Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Праздник свободы

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Мнение социолога

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (60) 2012

Макулатура. Бесполезная власть итальянских журналистов*

Джампаоло Панса, итальянский журналист

Подчиняться командиру

Важно быть настойчивым и удачливым. Моя учительница была права, я это понял, когда поступил практикантом в газету «Стампа». Как это мне удалось? Способом, который показался бы нереальным нынешнему молодому человеку, намеренному стать сотрудником крупной газеты, не проблуждав целую вечность в поисках выхода из лабиринта. 

Мой путь был прямой, прямее некуда. Первый шаг я сделал летом 1959 года по окончании курса политических наук в Туринском университете — защитил дипломную работу по современной истории, о партизанском движении в районе Генуи — По. Дипломная работа насчитывала около тысячи страниц и заняла у меня более двух лет. Мне поставили высший балл с отличием, то есть с плюсом, и рекомендовали работу для публикации.

В ноябре 1960го я вместе с Массимо Сальвадори получил премию имени Луиджи Эйнауди. Вручал ее бывший президент республики собственной персоной, на торжественной церемонии в Дальяно. Потом подоспела неожиданная встреча с Джулио Де Бенедетти, в просторечье ДДБ, главным редактором Стампы. Ее устроил один из моих учителей, незабвенный Галанте Гарроне, обозреватель газеты. После десятиминутной беседы ДДБ зачислил меня в штат, говоря, что и впредь намерен брать в свою газету блестящих выпускников университета. Так и сказал — «блестящих». 1 января 1961 года я с бьющимся сердцем переступил порог Стампы. Мне было 25 лет.

И сразу же я был поставлен перед необходимостью принять основной принцип любой коллективной работы — единоначалие, принцип, принятый во всем мире и воплощающийся каждый раз в человеке, которого ты должен слушаться и уважать, в командире, вышестоящем лице, первом номере. В моем случае это был старший редактор Риккардо Джордано. Мне сказали, что по образованию он инженер и что в 1937м, когда ему было 29 лет, работал в Gazzetta del popolo (Газета народа), второй крупной туринской газете. После войны он создал G.L. (Справедливость и свобода), орган местного отделения Партии действия. В 1946м после закрытия G.L — она оказалась недолговечной — Джордано вместе с Карло Казаленьо перешел в Стампу.  Сегодня в крупных многостраничных газетах, подразделенных на множество отделов, старших редакторов несколько. Часто их путают с заместителями главного редактора и с соредактором. Таким образом, власть разделяется, и трудно понять, кто важнее. Неделимой остается лишь власть главного редактора.

В начале 60х годов газеты были еще тонкие; только в 1963 году Стампа стала выходить на двадцати четырех страницах. Старший редактор не делил свою власть ни с кем. Он был вторым человеком в газете, и, кроме главного, никто не мог его потеснить.

Значит, человек, вызвавший меня в тот новогодний день, был настоящий командир. Он выглядел соответственно: 53 года, сухопарый брюнет, вежливый, но без сюсюканья. Вместо пиджака на нем был черный шерстяной жакет. Для тех, кто имел дело с “маркой” типографией, черный цвет был обязателен. Помню, в зубах он держал видавший виды, то есть сильно обкуренный, белый мундштук из слоновой кости. Он принял меня, стоя за письменным столом, в помещении, где сидели редакторы главных отделов: внутренних дел, провинций, иностранных дел и экономики. Ему было сподручно наблюдать оттуда за работой подчиненных. Ничего и никого не упускающим из вида командиром предстал он передо мной.

Отдел городской хроники и спортивный отдел, каждый со своим начальником, располагались в отдельных помещениях. Оформительский отдел состоял из одного сотрудника, сидевшего справа от Джордано. Литературный отдел — «третью полосу» — возглавлял Карло Казаленьо, он ютился в комнатенке в коридоре дирекции. Там же сидели корректоры.

Первая беседа с Джордано запечатлелась в моей памяти, как «отче наш». Он сказал мне: «Стало быть, ты выпускник университета, награжденный премией Эйнауди. Мне известно, что студентом ты работал в еженедельнике своего города Иль Монферрато, которым руководил наш корреспондент в Казале Марио Верда. Мне известно также, что ты показал себя человеком работоспособным и расторопным. Но у нас здесь совсем другой коленкор».

И он стал объяснять мне, каков был этот «коленкор». «Начнем с того, что твой рабочий день длинноват — с двух часов дня до двух ночи. Бери с собой поесть, столовой здесь у нас нет. Первые два года отпуска у тебя не будет, но его будут оплачивать. Я решил поручить тебе провинцию — сводку без политических новостей. А теперь дай мне свои часы!»

Часы у меня были простенькие, отец выиграл их на конкурсе ликеров. Я удивился, снял и вручил их своему начальнику. Он перевел стрелку на четверть часа вперед, объяснив: «У нас на четверть часа вперед идут даже стенные часы, благодаря этому мы заканчиваем вовремя и не опаздываем на поезд».

Я скоро понял, что «не опаздывать на поезд» — девиз редакции. В то время телепередачи еще не было, у газет был один отправной пункт — типография. Из типографии тиражи поступали в газетные киоски всей страны. Свежие газеты пачками доставлялись по железной дороге. Но поезда ходят по расписанию, и опоздание означало бы катастрофу. Кроме того, Турин расположен на северозападе Италии, то есть по отношению к миланским газетам в невыгодном положении. В Милан Стампа прибывала в автофургонах на миланский центральный вокзал, откуда отправляются поезда в центральную и южную Италию. Водители фургонов были лихие ребята; любая заваруха, включая туман и снег, им была нипочем. Мне рассказали про одного из них. Этот бесстрашный парень приспособил к своему фургону — прикрепил к небольшой крестовидной стойке — вторую пару фар. Перед выездом на миланское шоссе он зажигал эти дополнительные фары и мчался во весь опор. В то время шоссе Милан — Турин имело две полосы плюс одну для обгона. Это было самое опасное шоссе в Италии, недаром прозванное «дорогой смерти». Наш водитель — назовем его Энцо — ездил всегда по этой третьей полосе, и пачки со Стампой прибывали к поездам южного направления точно по расписанию.

Но однажды ночью — стоял густой туман — стряслась беда. Грузовик, шедший из Милана и тоже по полосе обгона, не посторонился. Произошло чудовищное столкновение. У Энцо снесло череп. Он выжил только благодаря тому, что в нем принял участие Аньелли*">* — послал в Швецию оперироваться у знаменитого нейрохирурга Херберта Олавскрона. За счет ФИАТа. Энцо спасли. Он вернулся в Турин с новой черепной коробкой и в новой должности курьера Турин — Милан и обратно, но теперь он ездил поездом и всем рассказывал о своем приключении. Ему грозила не только смерть, в результате травмы черепа ему грозил сумасшедший дом. «Господь Бог и Аньелли решили, что мне еще не пора играть в тряпичные кегли». По словам Энцо, в такие кегли играли в больнице психи.

Он каждый вечер заглядывал к нам в редакцию, приносил последний выпуск миланского Курьера информации. Обходил все столы и с полууважительной — полуиронической улыбкой протягивал газету. Обнаружив мое присутствие и поняв, что я и есть «тот самый новичок», проникся ко мне симпатией и задерживался поболтать. Иной раз просто так, из вежливости. Но когда был не в духе, надо было его выслушать с вниманием, потому что он изрекал ценные сведения. Однажды вечером он мне шепнул: «Осторожно!

Большой начальник у нас тут не Джордано, а Канья, фактический хозяин типографии. Все зависит от него».

Так я обнаружил еще одно начальство, укоренившееся в центре газеты: то был Доменико Канья — наборщик, начальник типографии. От него зависел конечный успех нашей работы, превращение каждой нашей машинописной строки в свинцовые строчки, призванные заполнить газетные полосы. В его распоряжении было целое войско в черных халатах: линотипистов, заголовщиков, наборщиков. Первые превращали слова в металлические буквы, а вторые изготовляли, тоже из свинца, заголовки. Наконец, все это в установленном старшим редактором порядке укладывалось в матрицу. Это были рабочиепечатники с самым выгодным трудовым соглашением. Канья объяснял, почему: «Мы — сливки рабочего класса, первыми научились читать и писать».

Я никогда не задавался вопросом, в каком типографские рабочие состоят профсоюзе. И никогда не слышал, чтобы они говорили о политике. Может, и говорили, но не при журналистах. Считали нас товарищами по работе, которых надо держать на некотором расстоянии и с которыми обращаться потоварищески, но не слишком. С молодыми, такими как я, они разговаривали чуть насмешливо, видимо, желая сначала удостовериться, кто ты — папенькин сынок, взятый по рекомендации какогонибудь фиатовского босса, или трудяга.

Я заручился их расположением благодаря обязанности, возложенной на меня сразу после поступления в газету. С каждой готовой полосы делались две верстки, одна — на просмотр главному редактору, вторая — для немедленной проверки; целью этой проверки было удостовериться, что заголовок не смещен, поставлен правильно. Ведь верстали вручную, не исключались огрехи. Вот почему проверка требовалась скорая, до того как верстка номер один попадет к главному.

Контроль поручался новому работнику, чтобы он сразу понял, что за письменным столом его обязанности не исчерпываются. До меня это поручение получил Лука Бернарделли, которого ожидала долгая карьера в Стампе. Потом наступил мой черед. Я выполнял поручение с педантичной дотошностью. Прежде всего, чтобы доказать, что я не мямля и не дурак. И, вовторых, из боязни, как бы не сплоховать при выполнении первого же деликатного задания. Когда я находил ошибку, а я за первые три года в Стампе выловил их порядочно, меня благодарили поднятием стакана с молоком. Молоко давали линотипистам. Им полагалось выпивать поллитра за вечер, для профилактики «свинцовых» заболеваний. Но они молока не пили.

Другим непререкаемым начальством был заведующий отделом городской хроники Ферруччо Борио. Ему приходилось держать первую линию обороны против конкурента — туринской Газеты народа. Так же как Джордано и Казаленьо, он пришел из G.L. и в 1946 году, в 24 года, стал руководить хроникой. Де Бенедетти сам его нашел и считал экстраклассным работником, человеком твердой руки, способным успешно воевать на важнейшем туринском газетном рынке. Главный не скрывал, что видит в Борио и его команде главную опору газеты. Он исходил из того, что каждая газета, включая самые влиятельные, продает минимум треть тиража благодаря материалам городской хроники, а потому ее надо делать с максимальной добросовестностью, не жалея сил.

Именно в отделе хроники появилась в Стампе первая женщина — Габриэлла Поли. Ей было 25 лет, она пришла из туринской социалистической газеты Sempre avanti! (Всегда вперед!). Решение взять ее ДДБ принял молниеносно, и оно оказалось удачным. Вот что Поли писала Патриции Каррано: «Я явилась к Де Бенедетти 2 июня 1955го без всякого поручительства. Он сказал: у нас редакция мужская, ты будешь первой. И добавил: чего ты стоишь, я не знаю, возьму на испытательный срок».

Испытание было выдержано на отлично, и Габриэлла стала заместительницей Борио. Это была миниатюрная женщина с твердым характером, безупречный профессионал, она командовала сплошь мужским отделом хроники и пользовалась большим авторитетом.

Да и сам Борио был жестким начальником. Требовал, чтобы репортеры добывали сведения из первых рук, чтобы исключались опровержения и поправки, а главное, чтобы язык сообщений был ясным, доступным простым людям любого возраста. Это было неукоснительным правилом, основанным также на железном указании главного обслуживать туринский газетный рынок с не меньшей тщательностью, чем, скажем, Совет министров. Успех отдела хроники, возглавляемого Борио, получал необычайный резонанс благодаря знаменитому Зеркалу эпохи — отделу писем. Борио следил за ним лично, под контролем главного редактора. Он еще и поэтому просиживал в редакции до одиннадцатидвенадцати часов, никогда не уходил раньше двух ночи, пока не подписывал последний туринский выпуск.

 Пьемонтским левым его полосы не нравились, еще меньше нравилось им Зеркало эпохи. Хронику совершенно необоснованно обвиняли в подхалимстве перед ФИАТом — владельцем Стампы. Отдел писем обвиняли в популизме и слезливой жалостливости. Но Борио не обращал внимания на нападки, считал их свидетельством того, что коммунисты и социалисты ни черта не смыслили в туринской обстановке, и преспокойно продолжал делать свое дело — отображал глубокие преобразования города, начиная с массовой южной иммиграции вплоть до событий 1968 года и возникновения терроризма.

Он был закаленный профессионал, мастер, не успокаивавшийся на достигнутом. Он проработал во главе отдела хроники тридцать один год, до 1977го, потом руководил областными газетами, включая Газету народа, его всегдашнюю противницу. Умер Борио в ноябре 2009 года, в 87 лет, когда его родной город, вся Италия изменились до неузнаваемости.

Ближайшее ко мне и благотворное руководство было представлено начальником службы. Я уже говорил, что мне поручили заниматься провинцией. Первым номером там был Бруно Маркьяро, опытный журналист тридцати девяти лет, начинавший в туринской Уните. Он был партизаном в бригаде имени Гарибальди в районе Кунео и так и остался коммунистом. Во время гражданской войны он столкнулся со своим двоюродным братом, воевавшим в бригаде чернорубашечников. Их история — наглядный пример того, как сложна была военная ситуация и как раскалывались на враждующие стороны семьи. Братфашист уцелел, попал в апулийский концлагерь. Вернувшись домой, он тоже решил стать журналистом. И где же? Все в той же Стампе, как спецкор газеты в пьемонтском городе Аллессандрии. В редакции никто, кроме его двоюродного брата, о его фашистском прошлом не знал. Впрочем, если бы дознался, ничего бы не случилось, он уже входил в большую семью Стампы.

Бывший партизан Маркьяро был благодушный начальник. Он мне сразу сказал, что при всем моем высшем образовании я должен овладеть новой профессией, профессией литсотрудника. На протяжении нескольких месяцев он учил меня ремеслу и составлению заголовков — пока к непошедшим материалам. К концу рабочего дня он усаживал меня рядом с собой — просматривать то, что я сделал, объяснял, где я ошибся и как ошибку поправить. Наконец, настал день, когда я должен был сам написать материал для печати. «Победа!» — мысленно сказал я себе.

Это к сведению молодых журналистов, полагающих, что они могут свою статью поставить на первую полосу сразу, с места в карьер. Ни у кого из нас не было такого замаха, такой рискованной амбиции. У нас было обязательно начинать с азов, с мелких постепенных шагов, поскромному, до смерти боясь ошибиться. И с уверенностью, что ошибка, даже самая незначительная, не укроется от контроля, а в противном случае ляжет пятном на твою профессиональную биографию.

Первый контроль осуществлял редактор, просматривавший материал для печати. Никакого различия между заметкой и настоящей статьей не проводилось. И та и другая требовали максимального внимания. Второй контроль производил начальник службы. В его подчинении находилась бригада из трех человек. Они успевали прочесть все, что мы заготовляли. От Маркьяро ничто не ускользало. Мы за это его уважали и благодарили.

Третий контроль возлагался на корректоров. В те годы корректорский отдел был укомплектован плотно, был высокопрофессионален и уважаем. Корректоры считали себя в некотором смысле нашими сторожами. Проверяли материал в темпе, вовремя, и были в состоянии исправить любую нашу ошибку.

Четвертый контроль производился по выходе газеты. У нас не полагалось оставлять рабочее место, не просмотрев первого выпуска Стампы, появлявшегося из ротационной машины после двенадцати ночи, вслед за чем с еще необсохшей краской, пачкавшей руки, экземпляры ложились на наши столы. Я вспоминаю эту минуту как волшебную. Мне запомнились слова Итало Пьетры, главного редактора миланской Джорно, второй газеты моего послужного списка. Оглядывая нас, молодежь, он над нами подтрунивал. «Для вас черная краска — на заре сказка». Но эта сказка требовала полной отдачи, большого труда.

Получив экземпляр только что вышедшей газеты, ты должен был перечитать написанные тобой статьи, чтобы ухватить ошибки, ускользнувшие от контроля. После чего приняться за полученный по обмену первый экземпляр Газеты народа, с опасением, что укрывшиеся от нас новости у нашего конкурента опубликованы.

Существовал, наконец, последний контроль, тоже производившийся после выхода газеты. В Стампе у Де Бенедетти имелся отдел, окруженный тайной, состоявший из двух так называемых ревизоров, двух редакторов на пенсии, выполнявших особое задание. Они должны были прочитать Стампу от начала до конца и сравнить ее с Газетой народа и с Коррьере делла сера, первой итальянской газетой, также по качеству.

Ревизоры приступали к делу на заре и трудились до позднего утра, после чего составляли рапорт главному редактору, указывая на ошибки и «дыры», то есть нехватку важных сведений, в других газетах имевшихся. По получении рапорта главным на 13.00 назначалось совещание при участии начальников служб и старшего редактора. Если перечень ошибок был долог, грозили неприятности; если же не содержал ничего особенного, обходилось.

Какой абсурд! — скажут сегодня, когда работа делается коекак, причем не только в газетах. А тогда в редакциях газет, больших и малых, мы жили в страхе допустить ошибку. Опровержение, если оно было обоснованным, считалось хуже привлечения к суду. Допущенная ошибка могла повредить доброму имени любой газеты и иметь тяжелые последствия.

Припоминаю такой случай. Однажды вечером из Газеты народа мы узнали, что близ Мондови, на шоссе, ведущем в Турин, произошла жуткая автомобильная катастрофа с четырьмя жертвами. У нас этого сообщения не было, в то время как Газета народа дала подробный отчет с четырьмя фотографиями погибших. После двенадцати ночи Маркьяро позвонил нашему корреспонденту в Мондови. Он спал. Его ответы так возмутили Маркьяро, что он тут же, не сходя с места, его уволил. Кстати, тот журналистику не бросил, занялся политикой и стал крупной фигурой Либеральной партии, а позже министром. Журналистика способна вывезти куда хочешь.

Но то были другие времена. Сегодня газеты полнымполны ошибок. Что я сейчас и докажу.

За ошибки не платят

Вот уже много лет я читаю не менее одиннадцати газет в день и каждый раз обнаруживаю ошибки. Иногда сам, иногда благодаря отделу писем, где газеты — не все — ставят в известность читателей о своих промахах. С появлением компьютера и Интернета ошибки умножились — изза спешки, а часто по неустановленной и необнаруженной причине.

Насчет Интернета, признаюсь, я профан. Не сижу в нем, не имею блога и не посылаю имейлов. Без Аделе Гризенди я не знал бы, как передать издателю свои статьи или книгу. Наводить справки для меня утомительно, поэтому я не пользуюсь Википедией. Более того, я ей не доверяю. Помоему, это скопище выдуманных или ошибочных сведений, где каждому предоставляется возможность ошибки приумножать. Не хочу быть несправедливым к нынешним журналистам, но хотелось бы знать, сколько из них считают Интернет голосом истины, более авторитетным и достойным доверия, чем просто прекрасные книги, напечатанные на бумаге. Пусть меня считают одним из последних динозавров на планете информации, пусть так, но я этим горжусь.

Раньше было лучше? Вспоминаю первые десятилетия своей журналистской работы, и мне приходят в голову по крайней мере две преградыбарьера ошибкам. Первая — это страх впасть в ошибку. Как я уже говорил, главные редакторы крупных газет по отношению к рассеянным и некультурным редакторам были неумолимы. Вторым барьером была пишущая машинка, обязывавшая продумывать текст спокойнее и тем самым грубых ошибок избегать. Но и тогда журналисты не были сверхчеловеками, тоже ошибались, и уйти от суда читателей не было никакой возможности. Неприемлема была и самозащита, основанная на саркастическом замечании Лео Лонганези: «Хороший журналист — это журналист, хорошо рассказывающий то, чего он не знает». От обоснованных опровержений и от вынужденного признания ошибок все открещивались.

В ноябре 2006 года появился угрожающий «Каталог 2» журналистских ошибок, составленный Мауро делла Порта Раффо, которого Джулиано Феррара окрестил «великим педантом». Его книжка называется Десять лет педантства (издательство Арес). Автор взял под обстрел ни много ни мало пятьдесят девять журналистов и интеллектуалов, названных «великими». «Великий педант» не обнаружил у меня ошибок; может потому, что не счел меня «великим». Оба варианта меня вполне устраивают.

В каталоге взят довольно долгий срок — десятилетие с 1996 по 2006 год. Ознакомившись с ним, я подумал, что он по сей день может служить обязательным пособием для школ журналистики, так как порок, обличаемый «великим педантом», не исчез, а с невероятной скоростью множится.

Я убедился в этом, когда задумал писать Макулатуруи начал составлять свою личную коллекцию ошибок, допущенных газетами в течение 2010 года и в начале 2011го. Некоторые были совершенно непостижимыми. Так, президента республики назвали Оскаром Луиджи Наполитано, несусветно смешав бывшего президента республики с нынешним. Другие ошибки касались моих книг.Октябрь, прощай, эссе об ИКП (Ottobre addio. Viaggio fra i comunisti italiani. — Milano: A. Mondadori, 1982) превратился в Красный октябрь, а в другом месте почему-то в Горячий октябрь. Кровь побежденных (Il sangue dei vinti. — Milano: Sperling & Kupfer, 2003) превратилась в Кровь победителей, Ревизионист(Il revisionista. — Milano: Rizzoli, 2009) стал Реформистом. Роман Три зимы страха был переименован в Три зимы крови, Дорогие покойники превратились в Дорогих отличников.

Эти «блохи» побуждали меня продолжать поиск. Сейчас мы увидим часть результатов. Я не всегда буду называть источник, чтобы не наскучить читателям окончательно и не предстать перед ними сволочью.

Начну с поправок и опровержений. В марте 2010го социолог Лука Рикальди, обозреватель Стампы, обвинил Эудженио Скальфари в том, что он приписал ему два предложения, касавшиеся телефонного прослушивания. Рикальди заявил, что никогда этих предложений не делал. Более того, их не делал никто. Одним словом, Скальфари все выдумал. Мало того, он в своей воскресной передаче ни в чем не повинного Рикальди еще и высмеял. Вот как ответил ему Рикальди: «Скальфари сделал вывод, что власть ударила мне в голову. Почему читатели газеты Репубблика, обычно только ее и читающие, должны считать меня недоумком?».

Другие поправки были краткими, но тоже в самую точку. Откликаясь на передовую Марко Травальо в его газете Fatto quotidiano, «Повседневный факт», Луиджи Бизиньяни писал: «Вопреки вашему ошибочному утверждению, у меня никогда не было своего кабинета в Совете министров». Тому же Травальо председатель комиссии по борьбе с мафией Джузеппе Пизани заявил: «Я никогда не состоял ни в ПЧ, ни в какой другой масонской ложе и никогда не был под следствием».

Настоящий рекорд Репубблика поставила в своем номере от 22 октября 2010го. Писатель Альберто Арбазино писал: «За все годы писательской деятельности, а мне сейчас за восемьдесят, я ни разу не получал, ни прямо ни косвенно, компенсации или гонорара за участие в культурной программе телевидения».

Редакция телепередачи Porta a Porta (Дверь в дверь) разъяснила, что модель дома в Аветрано, где была убита Сара Скацци, стоила не 20 000 евро, как утверждает Репубблика, а немногим больше десяти процентов этой суммы. Наконец, модельер Мариучча Манделли, известная под именем Криция, отрицала получение денег на строительство Resort K Club в Антимури. А главное, опровергала утверждение газеты, будто она была близка к социалисту Беттино Кракси, как не была близка ни к какому другому политическому деятелю.

Опровержения сыпались градом. Профессор Тол, ученый из Дублина, отрицал свое авторство статьи, опубликованной под его именем в Стампе. Nokia заявила, что никаких увольнений среди 350 работников итальянского филиала фирмы не предвидится, что в действительности ни 120 и ни одному из них увольнение не грозит... 25 ноября 2011 года сенатор Марчелло Дель Утри прочитал в Italia oggi (Италия сегодня) заметку о том, в какую он попал переделку на одной из улиц Рима, «запруженной учащимися и карабинерами». В газете содержалось много подробностей, но вся штука в том, что в это время Дель Утри находился не в Риме, а в Милане.

Но хватит об ошибках, за которые не платят. Поговорим о тех, которые обходятся дорого…

 

 

Эдуардо Чильида. Форма. 1984