Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Демократия и личность

Личность в истории

Гражданское общество

Культура и политика

Точка зрения

Наш анонс

Наш анонс

№ 2 (62) 2013

Синий магистр

Ю.П. Сенокосов

Сергей Белоконь. Синий Магистр. М.: Московская школа политичеких исследований, 2013. — 208 с.

Эта книга — литературное повествование о жизни и творчестве русского педагогагуманиста, просветителя, литератора Януария Михайловича Неверова (1810–1893). Он был близким другом Н. Станкевича, Т. Грановского, его знали и высоко ценили Н. Гоголь, И. Тургенев, В. Белинский, А. Герцен и другие выдающиеся интеллектуалы той эпохи. Особую известность и благодарность современников и потомков Я. Неверов снискал своей деятельностью на ниве народного просвещения, в частности на Ставропольской земле. Здесь особенно ярко реализовались его новаторские педагогические идеи духовнонравственного развития детей, формирования в школе благоприятной среды для усвоения цивилизационных навыков и идеалов.

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Эта светлая и грустная одновременно книга о забытом в наши дни талантливом русском педагоге Януарии Михайловиче Неверове (1810–1893).

Что побудило этого человека стать педагогом (лат. magister — наставник, в дореволюционной России — ученая степень, присуждавшаяся выпускникам университета, защитившим диссертацию), а не революционером, как многие его современники? А ставропольского журналиста и писателя Сергея Владимировича Белоконя (1952–2000) — рассказать о его жизни?

Отвечая на эти вопросы, процитирую вначале А.С. Пушкина — из его «Заметок по русской истории XVIII века», написанных в августе 1822 года в Кишиневе.

«Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон. […] все состояния, окованные без разбора, были равны перед его дубинкою. Всё дрожало, всё безмолвно повиновалось»*. И страницей ниже: «Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же наша политическая свобода неразлучна с освобождением крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с просвещенными народами Европы».

Однако «желание лучшего» и надежды декабристов (друзей Пушкина) на «твердое мирное единодушие», способное поставить Россию в один ряд с просвещенными народами Европы, когда после смерти Александра I они вышли на Сенатскую площадь, чтобы потребовать у членов Сената и Государственного совета обнародовать «Манифест к русскому народу», в котором провозглашались отмена крепостного права и гражданские права и свободы, как известно, не оправдались.

Самодержавие и просвещение — вещи несовместимые, замечает по этому поводу Натан Эйдельман в своей книге о декабристе Михаиле Лунине. «Просвещая, Петр подводит мину под всевластие Романовых, но мину замедленную... Более просвещенные будут покамест слушаться даже лучше, чем прежние невежи, петербургская дубинка крепче московской»*. А философ Мераб Мамардашвили в годы перестройки в одной из своих лекций скажет: «Петр I так пустил свой корабль государственности по пути прогресса, что его условием стало колоссальное расширение крепостничества. Согласно известной формуле: люди должны быть инициативны и изобретательны и при этом абсолютно послушны»*.

Так каким же образом после разгрома движения декабристов можно было сочетать то и другое, покорность и инициативу в условиях сохранявшегося государственнобюрократического контроля, породившего такие «исторические сцепления», в результате которых люди стали относиться к окружающему миру, включая власть, как к некоему существу, которое будто бы награждает их за некие заслуги либо является источником специально направленного против них зла.

Для «Синего Магистра» такого мира, судя по его биографии, не существовало, так как он считал, что мир творится в наших головах, и человек должен учиться думать, чтобы стать личностью.

Признаюсь, я узнал о Неверове случайно, после проведенного Школой семинара в Ставрополе, когда один из его участников посоветовал мне найти в Интернете и посмотреть посвященную Неверову книгу «Глагол будущего», изданную Ставропольским государственным университетом. Я нашел ее и был поражен прежде всего ее объемом (более 1000 стр.). Оказалось, что кроме собранных и переизданных его философских, педагогических и литературнокритических работ в ней опубликованы также сочинения воспитанников Ставропольской губернской гимназии, директором которой он был в 50е годы XIX века, и исследования разных лет о самой гимназии.

В предисловии к «Глаголу будущего» говорится: Ставропольская гимназия была в те годы, возможно, лучшей в стране, и это притом что Ставрополь был провинциальным городом южной окраины России, а образовательная система только начинала складываться. «Привел же в движение умы гимназистов Януарий Михайлович Неверов, просветитель, педагог, философ, литератор. Это имя должно быть вписано золотыми буквами в историю нашего богатого событиями, в том числе культурными, но всегда исторически неспокойного края», — подчеркивает филолог, профессор Клара Эрновна Штайн. Неверов был членом кружка Н.В. Станкевича, другом Грановского и Тургенева. Воспитание, считали члены кружка, — «преображение души, развитие разума, воли, чувства человека… То, что А.И. Герцен, В.Г. Белинский, И.С. Тургенев воплощали в литературном творчестве, Я.М. Неверов претворял в жизнь, реализовал в конкретной деятельности… В развитии и преобразовании крайне отсталой в то время России главная установка делалась им на образование, основанное на реальных достижениях европейской цивилизации»*.

Современный человек, заключает К.Э. Штайн, может многое почерпнуть из биографии Я.М. Неверова и его трудов, но главное, из работ его учеников — конкурсных сочинений гимназистов*. «Они убеждают в подлинной действенности философскопедагогической системы Я.М. Неверова и преподавателей, его сподвижников, дают реальные примеры того, что может сделать образованный творческий педагог даже в самые неблагоприятные для просвещения времена».

Возвращаясь к Пушкину, напомню, что в 1826 году по распоряжению Николая I, которое имело для Пушкина характер политического экзамена — он должен был осудить существующую систему воспитания, как явившуюся причиной декабристского движения, поэт пишет записку «О народном воспитании» и отправляет ее царю. Царь ее прочитал, и на основании его устного отзыва Бенкендорф отправляет поэту письмо с нравоучением: «Принятое вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному»*.

Не вдаваясь в анализ записки, скажу лишь, что под «народным воспитанием» Пушкин, как и впоследствии Неверов, имел в виду, разумеется, не просвещение умов с помощью бесполезных знаний, а воспитание историей, полагая, что именно отсутствие такого воспитания рождает своеволие мысли, порчу нравов и в конце концов распад общества. То есть, иными словами, отсутствие «деятельных умов», готовых и способных реализовать свое призвание, проходя жизненный путь и извлекая опыт. Ибо историческим и, следовательно, человеческим является только извлеченный опыт, и только благодаря ему можно, на мой взгляд, постепенно преодолеть дурное повторение одного и того же в нашей стране.

ПО НОВОМУ ПУТИ

1

Без места, без гроша в кармане, с тягостным чувством неизвестности вернулся Януарий в Петербург. Все предстояло начинать сначала. Подобно безрассудному пловцу бросился он навстречу новым испытаниям, разом перечеркнув прежние надежды.

К черту — редакторство в журнале!

К дьяволу — никому не нужные литературные опусы!

Просвещение народа — вот смысл его существования отныне.

Что-то ждет его впереди?

2

Андрей Александрович Краевский встретил Неверова как родного, однако был, признаться, немало огорошен, услышав довольно категоричный отказ от сотрудничества. «Гордец», — решил он про себя. «Да у него просто ум за разум зашел, — разводили руками некоторые давние знакомые Януария, — начитался Гегеля».

Януарий только подогревал эти разговоры, пытаясь категоричностью суждений и поступков скрыть охватившее его смятение.

Был, был, конечно, соблазн повернуть все вспять, по старому руслу: пописывать статейки, ходить по салонам, в лучших театрах слушать музыку и смотреть блистательных актеров, получать, наконец, положенное жалование и делать незаметное, но, вероятно, полезное обществу дело.

Был соблазн. Однако течение уже увлекло его достаточно далеко, чтобы что-то изменить. 

3

Сильные мира сего любят иногда поиграть в меценатов. В самом деле, разве помешает иметь зримое подтверждение своего благородства, доброты и душевной чуткости?!

Нечто подобное, наверное, испытывал Сергей Семенович Уваров, помогая Неверову. Еще бы! Обласкал и пригрел круглого сироту, бедного студента, пристроил на службу и сделал возможной блестящую будущность!

Сергей Семенович снисходительно простил Януарию его метания. «Молод, несмышлен, не хлебнул лиха из полного ковша. Образумится». Короче, не без вмешательства министра Неверова вскоре назначили инспектором гимназии в Ригу, граф Уваров лелеял мысли о преобразовании учебных заведений Остзейского края.

Чтобы яснее представить себе время и обстановку, в которой наш герой осуществлял благородную идею просвещения народа, приведем фрагмент из воспоминаний известного русского историка Сергея Михайловича Соловьева, названных весьма пространно: «Мои записки для детей моих, а если можно, и для других».

4

Из записок С.М. Соловьева

Начиная с Петра до Николая просвещение народа было целью правительства, все государи сознательно и бессознательно высказывали это; век с четвертью толковали только о благодетельных плодах просвещения, указывали на вредные следствия невежества в раскольничестве, в суевериях. Самодержцы и самодержицы, разумеется, смотрели односторонне на дело, именно смотрели на него с одной материальной стороны: им нужно было просвещение для материальных успехов, для материальной славы; они покровительствовали просвещению, заводили академии и университеты, ласкали ученых и поэтов, давали права образованным молодым людям, преследовали невежество, ибо представителем последнего был для них буйный, строптивый раскольник, смотрящий на их герб как на печать антихристову; представителем же просвещения был профессор, говорящий на актах похвальные слова им, или поэт, подносящий торжественную оду.

Так, некоторые родители очень довольны просвещением и не жалеют денег для образования детей своих, когда эти дети ловко танцуют и возбуждают удивление родных и знакомых, лепечут на иностранных языках и в день именин подносят папаше и мамаше сочинения в стихах и прозе, где величают их виновниками своего блаженства и проч. Но ведь эти малые дети вырастают, и для пожилых родителей начинается горькое разочарование: милые дети начинают считать себя образованнее, умнее родителей, не хотят сообразоваться с их желаниями и обычаями, которые называют дикими, устарелыми, требуют себе самостоятельности, средств к свободной жизни: тут-то папаша и мамаша начинают горькие жалобы на просвещение, на молодых учителейразвратителей: воспитали, выучили детишек на свою голову, а теперь яйца и начали учить кур!

То же самое случилось и с русскими благочестивейшими и самодержавнейшими папашами и мамашами. Уже мудрая мамаша Екатерина II, которая писала такие прекрасные правила для воспитания граждан, на старости лет заметила вредные следствия своих уроков и сильно гневалась на непокорных детей, заразившихся правилами так любимых прежде ею учителей. Благодушный Александр I всю свою жизнь тосковал и жаловался на непокорность и неблагодарность детей, о благе которых он так заботился и даже хотел их выпустить на волю — под надзором Аракчеева. Но Николай I не имел такого благодушия. Он инстинктивно ненавидел просвещение, как поднимающее голову людям, дающее им возможность думать и судить, тогда как он был воплощенное «не рассуждать!». При самом вступлении его на престол враждебно встретили его на площади люди, и эти люди принадлежали к самым просвещенным и даровитым, они все думали, рассуждали, критиковали, и следствием этого было 14 декабря.

По воцарении Николая просвещение перестало быть заслугою, стало преступлением в глазах правительства; университеты подверглись опале; Россия предана была в жертву преторианцам; военный человек, как палка, не привыкший рассуждать, но исполнять и приучать других к исполнению без рассуждений, считался лучшим, самым способным начальником везде; имел ли он какиенибудь способности, знания, опытность в делах — на это не обращалось никакого внимания. Фрунтовики воссели на всех правительственных местах, и с ними воцарились невежество, произвол, грабительство, всевозможные беспорядки. Смотр стал целью общественной и государственной жизни. Вся Россия 30 лет была на смотру у державного фельдфебеля. Все делалось напоказ, для того чтобы державный приехал, взглянул и сказал: «Хорошо! Все в порядке». Отсюда все потянулось напоказ, во внешность, и внутреннее развитие остановилось. Начальники выставляли Россию перед императором на смотр на больших дорогах — здесь все было хорошо, все в порядке; а что дальше — туда никто не заглядывал, там был черный двор. Учебные заведения также смотрелись, все было чисто, вылощено, опрятно, воспитанники стояли по росту и дружно кричали: «Здравия желаем ваше императорское величество». Больше ничего не спрашивалось.

Терпелись эти заведения скрепя сердце, для формы, напоказ, чтобыде иностранцы видели, что и у нас есть училища, что и мы — народ образованный.

Впрочем, до последнего времени, до 1848 года, явного гонения на просвещение не было. Тяжелая рука лежала на нем, враждебное начало проводилось в системе государственного управления, все чувствовали, понимали, что государь до просвещения не охотник, но он ограничивался еще только отрицательными действиями. Николай Павлович покровительство изволил оказывать просвещению; но какою ценою было куплено это покровительство? Министр Уваров имел способность уверять его, что воспитывается новое поколение монархически мыслящих людей, которые посредством науки доходят до убеждения в необходимости и превосходстве порядка вещей, желаемого его величеством; что великое царствование его служит новою эпохою в истории человеческого и русского просвещения, в основание которого легли православие, самодержавие и народность. Лесть ловкого, умного лекаря нравилась барину: отчего же к славе великого законодателя, политика, правителя не присоединить и славу покровителя просвещения, просвещения истинного, могущего упрочить спокойствие народа! И вот лакей ловкою лестью выманивал от времени до времени разные льготы и хорошие вещи, как, например, археографическую комиссию. К этому времени принадлежит и попечительство Строганова в Московском округе с сильным развитием серьезного, научного движения. Но свистнул свисток на Западе, и декорация переменилась на Востоке: февральская революция отозвалась самым печальным образом на России. Повелитель перепугался, перепугался самым глупым образом, как только он один мог перепугаться. Николай, начальник Петербургских казарм, вовсе не знавший России, перепугался; перепугалась его глупая жена, перепугались все его унтерфельдфебели от той же самой причины и глупости, невежеству вообще и незнанию России в особенности. Думали, что и у нас сейчас же вспыхнет революция. Рассказывали, что императрица, возвратившись с прогулки по петербургским улицам, с удовольствием говорила: «Кланяются! Кланяются!». Она думала, что петербургские чиновники, вследствие изгнания ЛюдовикаФилиппа, перестанут снимать шляпы перед особами императорской фамилии. Но Петербурга еще не так боялись, боялись особенно Москвы; с часу на час ждали известий о московской революции. Но все было тихо; опомнились, посмеялись над страхом своим и поблагодарили русский народ доверенностью за преданность и усердие? Ничуть не бывало! Тутто Николай и его креатура показали всю мелочность и гадость своей натуры; они озлобились, начали мстить за свой страх, обрадовались, что в событиях Запада нашли предлог явно преследовать ненавистное им просвещение, ненавистное духовное развитие, духовное превосходство, которое кололо им глаза... Время с 48го по 55й год было похоже на первые времена Римской империи, когда безумные цезари, опираясь на преторианцев и чернь, давили все лучшее, все духовно развитое в Риме. Начали прямо развращать молодых людей, отвлекать их от серьезных занятий, внушать, чтоб они поменьше думали, побольше развлекались, побольше наслаждались жизнью: такие внушения делал глупый принц Ольденбургский воспитанникам училища правоведения; то же толковалось в университетах. Принялись за литературу; начались цензурные оргии, рассказам о которых не поверят не пережившие это постыдное время; говорю — постыдное, ибо оно показало вполне, какие слабые результаты имела действительность XVIII и первой четверти XIX века, как слабо было просвещение в России; стоило только Николаю сотоварищи немножко потереть лоск с русских людей — и сейчас же оказались татары...

Что же было следствием? Все остановилось, заглохло, загнило. Русское просвещение, которое еще надобно было продолжать возращать в теплицах, вынесенное на мороз, свернулось.

Лень, стремление получать как можно больше, делая как можно меньше, стремление делать все коекак, на шерамыгу,— все эти стремления, так свойственные нашему народу вследствие неразвитости его, начали усваиваться, поощряемые развращающим правительством; гимназии упали, университеты упали вследствие падения гимназий; ибо в них начали поступать вместо студентов все недоученные школьники, отученные в гимназиях от серьезного труда, стремящиеся хватать вершки и заноситься; ищущие на профессорской лекции легкого развлечения, а не умственной пищи, для переваривания которой нужно собственное большое усилие. Таким образом, невежественное правительство, считая просвещение опасным и сжимая его, испортило целое поколение, сделало из него не покорных слуг себе, но вздорную толпу ленивцев, не способных к серьезному, усиленному занятию ничем, совершенно не способных к зиждительной деятельности и, следовательно, способных к деятельности отрицательной, как самой легкой. Мальчик, отученный еще в гимназии от серьезного труда, чрез это вовсе не становился на точку зрения правительства; он сохранил и развил в себе все либеральные замашки; он только привык отрицательно относиться ко всему, и прежде всего, разумеется, к правительству.

5

Как видим, не мед с сахаром пришлось изведать Неверову на новом поприще, а если еще учесть, что педагогика было для него terra incognita, то на первых порах легко можно было набить немало шишек. Так оно, собственно, и оказалось.

Проблемы вырастали, казалось бы, из ничего. Вошел, скажем, как-то Януарий Михайлович в класс, а все места заняты. Один ученик уступил ему место. Неверов сел и услышал с соседней парты презрительно брошенную фразу: «Блюдолиз, подлипало...». Естественно, он сделал выговор забияке за то, что тот оскорбил товарища, сделавшего элементарный шаг вежливости, и назначил наказание — встать на колени. К слову сказать, в российской гимназии эта мера была достаточно распространенной. К удивлению Неверова, ученик отказался повиноваться и, презрительно дернув плечами, вышел из класса. Вскоре пожаловал родитель нарушителя с просьбой изменить наказание:

— Немец ни перед кем не преклоняет колени, даже перед Богом, а поэтому не может подчиниться русскому порядку и унизить себя перед инспектором.

Коса нашла на камень. Януарий Михайлович настаивал на своем, а родитель не соглашался. Конфликт разгорался. Дело дошло до жалобы попечителю генералу Крафстрему, который сделал Неверову выговор:

— Избранная вами мера наказания необычна в немецких учебных заведениях, а посему извольте принять выбывшего ученика и запретите ему, к примеру, посещение занятий на несколько недель. И впредь воздержитесь от подобных шагов, иначе, — генерал важно кашлянул в кулак, — иначе вам придется переехать в какуюнибудь внутреннюю губернию России.

Впрочем, природный живой ум, наблюдательность и доброжелательность нашего героя скоро позволили ему обрести утраченное поначалу равновесие, и более того — завоевать авторитет у коллег, учеников и родителей.

6

Легко сказать: «К черту писание статей!». А если жить без этого не можешь и чистый лист тянет к себе, как рюмка горького пропойцу?

Новые впечатления произвели на Януария действие бродильных дрожжей. Господи, сколько мыслей возникло! Сколько новых аргументов для споров со Станкевичем! Явилась потребность осмыслить берлинские впечатления, привести в порядок идеи относительно состояния народного образования и путей его совершенствования.

В 1840 году он опубликовал в «Отечественных записках» обзор германской литературы, на который многие обратили внимание, в том числе и Белинский. В статье Неверов обнаружил глубину эстетических и научных оценок, верность суждений и известное изящество изложения.

Его характеристики точны и лаконичны.

Вот что, например, пишет Неверов о Г. Лаубе, пользовавшемся в Германии большой популярностью: «Генрих Лаубе принадлежит к самым дерзким, поверхностным, пустым, но вместе с тем приятнейшим рассказчикам. Он никогда не занимался серьезно наукой и, будучи чужд ее интересам, посвятил себя исключительно литературной болтливости...». Оценивая новые явления в немецкой словесности, Януарий Михайлович отмечает: «Юная Германия» есть не что иное, как представительница переворота, совершающегося в нашу эпоху, переворота, состоящего в уничтожении литературноэстетической отдельности и сближении литературы с жизнью, но представительница заносчивая, крикливая, уклоняющаяся от своей цели и с прямой дороги сбивающаяся в кривые закоулки, в которых она часто сама падает в грязь и нечистоту».

Статьи Неверова заметили не только в России. В одной из немецких публикаций Януария Михайловича назвали в числе ведущих русских критиков, поставив на второе место после Белинского.

Какой еще, спрашивается, фимиам нужен для самолюбия?

7

Хорошее щепотью, худое — охапками. Во второй половине 1840 года Грановский переслал Неверову письмо Тургенева.

Берлин, 4 (16) июля 1840 г.

И.С. Тургенев — Т.Н. Грановскому:

«Нас постигло великое несчастие, Грановский. Едва могу я собраться с силами писать. Мы потеряли человека, которого мы любили, в кого мы верили, кто был нашей гордостью и надеждою... 24 июня в Нови скончался Станкевич. Я бы мог, я бы должен здесь кончить письмо!.. — Что остается мне сказать — к чему вам теперь мои слова? Не для вас, более для меня, продолжаю я письмо: я сблизился с ним в Риме: я его видел каждый день и начал оценять его светлый ум, теплое сердце, всю прелесть его души... тень близкой смерти уже тогда лежала на нем...

...Боже мой! Как этот удар поразит вас, (Януария Михайловича) Неверова, Фроловых... всех его знакомых и друзей! Я не мог решиться сказать об этом Вердеру: я написал ему письмо. Как он был глубоко поражен!..

...Я оглядываюсь, ищу — напрасно. Кто из нашего поколения может заменить нашу потерю? Кто, достойный, примет от умершего завещание его великих мыслей и не даст погибнуть его влиянию, будет идти по его дороге, в его духе, с его силой?..

О, если чтонибудь могло бы заставить меня сомневаться в будущности, я бы теперь, опередив Станкевича, простился с последней надеждой. Отчего не умереть другому, тысяче другим, мне, например? Когда же придет то время, что более развитый дух будет непременным условием высшего развития тела и сама наша жизнь условие и плод наслаждений — Творца, зачем на земле может гибнуть или страдать прекрасное? До сих пор казалось — мысль была святотатством и наказание неотразимо ожидает все превышающее блаженную посредственность. Или возмущается зависть Бога, как прежде зависть греческих богов? Или нам верить, что все прекрасное, святое, любовь и мысль — холодная ирония Иеговы? Что же тогда наша жизнь?

Но нет — мы не должны унывать и преклоняться.

Сойдемтесь — дадим друг другу руки, станем теснее: один из наших упал — быть может— лучший.

Но возникают, возникнут другие, рука Бога не перестает сеять в души зародыши великих стремлений, и, рано или поздно, — свет победит тьму...»

8

Если вы читали «Дона Карлоса», попытайтесь представить маркиза Позу, пережившего Карлоса.

9

Неверов сохранил письмо Тургенева. Он бережно переплел в несколько тетрадок свою переписку с Николаем, сделал наброски воспоминаний о друге. Вместе с Грановским он принял завет Станкевича: служить просвещению России.

Зимой Януарий Михайлович на несколько недель выехал в Петербург.

Брассай. Изгиб канавы. 1931–1932