаяся в конфликте, с одной стороны, с традиционными для России секторами, где преобладают отношения силы и могущества (они вновь обрели силу с приходом к власти Путина), а с другой — с широкой неформальной оппозицией, объединяющей «краснокоричневых», красных (бывших коммунистов) и фрагменты старой номенклатуры (ущемленной в период смены элит при Ельцине), а также криминальные элементы, которые народ рассматривает как Робин Гудов, и наконец, преступный бизнес.

Истекший пятнадцатилетний период продемонстрировал не только кризис всех сфер социальной и политической жизни, но также несостоятельность русской социологии и основанных на ней социальных практик. Социальная мысль в своих результатах плавает между двумя типами хорошо известных утопий — западничества и славянофильства. Западнический подход опирается на социологические и политологические модели, заимствованные со стороны и перенесенные на русскую почву, подобно тому как происходит заимствование технических достижений. С той, однако, разницей, что технологические заимствования имеют дело с гомогенными материалами, каким бы ни было место их происхождения, в то время как социальные науки оперируют человеческим материалом, всегда разнородным и особенным в различных культурах и формах цивилизации, а об этом-то до недавнего времени и считалось хорошим тоном умалчивать в интересах политической корректности.

В советский период влечение многих специалистовгуманитариев к западным концептуальным схемам было понятно и заслуживало уважения: это была попытка вырваться из оков марксистского учения, одновременно догматического и утопического, все дальше расходящегося с реальностью. Но в то же время появилось убеждение, что экономические и политические теории, принятые на Западе, имеют универсальное значение и могут быть без изменения перенесены в нашу реальность.

К сожалению, процессы последних пятнадцати лет ставят под вопрос эффективность таких переносов. Подобно тому как, например, законы классической механики видоизменяются в условиях очень высокого давления, так же и законы социологии трансформируются в условиях общества, подвергавшегося в течение долгого времени режиму «самооккупации». Наивно полагать, как это делают некоторые сверхоптимистически настроенные политологи, будто «выдавливание раба» (все еще сидящего внутри нас) будет происходить не капля за каплей, а сплошным потоком… Чтобы огромные человеческие массы изменились таким образом, недостаточно одного поколения или одного десятилетия трагических событий; такие события могут в лучшем случае «расшатать» генетический код культуры. Чтобы понять этот человеческий материал, необходимы социология и политология, радикально отличные от тех, которые пришли к нам из благополучных западных стран с их концептами «гражданского общества», «парламентаризма», «партийной системы», сознания «налогоплательщиков» и т.д., которые в условиях российской реальности сегодняшнего (и завтрашнего) дня не могут описать и объяснить что бы то ни было. Вот почему судьба либерального проекта в России выглядит в лучшем случае проблематичной. Следует ли из этого, что правы славянофилы, утверждающие, что у

России особый, только ей присущий путь? Надо признать, что в настоящий момент их интуиция позволяет им сделать некоторые правильные наблюдения. Беда, однако, в том, что они не обладают инструментами познания специфически русской реальности, поскольку, в силу своего темперамента, они более аффективны, чем рациональны. Они стремятся не столько к познанию, сколько к созданию мифов, искажающих, оправдывающих или прославляющих эту реальность. В частности, им присуща идеализация дореволюционного прошлого России и непонимание того обстоятельства, что советский период представлял собой не разрыв с российской традицией, а, наоборот, полное и последовательное ее и русского менталитета воплощение.

Западники понимают эту преемственность и правы, когда стремятся приложить к русскому объекту рациональные методы познания и изучения. Только это не значит, будто тем самым становится возможным использовать аппарат категорий западной социологии: ведь эта социология сформировалась в индивидуалистическом обществе, состоящем из независимых индивидов, защищенных своей собственностью как продолжением их личности. Главный вопрос западной социальной мысли — это вопрос, поставленный Гоббсом: «Как воспрепятствовать неизбежной войне всех против всех в обществе, состоящем из независимых индивидов?» И в дальнейшем у всех социологов будет возникать вопрос: «Как возможно установить порядок?» — вопрос, сопровождаемый изучением механизмов интеграции в социальную жизнь (механизмов солидарности, юридических, политических и т.д.).

* * *

В России, где всегда преобладали силовые и иерархические отношения, при которых личность редко достигала состояния взрослого индивида, оставаясь на подростковой стадии, главная проблема для общественной мысли ставилась иначе: «Как снять (смягчить, сделать приемлемым) угнетение каждого каждым, состояние всеобщего рабства и приниженности?», «Как «оправдать» такое общество?», «Какая в нем может быть мораль?» И — «Откуда берется совесть?» Отсюда то моральное напряжение, которое прославило русскую литературу с ее вниманием к «униженным и оскорбленным», к «Малым сим». Отсюда же неуважение к юридическим средствам организации, дискредитация закона, жизнь «по понятиям», с верой в то, что из этого вытекает. (Недавно мне попалось на глаза характерное в этом отношении высказывание актера Бориса Галкина: «Я знаю, что нужно жить по совести. Все другие пути для России — обман».) Вместо правовых систем у нас опираются на идеологические конструкции, цель которых — оправдание существующего бесчеловечного порядка посредством утопических иллюзий возможности построить «царство Божие» на земле. В религии доминируют не этические начала, а ритуальная сторона, провозглашение «Божьего милосердия» в ответ на смирение.

Результаты на практике — преступность, попытки достичь блаженного «царства Божия» здесь и сейчас с помощью всевозможных наркотиков, пресловутое «терпение», переходящее в не менее пресловутый бессмысленный бунт. В качестве механизма компенсации за давление иерархической системы — теплота непосредственных человеческих отношений (сердечность, дружественность), пренебрежение к элементарным условиям комфорта, способность тратить деньги не считая («бескорыстие»), склонность рассуждать о «возвышенном», вместо того чтобы решать реальные вопросы, и духовность, широта взглядов в противоположность западной «приземленности». В общем, возникает вечный вопрос, недавно сформулированный, не без доли иронии, одной из наших газет: «Какой путь должно пройти наше общество, чтобы наши столь “одухотворенные”, искренние и бескорыстные граждане смогли вместе с тем жить, как эти приземленные люди Запада?».

Вот весьма краткий перечень — всего лишь наметка — тех проблем, которые должны были бы стоять в центре внимания русской социологии. Во всяком случае это то направление, по которому мы должны идти, если, отказавшись от неадекватных анализов гражданского общества, партий, парламентаризма, мы хотим действительно понять реальность, в которой мы живем, понять нашуцивилизацию и ее будущее.

Джон Чемберлен. Ущербная логика. 1982