Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Политическая культура

Точка зрения

Государство и общество

СМИ и общество

Реформация и общество

История учит

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 3-4 (63) 2013

Распад СССР — соотношение внутренних и внешних факторов*

Владислав Зубок, профессор международной истории Лондонской школы экономики

Тема эта безмерна, поэтому буду краток и тезисен. Я пишу книгу о распаде СССР. Она будет называться «91й год». Материал для нее я собирал в архиве Гуверовского института войны, революции и мира, в личном архиве бывшего госсекретаря США Джеймса Бейкера, в ряде архивов России. Мне также удалось интервьюировать ряд участников событий того времени, в том числе Бейкера, Кондолизу Райс, некоторых других членов администрации Буша. В ближайшее время собираюсь интервьюировать российских участников событий тех лет. В целом, если говорить об историографии, поле исследований по распаду СССР неудовлетворительно. Я был удивлен, что к 20летию распада СССР не вышло ни одной книги — ни на Западе, ни здесь. Возникает вопрос: почему? Один американец мне это объяснил так. Принято, сказал он, считать, что распад СССР был предрешен, и приветствовать это событие, если ты американский либерал или украинский националист. Поэтому если ты собираешься писать об этом, то надо начинать с констатации, что, мол, туда и дорога этой империи. А если начинаешь копаться в тех событиях, чтобы установить истину, то может возникнуть впечатление, что ты считаешь, будто СССР можно было сохранить, и ты испытываешь настальгию по советской империи.

История требует не исторической политики. Она требует взвешенного подхода к фактам и их изучению, но доминирует пока историческая политика. По отношению к проблеме распада СССР существуют неофициальные партии и фракции: за Горбачева, за Ельцина, за Гайдара и даже (в недавнее время) за ГКЧП. На Западе, в общем, то же самое: Леон Арон — апологет Ельцина, Стивен Коэн — за Горбачева. Кстати, тема распада СССР фигурирует как самая острая тема политической истории в коммунистическом Китае. ЦК КПК и институты истории, финансируемые китайским правительством и партией, не жалеют времени и сил для изучения проблемы распада СССР, чтобы избежать подобного в Китае.

Я не считаю, что распад СССР был, если пользоваться литературными метафорами, «Убийством в восточном экспрессе», по Агате Кристи, где разные люди хотели по разным причинам умертвить одного человека. История конца СССР напоминает мне другую метафору — рассказ моего любимого итальянского автора Дино Буццати «7 этажей». В этом рассказе человек попадает в больницу, где ему говорят: у вас незначительная проблема в легких, мы вас исследуем. В нашей больнице 7 этажей: наверху лежат практически здоровые люди, а внизу безнадежно больные. Он смотрит на нижний этаж в ужасе, но понимает, что он-то здоров. Однако в течение буквально одного месяца, вследствие ряда медицинских недоразумений и ошибок, его переводят с этажа на этаж, и в итоге он оказывается на этаже для безнадежных. Непредсказуемые поворотные пункты и точки невозврата — это и есть реальная история, которая не укладывается ни в одну теоретическую, политическую и иную схему.

Это не значит, что я отрицаю структурные глубокие причины саморазрушения СССР. Их было много, и мы о них знаем. Безусловно, СССР был разрушен внутренними процессами и силами, а не внешними; это мой главный вывод, Но без учета внешних, глобальных факторов невозможно объяснить то, как работали внутренние силы. Я еще коснусь этого вопроса, а пока остановлюсь на некоторых моментах системной уязвимости.

Вопервых, Советский Союз был уязвим политически с самого начала, поскольку был выстроен как «антиимперия», как федеративный договор между этнонациональными образованиями. Историк Алексей Миллер как-то на телевизионном шоу сказал: «Советский Союз был обречен с 1922 года, потому что он состоял из республик, которые потенциально могли стать суверенными». Был еще один фактор уязвимости: Российская Федерация оказалась ущемленной в правах по сравнению с другими республиками и потенциально могла инициировать процесс суверенизации, что и произошло в 1991 году. Вовторых, Советский Союз был уязвим перед процессами демократизации и либерализации, особенно интенсивными в 1989–1991 годах. Построение демократических, парламентских институтов в то время — это краткий курс о том, как не надо строить такие институты. Видимо, это и интересует сейчас китайцев.

И втретьих, самое, пожалуй, для меня интересное в исследовании — это экономическая и финансовая уязвимость Советского Союза. Я не убежден, что Советский Союз надломился под непосильной тяжестью военных расходов. Об этом многие пишут как об очевидном и доказанном факте, но на деле это заключение не подтверждается конкретными данными, во всяком случае теми, которые я нашел в архивах. А вот роль денег и денежной системы, абсолютно неизвестная никому, кроме узкого круга специалистов, играла колоссальную роль. Когда я разговаривал с Полом Грегори, специалистом по советской экономике, он мне сказал: у нас в США почему-то все считали, что деньги в Советском Союзе не важны.

А они, как оказалось, очень даже важны. Вот и мы в советском обществе были воспитаны на том, что деньги — это не главное. И Горбачев тоже так думал. Почему советская денежная система оказалась уязвимой? В частности потому, что с середины 70х годов Советский Союз уже не был полностью автаркичной экономикой, он зависел все больше от мировых процессов и конъюнктуры рынков. Прежде всего (об этом написал Егор Гайдар) — в отношении нефти и зерна. Советский внешнеторговый платежный баланс оказался к концу перестройки негативным — и это поставило советскую экономику в очень тяжелое положение. С конца 1989 года иностранные банки прекратили кредитовать советскую экономику и торговые сделки с СССР. И оказалось, что страна уже не может функционировать без этих кредитов. Социальнополитическая дестабилизация СССР, которая произошла в результате обвальной либерализации и демократизации, начала резонировать с нарастающим финансовоэкономическим кризисом. Один фактор дестабилизации усиливался другим. В итоге распад СССР стал бесповоротным и экономически, и политически.

Теперь немного о политических лидерах, об их понимании этих процессов. Ни Горбачев, ни Ельцин, ни другие политические лидеры не понимали этой динамики. Особенно не понимали значения финансовоэкономического фактора. Вы можете просмотреть все публикации Горбачева и его интервью, он все время этот вопрос игнорирует, он демонстрирует, что ничего в этом никогда не понимал и этим вопросом никогда не интересовался. В лучшем случае Горбачев, отвечая на вопросы, признает, что допустил «некоторые» экономические ошибки. Но Горбачев в этом смысле не уникален, Ельцин понимал еще меньше. И даже Николай Иванович Рыжков, председатель Совета министров СССР, всетаки экспертом никак считаться не может.

В советском политическом руководстве были две категории людей. Одни не понимали ничего, но не наносили вреда экономике и финансам, и другие, которые тоже ничего не понимали, но считали, что понимают, принимая катастрофически ошибочные решения. И среди них Рыжков, бывший руководитель крупного уральского предприятия, и советский экономист Леонид Абалкин. Дело не в личной некомпетентности этих людей. Дело в состоянии антирыночного сознания, сложившегося за десятки лет разрушения и поругания рынка и экономической науки в Советском Союзе. В 1980е годы лишь небольшая группа молодых экономистов в Ленинграде и Москве, реформаторы, лидером которых был Гайдар, всерьез принялись за разработку системных подходов к реформированию советской экономики.

Когда поворот к распаду СССР стал необратимым? Я думаю, это произошло в начале 1990 года. Возник мощный резонанс — в результате центробежных тенденций среди внешних союзников империи, падения Берлинской стены, а также внутренних событий в феврале–июле 1990 года. Вспомним, что же тогда происходило. Началась суверенизация республик — с Литвы, которая захотела отделиться. Горбачев реагировал двояко. Убеждал и принуждал. Убеждение не сработало, и он ввел санкции, санкции вызвали международные осложнения. В результате Горбачев отступил (хотя и национальные руководители Литвы, прижатые к стенке, тоже были вынуждены временно отступить, оставаясь в составе СССР). Горбачевская тактика удержания центральной власти была одна: увещевание, силовые действия, отступление. Борьба между Горбачевым и Ельциным обостряется именно в этот период. Ельцин берет курс на поддержку Литвы и суверенизации РСФСР. Горбачев действовал в отношении Ельцина примерно так же, как в отношении Литвы и прибалтов. Причем видно, как Ельцин его обыгрывал на каждом крутом повороте. В январе–феврале 1990 года Горбачев решает выстроить под себя вертикаль власти, где он и генеральный секретарь Коммунистической партии, и президент, избранный не прямым голосованием, а Верховным Советом СССР. Ельцин в это время открыто делает ставку «на Россию» и избирается председателем Верховного Совета РСФСР. С помощью опытных правоведов из Конституционной комиссии Ельцин делает сильный ход — провозглашает государственный суверенитет РСФСР и добивается принятия закона о собственности на территории республики, 93% которой находилось тогда в союзном подчинении. Возникает ситуация «кто кого». Горбачев оказывается и президентом и генсеком, причем с неограниченными полномочиями. У него полномочия на случаи кризиса, он может приостанавливать декреты Верховного Совета РСФСР. Но Горбачев не хочет идти на конфронтацию и шаг за шагом уступает Ельцину и РСФСР, и самое главное — экономические активы и финансы.

Историк Николай Кротов собрал удивительное свидетельство советских банкиров и финансистов*. Эту книгу читали немногие. В ней говорится, что главной датой, после которой распад Советского Союза стал необратимым, было 13 июля 1990 года, когда состоялся так называемый заговор российских банкиров. Это произошло месяц спустя после того, как Российская Федерация объявила о своем суверенитете. Советники предложили Ельцину «наполнить» декларацию конкретным содержанием, в частности образовать суверенный банк России. Это решение переводило разговоры о суверенитете в практику реального захвата власти, что прекрасно понимали банкиры и финансисты, потому что это было разрушение единого финансового валютного пространства, единой денежной системы Советского Союза. И все это на фоне заявлений о том, что, мол, РСФСР не выходит из Союза, а остается в нем на добровольных началах и так далее. Самое поразительное, Горбачев этого не понял, он не понял, что речь идет о реальном выходе России из Советского Союза. Он думал, что за ним сохраняется золотой запас всей страны и контроль над финансами. Виктор Геращенко, возглавлявший в то время банк СССР, говорил в интервью Кротову, что Горбачев не понимал, что его могут «раздеть» и с золотым запасом, и его действительно быстро «раздели». После того как Ельцин подписал указ о банках России, который вступил в силу 1 января 1991 года, все коммерческие банки перешли под российскую юрисдикцию, возникла знаменитая афера с чеченскими авизо и прочими фальшивыми бумагами, по которым в кратчайший срок было украдено, по оценкам самих банкиров, до 100 миллиардов долларов. Это притом, что Горбачева упрекают, что он не получил у Германии 50 миллиардов марок в этот период. По мнению Геращенко и автора сборника, Кротова, за год до Фороса и ГКЧП Горбачев предрешил судьбу государства. Он мог наложить вето на этот указ и не сделал этого. Отдав Ельцину право создать собственную банковскую сеть, Горбачев фактически лишил центр контроля над финансами. Были и другие векторы борьбы — за налогообложение, за собственность, но это известно несколько лучше. А тема финансов, мне кажется, менее известна.

Вернусь к характеристике лидеров. Почему так действовал Горбачев? Что это — горбачевский гамлетизм, неумение принять твердое, жесткое решение? Горбачев еще в этот момент продолжал держать у себя на столе сочинения Ленина. Но Лениным по своему политическому и личному характеру он уж точно не был, мы это прекрасно знаем. Он скорее был в этой ситуации Керенским, лавировавшим между политическими силами. Говорят, что китайский лидер Дэн Сяопин считал Горбачева «глупцом» — видимо, имея в виду его разрушение монополии Компартии и неспособность пролить кровь. За что ему многие, я думаю, благодарны.

У Ельцина, как известно, воля была — и в революционной ситуации это качество давало ему преимущество в политической борьбе. Ельцин, уж конечно, не Гамлет, скорее яркий русский характер. К Ленину как политик Ельцин был ближе, чем Горбачев, — своей решительностью, готовностью идти на риск, особенно в этот период. Есть и еще одно общее между Ельциным и Лениным — в поисках политической опоры Ельцин, собственно говоря, как и Ленин в 1917 году, был готов на любые уступки, давал любые обещания — помните его знаменитое «берите столько суверенитета, сколько хотите» — автономным республикам РСФСР. Горбачев считал, что Ельцин является опасным политическим оппортунистом, готовым на все во имя захвата власти в Российской Федерации.

1991й — это год окончательного разрушения СССР. У Аркадия Аверченко, великолепного русского сатирика, есть сборник рассказов «Дюжина ножей в спину Революции». По аналогии можно говорить о полудюжине ножей в спину СССР в 1991 году. Первым и главным, я уже об этом упомянул, был закон о банках России, он вступил в силу 1 января. Совершенно незаметно для всех, кроме, разумеется, авторов закона и тех, кто открывал коммерческие банки. Но финансовые последствия этого были грандиозные. Както очень быстро многие советские учреждения поняли, что платить зарплату им будет не правительство Советского Союза, а правительство Российской Федерации. Это чувствовало все большее количество чиновников. К тому же наступала эпоха большой коррупции и коммерческие банки могли уже открыто подкупать любого чиновника среднего уровня. Вторым ножом был, безусловно, кризис в Литве и применение силы в Вильнюсе в том же январе 1991 года — роль Горбачева в этом до сих пор остается неясной. Он отрицает, что давал на это разрешение, тем не менее в Литве его до сих пор считают кровавым убийцей. Тогда же Ельцин вступает с союз с прибалтийскими сепаратистами, с Молдовой, Грузией, призывает публично к отставке Горбачева. Возникает вопрос: кого Ельцин тогда считал преемником Горбачева на посту президента СССР? Хотел ли сам Ельцин занять место Горбачева? На словах он это категорически отрицал и повторял: «Будущее за Россией!». Но не исключено, что в какой-то период он колебался и, как любой политик, оставлял эту возможность для себя. Но что бы ни думал тогда Ельцин, сама логика литовского кризиса, в силу самой конфронтации республик с центром делала Бориса Николаевича, в глазах и народа, и элит, и в конечном счете в своих собственных именно российским лидером, лидером будущей независимой России, разрушительницы союзного центра. И опять мы видим, что жизнь богаче любых теорий. Сознательно строя свою политическую базу в «России», Ельцин бессознательно (в том смысле, что он долго этого не признавал) стал стремиться к разрушению Советского Союза.

Следующий, «третий нож», безусловно, мартовский референдум 1991 года о сохранении Союза. Это был, по сути, плебисцит: быть или не быть Советскому Союзу. Велась колоссальная пропаганда во всех средствах печати, на телевидении в пользу сохранения СССР, и, казалось бы, Горбачев победил, потому что около 80% граждан, и на Украине в том числе, голосуют за сохранение СССР. Я допускаю, что на тот момент действительно подавляющее большинство граждан, за исключением прибалтов, не мыслили свою жизнь вне СССР. Но и здесь Ельцин обыгрывает Горбачева. Вопервых, референдум формулирует не только сохранение Союза, но и полное равноправие и суверенитет республик, хотя и в рамках Союза. Возникает невнятица с юридической и политической точек зрения — какой же полный суверенитет, если есть Союз? И в то же время политикинационалисты говорят, что он должен быть переформатирован на договорной основе, с согласия республик. То есть на самом деле готовятся к разрушению Союза, но еще боятся союзных структур — КГБ и армии. Вовторых, во время референдума избиратели голосуют еще по одному пункту: «провести прямые выборы президента России». И громадное большинство жителей РСФСР голосует за это. Ельцин, в отличие от Горбачева, получает политическую легитимность, так сказать, из рук народа 12 июня 1991 года в результате прямых выборов. Кстати говоря, явно не без помощи американских консультантов ...

Итак, Ельцин побеждает на выборах, въезжает в Кремль. Горбачев был вынужден стать его соседом по Кремлю, и там рядом с красным флагом СССР поднимается флаг России. Патриарх фактически после этого коронует Ельцина, да и вся церемония похожа на коронацию Русского царя. Все видят это, и Горбачев это вынужден терпеть. К весне 1991 года Союз держится только на инерционных факторах. В Прибалтике, в Закавказье военные с трудом контролируют ситуацию — там народ хочет отделиться. Но в РСФСР явное большинство еще не хочет реальной независимости и боится развала единого союзного пространства. КГБ, партаппарат, опытные управленческие государственные элиты — все это еще работает на союзном уровне. Перетекание на российский уровень лучших управленческих кадров только начинается.

Вся управленческая элита еще в союзных структурах и думает в союзных терминах, хотя частично, может быть, и голосовала за Ельцина. В РСФСР нет настоящего, народного движения за независимость. Массы смотрят на Ельцина как на сильного лидера, народного защитника, но национального движения за отделение от СССР и образование России быть не может. Это очень важное обстоятельство — о причинах его я пока не буду говорить. И наконец, есть фактор международного авторитета Горбачева, который обещает привести с Запада деньги, помощь. Я сам видел, как этот фактор работал в Грузии, когда в конце 1990х был там с группой американских историков; за нами шли грузины с рынка, угощали фруктами и говорили: «Возьмите нас в НАТО!». На Шеварднадзе молились, надеялись, что его друзья (Бейкер, Шульц, Кондолиза Райс) спасут Грузию.

Следующим ножом в спину СССР был августовский путч 1991 года. (Я специально не останавливаюсь на путче, о котором существует море литературы.) И сразу же начались споры: знал Горбачев или не знал? Участвовал ли он в заговоре? Но так или иначе после провала путча политические и силовые позиции Горбачева рухнули. Рухнул союзный КГБ, армия раскололась, значительная часть военной верхушки перешла на сторону Ельцина.

И наконец, последние три ножа, по метафоре Аверченко. Точнее, не три, а четыре. Первый — Ельцин принимает программу, разработанную на даче Совмина в Архангельском группой Гайдара. Ему эту программу после обсуждения на Государственном совете привозит Геннадий Бурбулис в Сочи, где Ельцин отдыхал после путча. Кстати говоря, эта программа гласит: «Россия идет на радикальную реформу сама». Освобождение цен было намечено к 1 января 1992 года. После недельного колебания и обсуждения Ельцин принимает программу, возвращается в Москву и заявляет об этом с трибуны собравшемуся съезду народных депутатов Российской Федерации 28 октября 1991 года. Все поняли тогда, что Ельцин пошел вабанк. Горбачев тоже понял, что жребий брошен, хотя и продолжал надеяться на чудо, на сохранение Союза, а точнее, на то, что без него, Горбачева, руководители республик не смогут обойтись. Хотя реально Горбачев уже ничего от Запада получить не мог — ни денег, ни кредитов. Напротив, западные политики теперь требовали от независимой России гарантий на выплату долгов для уже почти бывшего СССР. Но, как ни странно, даже в этот момент Ельцин еще не был готов стать инициатором ликвидации Советского Союза. Для Союза и Горбачева Ельцин протягивает такую странную морковку. Он заявляет: «Россия будет давать фиксированное отчисление союзному аппарату». В МИД в это время звонят из правительства Российской Федерации и говорят: «Мы вас распускаем, сокращаем ваш бюджет в 10 раз». Полная паника, звонят Шеварднадзе, что-то пытаются выяснить. И сокращение откладывается. В окружении Ельцина тогда и в Верховном Совете по поводу будущего Союза существовали разные позиции. Силаев был за захват союзных структур, Хасбулатов — категорически против.

Теперь кому-то может показаться странным: почему российские политики не развалили СССР сразу? Вполне возможно, что даже в эти месяцы, осенью 1991 года, никому особенно не хотелось брать на себя ответственность за роспуск СССР. Глава Государственного совета Геннадий Бурбулис, однако, был исключением. Он ассоциировал центр с наследием тоталитаризма и хотел добить его. В недавнем интервью, проведенном Петром Авеном и Альфредом Кохом, Бурбулис выступает как главный антисоветский идеолог в окружении Ельцина. Когда его спрашивают: «Ну вот Ельцин, он ведь вас потом предал, всех вас выкинул?», Бурбулис отвечает: «Нет, Ельцин служил нам». Кому это нам? Нам, кто хотел полного до основания разрушения тоталитаризма и разрушения Союза?..

28 октября Ельцин объявил о начале освобождения цен. Вообще, в таких делах, может, лучше не объявлять ничего, потому что тогда все оставшиеся на полках товары были сметены. Именно после этого возник миф об угрозе голода. Здесь истоки легенды, что Гайдар освобождением цен спас Россию от голода. На деле ожидание свободных цен в тот момент только способствовало нагнетанию ситуации с продовольствием. Все прятали продукты — на складах, в холодильниках.

Еще один нож — 1 декабря 1991 года — президентские выборы и новый референдум в Украине о независимости, отделении от Союза. Очень важно, что на этих выборах Восточная Украина и Крым проголосовали за отделение. За полный суверенитет, но уже без Союза. Что произошло? Уже тогда было известно о программе шоковой терапии и пошел слух о «Меморандуме Бурбулиса» (о докладе, который Г. Бурбулис повез Ельцину. В нем говорилось, что Российская Федерация сможет вовлечь в свою сферу другие республики после того, как встанет на ноги сама). Росли подозрения в отношении курса правительства Ельцина — он интерпретировался как антиукраинский, имперский. Отделение Украины сыграло огромную роль в консолидации тех сил, которые говорили «Союз обречен, его нельзя спасти».

А затем, как известно, последовала Беловежская пуща, 8 декабря, когда три президента договорились, что Советский Союз перестает существовать как международная юридическая и геополитическая реальность. Но это был еще не последний нож в спину СССР. Если кто не знает, потом еще был финальный этап переговоров, с 8 по 21 декабря, до встречи в АлмаАте. Тогда еще не были решены важнейшие вопросы, прежде всего об армии, о контроле над ядерным оружием, о таможнях, валютном союзе и контроле над денежной эмиссией. Часть этих вопросов решалась позже, в 1992 году.

Теперь о роли внешних факторов, прежде всего о факторе США. Повезло России или нет, но Запад в этот период переживал крушение неокейнсианства и подъем неолиберального экономического «Вашингтонского консенсуса». Это, безусловно, подействовало на отношение администрации Джорджа Бушастаршего к тому, что происходило в Советском Союзе. Государственное вмешательство в экономику считалось тогда вредным, а децентрализация, там, где она нужна и не нужна, как мы сейчас понимаем, считалась однозначно полезной. И вот эти максимы явно повлияли на решение Джорджа Буша не предоставлять крупномасштабной государственной экономической помощи Горбачеву. К слову сказать, это же отношение распространилось потом и на помощь ельцинской России. Неизвестно, что изменилось бы, если бы в июле 1991 года или после путча Горбачев получил от Запада что-то вроде «плана Маршала». Шанс на это был минимальный, но даже этот минимальный шанс был сведен к нулю единодушными рекомендациями американских экономических экспертов и советников. Они считали, что вначале экономика СССР и России должна стать рыночной и децентрализованной, а уж потом туда можно будет направлять западные инвестиции.

Тезисно коснусь роли западного консьюмеризма. Особенно заметно это явление сыграло свою роль, когда внезапно поднялся железный занавес в 1989–1990 годах.

Обычно советские туристы, ездившие за границу, покупали там все, что могли, так как в родной стране ничего привлекательного практически не продавалось. Но те, кто были «выездными», понимая, что жизнь в Советском Союзе убогая, об этом не распространялись, боясь лишиться права выезжать. Подлинно массовый консьюмеристский шок произошел только в 1989 году и позже. Тема эта заслуживает отдельного изучения. Примеров много. Ельцин в своих мемуарах, в частности, пишет, что в Хьюстоне, почему-то именно в Хьюстоне, штат Техас, он пошел в американский супермаркет и там ясно понял, что советскую жизнь надо радикально менять. Николай Травкин, прораб перестройки, вдруг решил создать Демократическую партию и стал яростным антикоммунистом. В одном из интервью, весной 1990 года, он говорит: «Вы знаете, я был в Швеции и зашел в шведский супермаркет, и меня пробило, я понял, как же нас дурачили все эти 70 или сколько там лет». И даже Егор Тимурович Гайдар, как я выяснил, тоже пережил подобный момент в Halfmoon Bay, штат Калифорния. Он был там с экономистомэмигрантом Михаилом Бернштамом, и они зашли в местный магазин что-то купить для пикника. Тут все и произошло. Думаю, едва ли Гайдар среагировал бы так на хьюстонский или шведский супермаркет, но в маленьком рыбацком поселке на берегу Тихого океана, где, казалось бы, ничего не должно было быть кроме заурядного сельпо, он увидел приличных размеров супермаркет, который вполне был сравним с привилегированной сотой секцией ГУМа. Очевидно, хотя это трудно доказать, увиденное и убедило его в том, что рынок действительно расставит все по своим местам и тем самым решит проблемы российской отсталости.

И еще один момент, на который я хотел обратить внимание. Это феномен мощной, почти абсолютной гегемонии США среди российских политиков, которые расставались со своими советскими убеждениями и иллюзиями. Я употребляю термин «гегемония» в том смысле, в каком его употреблял Антонио Грамши. Это вера в то, что магистральной дорогой человечества является не коммунизм, а американский путь, американский тип рыночной экономики. Своего рода еще одна безальтернативная вера. И добавлю, что сотрудники администрации Джорджа Буша даже не понимали до конца, какое влияние они приобрели среди политиков и идеологов в России, в Украине и других бывших советских республиках.

По документам из архива библиотеки Буша и из коллекции бумаг Джеймса Бейкера видно, что их политика была крайне осторожная, выжидательная. Вплоть до начала декабря 1991 года, судя по всему, психологически Буш не был готов к тому, что СССР вотвот не будет. Несколько эпизодов указывают на это косвенно. Сошлюсь на один из них. В ЦРУ существовал советский отдел. Джордж Колтон, его руководитель, в апреле 1991 года подготовил документ, теперь рассекреченный. Он называется «Советский котел», где черным по белому написано, что через несколько месяцев Советский Союз может исчезнуть. Реакция всего отдела — скандал, буквально бунт. Эксперты возмущались: нельзя нам в ЦРУ ставить политические диагнозы, мы аналитики и говорим только о том, что происходит. Кажется, до Буша этот документ так и не дошел.

Администрация Буша оказывала влияние на агонию Советского Союза тем, что она говорила и делала, но также и тем, что не делала. Уже было сказано, что она не оказала помощи Горбачеву. Как рассуждали американские экономисты и политики? Они рассуждали примерно так: зачем оказывать массированную помощь распадающемуся советскому центру, гигантской государственной структуре? Американцы даже у себя дома отказываются от «большого государства», от неокейнсианства. К тому же были и политические дополнительные причины, связанные с холодной войной. В то время Буш себя чувствовал очень неуверенно в собственной партии. На правом фланге Республиканской партии находились люди — они и сегодня там, — которые выступали против любой помощи Советскому Союзу. Позднее Буш и особенно Бейкер откровенно признавались, что после десятилетий холодной войны им нельзя было сразу, немедленно заставить конгресс США выделить деньги Горбачеву.

Думаю, все вы помните историю с Great Bargain (дословно — большая сделка. — Ред.), так называлась в США программа «500 дней» Григория Явлинского. Явлинский тогда был очень популярным в леволиберальных кругах, ездил постоянно в Гарвардский университет и советовался с экономистами, как реформировать Советский Союз. Его, в то время молодого экономиста, Горбачев и одно время Ельцин считали чуть ли не последней надеждой. Но сам Буш отказался сотрудничать с Явлинским. Джанин Ведель, американская исследовательница, написала уже больше десяти лет назад интересную работу, которая называется «Роль транзакторов (транснациональных посредников) в американской политике в СССР». Почему Буш принял решение, что его администрация не дает рекомендаций Горбачеву и не проводит конструктивной линии в отношении реформ в СССР? Есть мнение, что Буш не хотел рисковать накануне президентских выборов в 1992 году. Он боялся, что в СССР чтото произойдет — скажем, будет путч против Горбачева. Буш действительно по характеру был очень осторожным человеком. В итоге администрация отдала «советские дела» как бы на откуп сектору НКО и международным организациям. Рекомендации по экономической реформе готовил Всемирный банк — то есть фактически под американским присмотром, но ответственности за рекомендации администрация не несла. Всемирный банк работал быстро — уже в январе 1991 года появляются многотомные исследования о том, как реформировать экономику СССР. Кстати, материал для историков великолепный. Те, кто читал эти тома, видят, что они составлены по рецептам шоковой терапии в Латинской Америке. В 1990м и начале 1991 года, мало кто знает об этом, Гайдар был консультантом Всемирного банка, можно найти его рецензии на это исследование. Я говорю об этом, чтобы напомнить о роли внешних факторов; повторить, что, безусловно, внутренние факторы преобладали, но без внешних мы тоже не можем объяснить поведение ключевых участников событий.

И в завершение моего выступления. Что произошло после путча? В начале, это известно, Буш и Бейкер были смущены не тем, что произошел путч, они его ожидали в какой-то мере и боялись. Они были смущены, что путч так позорно и быстро провалился, и не знали, что им делать. Но быстро сориентировались, и последовал звонок Ельцину. Американский президент сказал ему: вы теперь можете все, вы наш герой. И американская политика стала тянитолкаевской. То есть надо было иметь дело и с популярным Ельциным, героем, и с Горбачевым, который попрежнему оставался главным другом США, другом американской администрации. И все это — последнее, о чем я хотел сказать, — кончается американской реакцией на распад СССР в декабре.

12 декабря 1991 года Бейкер, который окончил Принстонский университет, произносит там речь, чтобы заявить, что США теперь поддерживают республики. То есть это произошло четыре дня спустя после соглашения «трех» в Беловежской пуще! И только тогда администрация США переносит центр тяжести своей политики с центра, то есть с Горбачева, на республики. На определенных условиях. Хотя тогда казалось, что США могут все, поскольку это единственная оставшаяся сверхдержава. И их поддержка — это и финансы, и дипломатическое международное признание… Это же центр мира.

Критерии поддержки, естественно, — демократия, рынок и контроль над ядерным оружием. Гарвардский профессор и мой друг Сергей Плохий написал отличную книгу о распаде СССР. По материалам, которые он рассматривает, получается, что реально американцев в то время интересовал прежде всего вопрос, что будет с ядерным оружием СССР. У кого окажется ядерный чемоданчик. Бейкер отметил это в одном из документов, который я тоже видел у него в архиве. Американский народ нам не простит, написал он, если мы не сделаем все для его безопасности. Ну что ж — это подтверждение американских приоритетов — беспокоиться прежде всего о себе, своей безопасности. Но, замечает С. Плохий, произошел когнитивный диссонанс между целями американцев и ожиданиями российских лидеров. Когда Бейкер приехал на встречу с Ельциным, Горбачевым и другими лидерами только что образованного СНГ, российские лидеры думали, что вот сейчас он предложит им американскую помощь. Ведь они ее заслужили — избавили США от коммунистического монстра! Во всяком случае, так думал Андрей Козырев, руководитель российского МИДа, но, повидимому, на американскую помощь всерьез рассчитывал и Гайдар. Не исключаю, что о ней думали также и руководители Украины и Казахстана. А Бейкер приехал узнать, в чьих руках находится ядерная кнопка. И вот этот диссонанс сказался самым прямым образом на результатах встречи, потому что его не интересовал ни вопрос о денежной эмиссии, ни вопрос о валютных и других основах существования СНГ и единого пространства. Бейкера все это не интересовало, а между тем его авторитет был для всех постсоветских лидеров не ниже, чем когда-то авторитет политбюро. И что же Бейкер? Он спросил: «А кто у вас контролирует ядерный чемоданчик?». Первая реакция его обескуражила, ему сказали: «Да все мы контролируем». То есть и у Шапошникова кнопка, он был назначен главой вооруженных сил СНГ. И у Ельцина она есть, и у Горбачева. Бейкер остался недоволен такой «ядерной демократией». Видя его разочарование, Ельцин отвел его в сторону (Бейкер об этом с удовольствием вспоминал во время моего с ним краткого интервью) и, смеясь, сказал: «У них-то кнопка фальшивая, настоящая только у меня». Какой был, однако, Борис Николаевич юморист, да?!

Встречался Бейкер и с Горбачевым — это была их последняя встреча в Кремле. Записи этой беседы я не нашел, так что не знаю, о чем они говорили. Но я нашел интересную запись беседы Бейкера с Шеварднадзе. Между прочим, Шеварднадзе был последним министром иностранных дел СССР, после Бориса Панкина. На встрече с Бейкером были помощники Шеварднадзе: Теймураз СтепановМамаладзе и Сергей Петрович Тарасенко. Степанов написал о встрече так: Бейкер приехал, порадовал нас. Мы все сидим, настроение похоронное. А он говорит, не переживайте, вы сделали великое дело, через 50 лет здесь все будет в порядке.

Дискуссия

Лейла Мачавариани, специалистэксперт административного департамента Министерства транспорта Грузии:

— Благодарю вас за выступление, вопрос следующий: как вы оцениваете роль гна Шеварднадзе в распаде Советского Союза?

Гульжанат Арифмезова, журналистфрилансер, Республика Дагестан:

— Вы изучаете историю распада, но я заметила такую тенденцию: ностальгировать по Советскому Союзу молодому поколению стало неприличным, а вот люди старшего поколения, по крайней мере у нас в Дагестане, ностальгируют. То есть просто сказать, что там было свое хорошее, а тут плохое — невозможно: либо ты обожаешь Советский Союз, либо ненавидишь, почему так?

Ирина Глинянонадиректор регионального центра гражданских экологических инициатив, г. Волгоград:

— У меня вопрос по приватизации предприятий. На этот счет много разной литературы, но хотелось бы услышать от вас. Кто из окружения Ельцина подвигнул его на это? Наверняка не от него это исходило.

Владислав Зубок:

— Про Шеварднадзе я мог бы прочесть еще одну лекцию. Когда я обнаружил и прочитал дневник помощника Шеварднадзе, СтепановаМамаладзе, хранящийся в архиве Гуверовского института, я попал под огромное очарование автора этого дневника и многое от него узнал. Шеварднадзе я интервьюировал в Тбилиси в 1999 году. Скажу коротко: его роль в распаде СССР огромная. Я думаю, он был один из первых, скажем, на уровне политбюро, кто понял, что СССР может распасться. У него был собственный травматический опыт 1956 года (от восстания в Тбилиси в марте). Потом в 1970е годы он предотвратил еще одно кровопролитие в Тбилиси, когда студенты требовали введения грузинского языка как официального языка Грузии. Но самое главное потрясение для него — события апреля 1989 года, они оказали на него колоссальное воздействие. Применение армии, саперные лопатки, газ «Черемуха» и жертвы среди грузинского населения… Тогда он понял, что Союза может не быть. А Горбачев от себя, мне кажется, эту мысль отгонял. Горбачев был южнорусский оптимист, который считал, что Украина всегда будет с нами, он сам наполовину украинец, и прочее.

Другое дело Шеварднадзе. В дневниковых записях, в заметках СтепановаМамаладзе я нашел довольно убедительные свидетельства того, что Шеварднадзе не просто это осознал, но и начал выстраивать свою, если угодно, личную дипломатию в этом плане. Ведь никто же не знает, что будет после развала, а он твердо намеревался вернуться в Грузию. А в Грузии известно, что тогда творилось: Гамсахурдиа пришел к власти, начал бороться с абхазским и осетинским сепаратизмом, назревала этническая и гражданская война. Шеварднадзе все это учитывал и был готов к новой карьере в Грузии после того, как рухнул Союз. Характерен эпизод, когда в январе 1992 года (или даже раньше) Шеварднадзе возвращается в Грузию, где он еще не имеет власти, власти вообще там никто не имеет. Там «правят» Кетовани, Иоселиани, уголовники, люди, собравшие вооруженные формирования. Но очень быстро Шеварднадзе выстраивает свой авторитет в Грузии, без вертикали. Он делает это, опираясь на свои международные контакты и связи, на своих друзей на Западе, прежде всего в Германии и в США. К нему приезжают Бейкер, Джордж Шульц, бывший министр иностранных дел при Рейгане, и обещают ему помощь. Что меня удивило — и это тоже интересный эпизод для тех, кто интересуется историей распада Советского Союза, — насколько быстро бывший министр иностранных дел СССР становится национальным лидером Грузии и видит главную угрозу национальному суверенитету Грузии со стороны — кого бы вы думали? — ельцинской России. И просит американцев оказать помощь для защиты суверенитета Грузии от агрессивной России.

Да, еще два вопроса. Вначале о поколениях. Вопервых, не все мы, я причисляю себя к старшему поколению, испытываем ностальгию по Советскому Союзу, но то, что это значительная часть нашей жизни, конечно, важно. Ведь это не только воспоминание о молодости, а сравнение с тем, что наступило потом, — тяжелые 90е, путинские нулевые. Ностальгия появилась даже в Литве. И там среди старшего поколения тоже ностальгия. Литва теперь наполовину пустая, ее молодежь где-то бродит по миру в поисках лучших мест для жизни. Так что это интересная тема...

Вопрос Ирины из Волгограда о приватизации предприятий. Этот вопрос начал обсуждаться еще в 1990 году, если не раньше. Во всяком случае, в конце 90го и в начале 91го в газетах писали, что Верховный Совет СССР обсуждал реформу приватизации предприятий. Документы об этом, кстати, доступны, в Государственном архиве Российской Федерации. К концу 1995 года планировалось приватизировать, то есть отдать в частные руки или директорам и трудовым коллективам, около 30–40% государственных предприятий. Намечалось постепенное приватизирование, и ожидалось, что доходы от приватизации пополнят союзные и республиканские бюджеты. Были и другие любопытные предложения, в частности от американских консультантов Ельцина. В 1991 году было предложение, например, не проводить шоковую терапию с освобождением цен, потому что их освобождение (и многим это было понятно) привело бы к ликвидации накоплений (135 миллиардов рублей), которые были у населения на сберкнижках. А вместо этого предлагалось акционирование предприятий, чтобы использовать эти 135 миллиардов рублей, убедив население покупать акции того или иного предприятия. Не надо путать это с ваучерами Чубайса!

Бобрышов Сергей, проректор по научноисследовательской работе и инновациям Ставропольского государственного педагогического института:

— Спасибо большое за очень интересный экскурс в проблему. Вопрос о деятельности Коммунистической партии во время распада СССР. С вашей точки зрения, какова была роль первичных партийных организаций в том, что это произошло?

 Елена Маркова, научный специалист Забайкальского государственного университета:

— Как известно, холодная война закончилась, а через три года распался Советский Союз, и некоторые люди связывают эти события. И еще, в связи с финансовым кризисом в СССР, я думаю, в то время советское государство, не исполнявшее своих обязательств, было похоже на современную Грецию.

Юлия Гималетдиноваведущий консультант отдела по работе с кадровым резервом и профессиональной подготовки администрации президента Республики Башкортостан: 

Мне интересно ваше мнение: была ли возможность сохранения и трансформации советского государства в нечто иное?

Владислав Зубок:

— Начну с последнего вопроса. Конечно, была, я поэтому и использовал метафору Буццати: какие-то варианты выздоровления для больного были на каждом этапе. Однако решения принимались большей частью самоубийственного характера или слишком поздно, когда больного уже поздно было лечить. В том-то и дело, поскольку до сих пор эта проблема не обсуждается по разным причинам, мы не знаем, какие решения могли приниматься. Самое главное — это полная дезориентация лидеров того времени в основных, базовых вопросах, не столько политических, сколько экономических и финансовых. Вот это совершенно поразительно, тут степень невежества была тотальной. Это ведет к вопросу о финансах, можно ли сравнивать финансовый кризис в СССР с угрозой дефолта в Греции. Знаете, при всей колоссальной разнице, я думаю, это было бы интересно сравнить, потому что никто тогда не понимал, что СССР был первой жертвой глобализирующейся финансовой экономической системы. Если анализировать распад СССР с этой точки зрения, то, безусловно, есть сходство. Хотя западные кредиты играли довольно ограниченную роль в функционировании советских финансов, советской торговли и экономики, но все же играли, чтобы «выстрелить». Потому что зерно, которое закупалось, и другие товары были важны, и вдруг, когда кредитные линии в связи с ситуацией в Литве были прекращены западными банками до выяснения отношений между центром и республиками, это очень сильно ударило по союзному бюджету. Я могу сослаться на слова Николая Ивановича Рыжкова, тогдашнего председателя Совмина, который, не понимая, как работают финансы, в январе 1990 года предупредил Горбачева, что через четыре месяца страна станет банкротом. В то время Горбачев вел переговоры с канцлером Колем и готовил объединение Германии. Единственный политический лидер, который ему пообещал и дал реальную большую финансовую помощь, был Коль. Но сам Горбачев и тогда отказывался признать, что он ведет переговоры с Колем с позиции финансового банкрота.

По поводу холодной войны и распада СССР. Здесь есть риск излишне прямолинейной связи. Это упрощение сложности реального исторического процесса. Все не так просто. Когда я говорил о Геннадии Бурбулисе, который хотел добить тоталитарного зверя, мне кажется, он преувеличивал тоталитарность тогдашней союзной бюрократии. Там было много лоббистов — ВПК и прочих проектов, но уже шло дело к демонтажу системы реформистскими средствами. Сама система развалилась бы очень скоро, к этому все шло. Да, был еще КГБ, безусловно, была Коммунистическая партия, была оголтелая Компартия Российской Федерации, состоящая из железобетонных националсталинистов. Но если внимательно изучать, чем они занимались, какие решения принимали, что говорили и какова была реальная их власть, а я это пытался сделать по доступным документам, то понимаешь, что там наступала паника, уныние и одновременно попытка как-то вырулить в обход водоворота перемен, растущее осознание того, что надо обезопасить себя и захватить собственность. Вот эта мысль о собственности в это время начинает посещать людей «прозорливых» — партаппаратчиков и бюрократию, причем не только в союзных структурах, но и в РСФСР, в автономных республиках — второго и третьего эшелонов власти. И начинает посещать гораздо раньше, чем наивных демократов, идеалистовлибералов и неподкупную либеральную профессуру. Эта мысль о собственности и есть, если угодно, начало перерождения всей номенклатуры во что-то другое — в то, что мы видим сейчас на верху российской власти и в ее бюрократической толще.

Что касается вопроса Сергея из Ставропольского края, его картины, скажем так, самороспуска КПСС. Думаю, так оно и было, в этом сыграл колоссальную роль сам Горбачев, потому что, оставаясь генсеком, он явно вел дело к самороспуску партии. Ну, а что касается первичных партийных организаций, то никакой реальной роли они не играли, так как привыкли действовать со сталинских времен по инструкциям сверху. И своей политики выработать не могли, хотя, безусловно, были исключения, был Гидаспов в Ленинграде, Прокофьев в Москве, была демократическая платформа в КПСС. Александр Николаевич Яковлев предлагал разделить КПСС на реформистскую и остальную. Но это не делалось Горбачевым, он сохранял все рычаги власти, и в результате произошел банальнейший самороспуск КПСС. Компартия не играла ровным счетом никакой роли в дни путча в августе 1991 года и позволила себя упразднить. Все пошли домой, как в известном анекдоте: всем спасибо, все свободны.

Антон Инюшев, корреспондент газеты «Улица Московская», г. Пенза:

— Вы сказали, что факты не подтверждают, будто СССР распался под тяжестью военного бремени. Поясните этот момент, поскольку существует мнение, что СССР погубила именно его раздутая оборонка.

Катажина Сыска, преподаватель Института восточнославянской филологии Ягеллонского университета, г. Краков:

— Меня интересует национальный вопрос. При распаде такого многонационального организма, как СССР, важна идея национального государства. Почему эта идея не сыграла более важную роль?

Евгений Хилус, депутат Совета депутатов г. Мыски, Кемеровская область:

— Спасибо за великолепный доклад. Вы сказали, и меня это поразило, что первые люди страны ничего не понимали в финансовых делах. Была ли все же какая-то фигура, допустим, экономист в тот момент, который взял бы все в свои руки и смог изменить ситуацию, или нет?

Владислав Зубок:

— Очень интересный вопрос об оборонке, я сам в это верил во время перестройки, так как слышал от старших товарищей только одно, «мы надорвались, военнопромышленный комплекс нас разорил...». Это так, но надо смотреть по цифрам, они доступны, в фонде Виталия Катаева, секретаря военнопромышленной комиссии, и Льва Зайкова, секретаря комиссии политбюро, которая заседала по вопросам сокращения вооружений в конце 1980х годов. Весь этот архив находится в Гуверовском институте в Стэнфорде. Там все справки, с фактурой. В моем компьютере есть точные цифры советского бюджета из этого фонда, включая не только расходы на вооруженные силы, но и на пенсии военнослужащим, содержание НИИ военнопромышленного комплекса, расходы примерно на 50 закрытых городов военнопромышленного комплекса, на закупки новых вооружений, на контроль над ядерным оружием и прочее. Все это в целом не более 7,5% ВВП. Горбачев на политбюро говорил в конце 1987 года, что, мол, у нас 40% расходов идет на оборонку. Если это так, то да, эти 40% действительно могут раздавить кого угодно. Но в документах у Катаева совсем другие цифры. Понятно, статистика вещь лукавая, это не просто 7,5%, оборонка прожирала колоссальные ресурсы, там работали лучшие кадры. Вся остальная экономика, работавшая на потребление, была на остаточном принципе — что останется от оборонки. И советский бюджет военный был не 20 миллиардов, как об этом писали в печати, а порядка 100–109 миллиардов. То есть разница в пять раз. И все же не эти расходы сокрушили союзные финансы. Советский Союз был баснословно богат сырьем, природными ресурсами и мог их расходовать, не прогорая. Читая сборник Кротова, приходишь к выводу, что советские финансы были сокрушены не военными расходами, а разрушены убийственно неверными решениями. Сперва, в 1987 году, допустили создание пяти спецбанков, потом разрешили создание коммерческих банков. И большинство этих коммерческих банков, как вспоминают сами банкиры, практически сразу попали под власть криминала. Банки эти были нередко похожи на контору «Рога и копыта», банкиры были совершенно необученные, назначенные сверху комсомольские деятели, другие люди из номенклатуры, которые хотели быстро разбогатеть. Последовали финансовые пирамиды. Все эффекты, знакомые нам теперь, умудренным после мирового финансового кризиса, знакомые. К тому же, кроме оборонки, в союзном бюджете были непомерные социальные обязательства и раздувание зарплат. Последнее обстоятельство было для финансов еще разрушительнее, чем оборонка. Раздувание зарплат пошло просто в геометрической прогрессии с 1988 года, когда был принят закон о хозрасчете на предприятиях. В законы о предприятиях какие-то «мудрецы» вписали, что предприятие имеет право расходовать прибыль по своему усмотрению. Ну, предприятия и расходовали всю прибыль на зарплату директора и на надбавки трудовому коллективу. Вот, собственно, и все. И наступила еще одна проруха в государственном бюджете, гораздо большая, чем Чернобыль, чем землетрясение в Армении в декабре 1988 года, которую залатали только в 1990е годы. Так что не оборонка погубила СССР. Хотя оборонка была кладбищем ресурсов, настоящей черной дырой!

Еще более интересный, пожалуй, национальный вопрос. Если бы здесь сидел британский историк Джеффри Хоскинг, он гораздо более развернуто ответил бы на него. Почему именно у русских никогда не было оформленного политического национального движения, вопрос сложный. Я отвечу так: демократическое движение, возникшее на основе демократической платформы, межрегиональной группы в 1990 году, после чего Ельцин стал его безусловным политическим лидером, и с ним ассоциировались надежды в России, — это движение делало все, чтобы не стать националистическим русским движением. Тогда как реальные националисты, если вы почитаете «Советскую Россию» того времени, считали, что Ельцин — главный враг России и русского народа. Что это евромасон, наемник Вашингтона, ну, не знаю, что там еще. И, между прочим, он действительно делал все, сознательно и бессознательно, чтобы понравиться Вашингтону. Хотя не вполне понимал, что его там считают националистом. Слово «россияне» появилось в его политическом лексиконе тогда не случайно. Он делал все, чтобы не сформировалось русское национальное движение, и при этом всячески заигрывал с автономиями в РСФСР и с этническими республиками в составе СССР. Кстати, я задал почти такой же вопрос Кондолизе Райс, которая в 1990 году курировала Советский Союз в Совете национальной безопасности при президенте Соединенных Штатов. Я спросил: «Вы боялись русского национализма? Считали Ельцина русским националистом?». Она ответила: «Я считаю, что Ельцин завладел идеей русского национализма и сделал это очень расчетливо (in a very calculating way)». Я боюсь исказить слова, но смысл был такой. Райс поняла, что политическое движение вокруг Ельцина только выглядело как «освободительное» — России от СССР, но таковым не было. Для администрации Буша, конечно, было неожиданно, что Россия считает себя «угнетенной» СССР! Но в конечном счете именно этот лозунг, выдвинутый Ельциным, похоронил Союз.

Да, о тех, которые понимали про финансы. Ну конечно, такие люди были. И не только Гайдар, который пишет в своей книге «Гибель империи» о том, что на политбюро он был в ужасе, когда понял, что никто не понимает ничего в финансах и в макроэкономике. Валентин Павлов, министр финансов в 1991 году, на мой взгляд, незаслуженно забытый, поскольку принял участие в ГКЧП, понимал в финансах, но не имел власти. Понимал, что нужно провести радикальную реформу цен, но для этого нужна была политическая легитимность и политическая воля. А ни Горбачев, ни Ельцин, не были готовы заявить, что они будут нести политическую ответственность за повышение цен. Представьте себе ситуацию: два политических конкурента. Если Горбачев объявит: «Мы начинаем финансовую реформу, повышаем цены», он конченая фигура, и Ельцин победитель. А если это сделает Ельцин, он тоже конченая фигура. Поэтому никому из них не хотелось быть первым. Все откладывалось на потом, до конца 1991 года. Валентин Павлов, безусловно, понимал, что происходит. Виктор Геращенко, глава Госбанка СССР, тоже понимал, судя по его запискам по финансовому вопросу, которые я читал, они находятся в так называемом Фонде89. Это полторанинский фонд, образовавшийся во время несостоявшегося суда над КПСС, когда собирали все документы, которые только можно, чтобы доказать, что партия была преступной организацией. Читая их, даже я, не финансист, уже пожив немного на Западе, понимал, что это полное ребячество. И только один человек, председатель Госбанка СССР Геращенко, предлагал осмысленный выход, но он тоже не имел политической власти.

Анастазио Солдати. Воображаемая горизонталь. 1952Николай Джулгерофф. Человек механический. 1932Руджеро Микаэллес. Квадрига. 1932