Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Политическая культура

Точка зрения

Государство и общество

СМИ и общество

Реформация и общество

История учит

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 3-4 (63) 2013

Глобальный мир и европейский выбор России*

Надежда Арбатова, заведующая отделом европейских политических исследований Института мировой экономики и международных отношений РАН, доктор политических наук

Я хотела бы начать свое выступление с одного общего замечания, которое может быть в равной степени и его заключением. Сегодняшний полицентричный мир находится под воздействием постоянно меняющегося баланса между двумя тенденциями. Тенденцией к многостороннему сотрудничеству, к решению общими усилиями насущных задач безопасности и экономики, и тенденцией к новой биполярности, которая, если случится, будет существенно отличаться от биполярности прошлого по оси «Восток — Запад». Эта биполярность будет между Севером и Югом, между Западом и антиЗападом, между современным миром и миром традиционным. И огромный вопрос, где в этом меняющемся балансе будет находиться Россия.

Поясню, что я понимаю под современным миром. На мой взгляд, современный или западный мир это, конечно, понятие не географическое. Япония, Южная Корея, Канада, Австралия — это все части западного мира. И этот мир характеризует не столько объем или качество ВВП, сколько политическая система, которая позволяет использовать все человеческие, интеллектуальные и прочие ресурсы для экономического благосостояния граждан, для их нормальной жизни и процветания. Приведу только один показатель. На научноисследовательские разработки во всем мире на США приходится более 30%, на Европейский союз 24%, на Японию 14%, на Китай 11% и на Россию 2%. Эти цифры говорят о многом. Почему я считаю особо важным европейский выбор России? Япония, несомненно, часть западного мира, но она никогда не будет интегрирована в Европу, потому что цивилизационный критерий интеграции — культура. И с этой точки зрения Россия, безусловно, европейская страна. Другое дело, что никогда в своей истории она не была интегрирована в социальноэкономическую ткань Европы. Сегодня попрежнему популярно рассуждение о том, что такое Россия: Европа, Азия или Евразия? Дискуссии об этом длятся уже почти двести лет. Сложились две парадигмы, первая берет свое начало в славянофильстве XIX века. Ее сторонники считают, что, да, Россия отстает от Европы, но отстает не потому, что она хуже Европы, а потому что лучше, духовнее, моральнее, и стране надо идти своим путем. Сегодня выразителем этой идеи является всем известный Александр Проханов, сторонник нового имперского, особого пути для России.

Вторая парадигма берет начало в традициях западников XIX века, которые тоже говорили об отсталости России, но были уверены, что она обязательно догонит европейские государства. Я склоняюсь к этой второй модели, так как считаю, что главный рубеж в этом споре проходит между двумя принципиальными подходами. Кто кому служит: государство народу или народ государству? В чем состоит величие государства — в процветании граждан или в их порабощении? Приведу цифры, которые, на мой взгляд, не требуют комментария. Известно, что Россия обладает самыми крупными запасами пресной воды. Между тем 50% нашего населения не имеет водопровода и канализации, в том числе 10% в городахмиллионниках. Россия самый крупный экспортер газа в Европу, но половина страны у нас не газифицирована.

Что же касается истории, то нужно иметь в виду, что до определенного момента Россия мало чем отличалась от Европы, будучи ее частью, в географическом смысле этого слова. Были и Новгород, и Псков, и Тверь, которые в свое время развивались так же, как ганзейские города.

Несколько факторов способствовали обособлению России от Европы. Это — автокефалия, строительство «Третьего Рима», обнажившее, по выражению известного историка Андрея Борисовича Зубова, «зыбучие пески необразованности отечества нашего в началах христианства». Это и подчиненность церкви государству, и, конечно, разрушительное влияние Орды.

Начиная с XV века закладывается фундамент особой российской государственности — жесткого авторитарного правления, репрессивного аппарата, подчинения экономики военным целям, мессианской идеологии и имперской внешней политике. Вместе с тем с правления Петра I происходит постепенное встраивание России в Европу, хотя всплески европеизма были и раньше. Например, при Иване Грозном был принят судебник, в котором одна из статей гласила, что «цари могут принимать законы только с одобрения бояр». Это были первые робкие попытки ограничения всевластия монарха. Однако, как только самодержец чувствовал, что развитие государства идет не по тому пути, то есть угрожает его власти, он сворачивал реформы, отсекал самое главное.

Реформы Петра, которые историки оценивают поразному, в основе своей были имитационными, избирательными и поверхностными. Петру нравились кисейные занавески и герани в немецкой слободе, а больше всего в Европе ему нравились военная индустрия и милитаризм. Зачатки либерализма можно найти в правлении Екатерины Великой (1762–1796). Обнародование ею Манифеста о созыве Уложенной комиссии для кодификации законов ознаменовало собой рождение концепции просвещенного абсолютизма. Однако она почувствовала угрозу своей власти, когда Панин и Фонвизин предложили ей Конституцию, списанную с порядка, действовавшего в Швеции, и отвергла ее как подрывающую устои самодержавия. Реформа Александра II, великого реформатора, освободила крестьян, но не дала им землю. И такая незавершенность реформаторских процессов была особенностью России вплоть до нашего времени. Горбачев дал политическую свободу, но не дал экономической. Медведев объявил курс на модернизацию, но он принял облик «потемкинской деревни» в Сколково. Иными словами, реформы или выхолащивались, или не доводились до конца. Таким образом, с ранних пор Россия развивалась по принципу два шага вперед — шаг назад. Это было медленное, но всетаки поступательное движение вперед.

Октябрь 1917 года положил конец этому поступательному развитию и отбросил Россию, которая стала очень бурно развиваться в начале XX века, к временам Ивана Грозного. В результате сложилась новая империя, существовавшая на четырех столпах: огромном чиновничьем аппарате, репрессивных органах, военной экономике и мессианской идеологии, существенным элементом которой был поиск врага.

Но вернемся к вопросу, почему европейский выбор России не стал необратимым после распада СССР, когда конец биполярности открыл возможности для ее интеграции в развитый мир. Как представляется, вина здесь поровну лежит и на российских реформаторах, и на Западе.

В чем, на мой взгляд, просчеты российских реформаторов? Первое — они выбрали самую неподходящую для России модель экономического развития, так называемую модель шоковой терапии, и надеялись, что волшебная рука рынка все сделает сама. В результате это кончилось массовым обнищанием народа, дискредитацией самого понятия рынка и наложило каиново клеймо на наш молодой бизнес, поскольку ваучеризация оказалась обманом, а экономика превратилась в набор самоокупающихся сырьевых отраслей. Это была первая серьезная ошибка.

Вторая ошибка состояла в том, что, придя к власти, реформаторы сочли, что сам факт их нахождения у власти гарантирует демократию в России. Конституция писалась непосредственно под Ельцина, под «доброго царя», которому давалась неограниченная власть для проведения рыночных реформ. Институт президентства возвысился над системой разделения властей. Иными словами, не было создано основ для демократического развития России. Закончилось все тем, что государство, которое сформировалось к середине 90х годов, определилось на службу новоявленной постсоветской номенклатуре.

Наконец, третья ошибка состояла в наивной вере, что Запад, и прежде всего США, существенно помогут России в ее экономических и политических реформах. По этой причине Москва в первой половине 90х годов фактически встала в фарватер американского курса в международных делах. Вместе с тем, рассчитывая на быструю интеграцию с западными структурами, эти же реформаторы компенсировали свою невнятную внешнюю политику и уступки Западу достаточно жесткой, неоимперской политикой на постсоветском пространстве.

Что же касается Запада, то и он сделал большие ошибки. Вопервых, не понял причины распада Советского Союза и воспринял Россию как проигравшую сторону в холодной войне. В действительности Советский Союз был создан для холодной войны и мог существовать только в условиях конфронтации. Посвоему это была логичная система, не подлежащая изменениям. Сталин как профессиональный политик нутром чуял — вынешь один кирпич из этого фундамента, и все здание рухнет. Он понимал, что открытость, прикосновение к другому миру смертельно для его системы. Именно поэтому был нужен железный занавес.

На мой взгляд, эрозия советской системы началась с того момента, когда был уничтожен железный занавес. Постепенно менялась конфигурация этой системы, и пришла горбачевская перестройка, новое политическое мышление. Иными словами, Советский Союз проиграл не холодную войну, а разрядку, когда советскому руководству уже было невозможно оправдывать огромные траты людских и экономических ресурсов на нужды войны. Советский Союз на самом деле погубила разрядка, а Россия выиграла холодную войну, ибо обрела в результате ее окончания свою государственность и суверенитет. Этого Запад не понимал. И он относился после окончания холодной войны к России как к побежденному государству, в большой степени как к Германии и Японии после Второй мировой войны. Разумеется, это вызывало в российском обществе возмущение и неприятие.

И еще одна ошибка состояла в том, что, вместо того чтобы создавать благоприятную среду для развития постсоветской России, продолжать традиции разрядки, Запад стал вмешиваться в наши внутренние дела, буквально до назначения отдельных людей на определенные должности. Между тем вовне он стал создавать заслоны, одним из которых, в частности, являлось расширение НАТО на тот случай, если вдруг Россия повернет не в ту сторону. Ельцинская политика на пространстве СНГ, конфликты с Украиной и Грузией начали вызывать опасения Запада уже к середине 90х годов. В целом ни у Европейского союза, ни у США, ни у НАТО не было стратегии в отношении России, хотя в отношении Восточной Европы такая стратегия была. Это оказало исключительное влияние на эволюцию внутренней политики России, которая исторически всегда была гораздо больше, чем у других стран, связана с ее внешней средой. Именно поэтому многие разногласия в дальнейшем между Россией и Западом были предопределены. Наряду с «шоковой терапией» и ее последствиями, политика Запада в отношениях с Россией явилась самой серьезной причиной постоянного ослабления российских демократических партий и движений с начала 90х годов.

Иными словами, европейский выбор России не состоялся. И сегодня мы снова обсуждаем новые концепции евразийства. Я хотела бы сказать об этом несколько слов, потому что это важно. В принципе в региональной экономической интеграции нет ничего страшного, если она развивается на добровольной основе и выгодна всем сторонам. Поэтому и Таможенный союз, интеграция России с Белоруссией и Казахстаном, — процесс нормальный, если все этого хотят. Но эта интеграция не отвечает на главный вопрос: что она может дать России, как она может переориентировать ее экспортносырьевую экономку на новые модернизационные рельсы. Белоруссия, извините меня, живет на реэкспорте российской нефти, Казахстан сам производитель энергоресурсов. Что они могут дать России в плане модернизации? А нам нужна модернизация. Ну, если это всех устраивает, то, наверное, такую интеграцию можно принять, но ведь планы-то идут дальше — вплоть до создания Евразийского союза. Наше руководство уже сказало Европейской комиссии, что она будете иметь дело не просто с Россией, а с Евразийской комиссией и с Евразийским союзом.

На мой взгляд, сегодня Евразийский союз абсолютно виртуальный проект. Почему? Дело здесь даже не в России, а в Белоруссии, Казахстане. Интеграции не может быть между авторитарными государствами, потому что они, по определению, не готовы жертвовать своим суверенитетом ради создания наднациональных структур. Это ясно, если не забывать о том, как развивалась интеграция в Европейском союзе. Мне очень странно, что наше руководство не обращает внимания на некоторые высказывания Лукашенко. Както я летела в самолете, открываю «Независимую газету» и читаю в интервью Лукашенко: «Евразийский союз никогда не достигнет того уровня интеграции, который существует в Союзном государстве». Это довольно странное высказывание, поскольку большинство нашего населения даже не подозревает о том, что оно живет в Союзном государстве вместе с Белоруссией. Или возьмем высказывание президента Казахстана Назарбаева: «Экономической интеграции — да, политической интеграции — нет». Но ведь планы современного евразийства идут еще дальше. Носителями этой идеи являются наши коммунисты, которые хотят не просто вернуться к союзу постсоветских государств, а двинуться прямиком в Азию, к союзу с Китаем. По их мнению, не Европа наша модель, а Китай. Они говорят, посмотрите на китайскую модель, посмотрите, какой рост! И это было бы смешно, если б не было так грустно, потому что нет понимания сути китайского чуда. Для России это не модель, поскольку такой шанс мы упустили в годы НЭПа, когда наше население в большинстве своем было крестьянским. То, что происходит в Китае, — это, строго говоря, не модернизация, а индустриализация. Россия, когда распался Советский Союз, была высокоиндустриальной страной. Иными словами, китайский путь — это не наш путь, и непонимание этого не может не удивлять. В идеологическом плане евразийство — реакционная охранительная идеология, направленная на то, чтобы увести Россию с модернизационного пути.

И в заключение — об отношениях России с Европейским союзом. На мой взгляд, ЕС — самый впечатляющий интеграционный проект, хотя отношение к нему сильно изменилось. Многие говорят, в том числе и на Западе, что «кризис показал слабость Европы и всего Запада, и центр вселенной теперь перемещается в Азию». То есть отсутствует понимание того, что глобус-то круглый и самая сильная страна в Азии это — США, а также другие страны современного, модернизированного мира — Япония, Южная Корея. Но дело даже не в этом. Кризис, который затронул Запад, и Европейский союз в частности, это не тот кризис, который ведет к деградации системы и ее коллапсу. Это кризис, который является катализатором новых интеграционных проектов, сопровождающийся переосмыслением ошибок, допущенных в ходе осуществления европейского проекта. Поэтому я уверена, что ЕС и Запад в целом выйдут из этого кризиса гораздо сильнее. И, поскольку европейская интеграция моя непосредственная специальность, добавлю, что в ЕС в последние годы появилось много новых концепций и интеграционных проектов, направленных не только на выход из кризиса, но и на развитие интеграции. Они обсуждаются публично.

И в этой связи еще об одном ракурсе евроазиатской парадигмы. Наряду с дискуссией между западниками и антизападниками у нас идет дискуссия и внутри так называемого западного лагеря. Наши модернизаторы делятся на две группы: европеистов и либеральных экономистов проамериканского толка. Последние говорят, что кризис в Европе случился потому, что она слишком много тратила средств на социальные нужды. На мой взгляд, сегодняшний экономический и финансовый кризис — это кризис неолиберальной экономической модели, в рамках которой в Европейском союзе действительно все новые проекты содержат сильный социальный компонент. Это и строительство нового единого рынка труда, и единого рынка здравоохранения, и нового единого рынка экономики знаний. Именно кризис подтолкнул Европу к новым прорывным социальным проектам.

В наших отношениях с Европейским союзом было много падений и взлетов, но были две реперные точки. Первая — СанктПетербургская инициатива 2003 года о создании четырех общих пространств. Это была блестящая инициатива, которая придавала нашим отношениям стратегические цели, но обходила вопрос о членстве России в ЕС. Комитет «Россия в объединенной Европе», где я работала вместе с Владимиром Рыжковым, предложил концепцию нового соглашения между Россией и ЕС, построенную на идее создания четырех общих пространств в сфере экономики, внешней и внутренней безопасности, образования и науки. Она была положена в основу переговоров, которые ведутся сегодня по новому соглашению. К сожалению, пока эти переговоры не дали практических результатов. Вторая реперная точка — это совместная инициатива России и ЕС «Партнерство ради модернизации», принятая в 2010 году на саммите в РостовенаДону, в период президентства Медведева. Это тоже была посвоему прорывная инициатива, потому что экономическая модернизация России невозможна без политической модернизации. Вы не можете привлечь иностранные инвестиции, если инвесторы не уверены в том, что завтра у них ничего не отберут в России. Если они не уверены в том, что есть независимые суды, есть независимый арбитраж, есть реальное разделение властей, что и означает политическую модернизацию. К сожалению, эта прекрасная идея — партнерство ради модернизации — пока не состоялась, а постепенно свелась или к узким техническим проектам, или к таким мегапроектам, мыльным пузырям, как Сколково.

Вместе с тем понимание, что Россия должна стать современной страной, как мне кажется, есть у части политической элиты. Если оглянуться назад, президентство Бориса Ельцина имело четкую цель — «избавиться от советского прошлого». Он достиг этой цели с огромными издержками для демократии. Цель президента Владимира Путина в его первые два срока — «восстановление стабильности, экономического равновесия». Он тоже достиг этой цели с огромными издержками для демократии за счет укрепления централизации. Третий наш президент, Дмитрий Медведев, сделал стратегическую ставку на «Партнерство ради модернизации», которое не осуществилось. Сейчас, когда Путин снова у власти, хотелось бы понять стратегическую цель его президентства. Стабильность? Во имя чего и до какого уровня? Об этом императиве модернизации говорил во время своей избирательной кампании сам Путин: «Для России нет и не может быть другого политического выбора, кроме демократии, при этом хочу сказать, даже подчеркнуть, мы разделяем именно универсальные демократические принципы, принятые во всем мире. Демократия — это возможность не только выбирать власть, но и постоянно эту власть контролировать». Что касается экономического развития, то тут он тоже вполне определенно сказал: «Убежден, в цели новой модели роста должна быть экономическая свобода, частная собственность и конкуренция, современная рыночная экономика, а не государственный капитализм». Правильные слова, остается только их претворить в жизнь.

Дискуссия

Денис Бураков, бакалавр МГИМО (У), выпускник Московской школы политических исследований, г. Пенза:

— Надежда Константиновна, спасибо большое за лекцию. Я придерживаюсь таких же взглядов, как и вы, и считаю, что культура — это главное, что нас объединяет с Европой и будет объединять дальше. У меня вопрос. Вы сказали, что Россия в 90е годы выбрала неподходящую модель экономических реформ. Хочу заметить, Егор Гайдар был явно не глупым человеком и ориентировался на лучшее, что видел в то время, а именно на реформы в Польше. Они произошли за счет шоковой терапии, и полякам удалось создать конкуренцию среди предпринимателей, и за счет этого страна в принципе миновала этап перехода сравнительно плавно. Есть другой пример — Беларусь. Там либеральных реформ не было. А что было бы в России, если бы не было реформ Гайдара? Как вы считаете, какие всетаки реформы нужно было проводить и на что было нужно сделать больший упор?

Надежда Арбатова:

— Понимаете, проблема в том, что реформы, которые осуществлял Гайдар, не были теми реформами, которые проводила Польша. Я хочу вернуться к своему же тезису, а точнее, вопросу: почему все наше реформаторство, начиная с Петра I и кончая Гайдаром, было поверхностным и селективным? Ведь в чем была суть польских реформ? В том, чтобы создать средний класс, класс собственников. Там люди, об этом рассказывают сами поляки, начинали с лотков, продавали пироги или что-то другое, потом приобретали какой-то маленький магазинчик. У нас же сразу был отрезан ваучеризацией слой граждан, которые могли бы стать средним классом, но... Кто у нас стали собственниками? Вспомните — «красные директора» или «ловкие ребята». Грабительской ваучеризацией были ликвидированы сами предпосылки для создания среднего класса. Реформы, которые проводил Гайдар, осудил Джефри Сакс, который позже написал, что они взяли только часть из того, что было легче всего сделать, — отпустили цены. И не сделали того, что сделали поляки. Так что у нас все было совсем не так, как в Польше.

Но самое главное, выбирая модель реформ, нужно было учитывать историю России, наши традиции. Как мне кажется, нам нужна была европейская социально ориентированная экономическая модель по типу шведской или немецкой. Итогом же шоковой терапии стало обнищание огромного слоя населения. И то, что в обществе сегодня растет ксенофобия, — это отголоски того времени, когда была дискредитирована сама идея рыночной экономики и демократии. Хотя я не стала бы это излишне драматизировать, потому что и в современной Европе, в странах ЕС, в ситуации кризиса наблюдается рост популизма и ксенофобии.

Алексей Крысенко, доцент Харьковского национального университета им. В.Н. Каразина:

— Вначале по поводу Орды. Дело в том, что в 1240 году Киев фактически перестал существовать. После ордынского нашествия выжила только та часть будущей Украины, которая потом вошла в АвстроВенгерскую империю. И я вам благодарен за то, что вы напомнили лишний раз аудитории, что Россия — страна с великой европейской культурой, с великим европейским прошлым и, я надеюсь, с великим европейским будущим. Это очень важно, потому что в Украине все думающие люди хотят, чтобы Россия оставалась европейской страной, потому что это залог того, что и у Украины все будет хорошо. А этот торг, который идет последний год, он ужасен. Он ужасен по своим возможным последствиям…

Надежда Арбатова:

— Я с вами согласна.

Алексей Крысенко:

— У меня вопрос, который я задавал несколько дней назад другим экспертам. Неужели в отношениях между Россией и Украиной будет сохраняться асимметрия и Россия не увидит в Украине более равного партнера? Мне кажется, не совсем правильный тон в отношениях создает противодействие внутри определенных украинских элит. Между двумя близкими и родными народами за 20 лет не выстроена нормальная площадка для коммуникаций, и мы все более расходимся. Россия теряет Украину, Украина теряет Россию. Если ничего не сделать, то в ближайшие 10–15 лет это будет, возможно, навсегда. И это будет самая большая трагедия в истории наших народов.

Надежда Арбатова:

— Я с вами абсолютно согласна по поводу алармистского сценария и считаю существующую ситуацию действительно очень опасной. Мы даже не осознаем, насколько она опасна. Но я хочу, чтобы вы посмотрели на эту ситуацию немножко с другой стороны. То, что идет такая борьба за Украину, говорит о том, насколько Украина важна России. Вообще, я бы сказала, что на всем евроатлантическом пространстве нет более важного партнера для России, чем Украина. Я была недавно на РоссийскоУкраинском семинаре, который был организован Верховной радой и нашей Государственной думой вместе с МГИМО. Ну, вопервых, такого количества мракобесов, которое собралось на этом мероприятии, я не видела никогда в своей жизни. Кто там только и чего только ни говорил! И лейтмотив всего этого собрания был такой — все было бы хорошо между Россией и Украиной, все было бы прекрасно, если бы не Европейский союз, та третья сторона, которая встает между двумя братьями. Но когда мы собрались на отдельной сессии, я сказала, что, конечно, всегда соблазнительно найти виновного, ну давайте посмотрим друг на друга, а мыто, что, сами совсем без греха? Что было в наших отношениях в 90е годы? И не в ответ ли на политику России на пространстве СНГ возник ГУАМ? Так что давайте не будем искать виновных, посмотрим на себя, что мы сами сделали. И удивительным образом те же люди, которые кричали в общем зале, вдруг успокоились и стали мне говорить: «Да, нет доверия между нами, надо укреплять доверие». И все забыли про Европейский союз. Я считаю, что Россия, как сильное, большое государство, несет свою долю ответственности за то, что у нас происходит в отношениях с Украиной.

Лейла Мачавариани, специалистэксперт административного департамента Министерства транспорта Республики Грузия:

— Благодарю вас за выступление. Было очень интересно. Мой вопрос в следующем. Несмотря на то что сейчас происходит процесс снижения напряжения между Россией и Грузией, образ врага в виде Грузии, по различным социологическим опросам среди граждан России, остается на втором месте после Америки. Видимо, опросы проводятся среди людей, которые в глаза карту мира никогда не видели. Как вы считаете, насколько война 2008 года имела отношение к неоимперской политике, о которой вы говорили?

Надежда Арбатова:

— Ну, вопервых, я всетаки надеюсь, что эти социологические опросы не отражают действительность. Вообще, у меня к социологическим опросам очень осторожное отношение. Важно, кто проводит опросы, среди кого они проводятся, как сформулированы вопросы. Можно сформулировать вопрос так, что вы получите тот ответ, который хотите получить. Я почему-то думаю, что всетаки у наших граждан нет негативного отношения к Грузии. У нас не любят Саакашвили однозначно, но вот к грузинскому народу нет такого отношения.

Вспомните мюнхенскую речь Путина в 2007 году, она произвела очень плохое впечатление на Запад. Ее восприняли как некую конфронтационную речь и переход к какому-то новому этапу в отношениях России и Запада. В действительности он хотел сказать, что Россия уже не может принимать ту модель, те отношения, которые сложились между Западом и Россией в 90е годы, что мы не будем послушно идти в фарватере западной политики, что мы не примем расширения НАТО на пространство СНГ. Это — «красная линия» для России. Война в Грузии — это была та самая «красная линия».

Я думаю, что вы не сомневаетесь в том, что я человек либеральных взглядов, но я считаю, что планы расширения НАТО на пространство СНГ нанесли огромный ущерб нашим отношениям с Западом. Напомню один момент в истории отношений России и Запада, который имеет непосредственное отношение и к Грузии, и к Украине в контексте расширения НАТО. После террористических актов в октябре 2001 года Путин был в штабквартире НАТО и сказал, что Россия готова пересмотреть свое отношение к его расширению, если она будет частью этого процесса. То есть фактически он сказал, что мы готовы, как и другие страны, строить свои отношения с НАТО на договорноправовой основе. Каков был ответ?

Генеральный секретарь НАТО гн Робертсон опубликовал статью в «Независимой газете», в которой говорилось, что Россия — это отдельная цивилизация, большая, очень хорошая, но у нее свой путь. И Путин уловил этот сигнал: «спасибо — нет». Иными словами, руководство НАТО допустило тогда ошибку, потому что если России сказали бы, давайте начнем переговоры об условиях возможного членства России в НАТО, этого одного было уже достаточно, чтобы Россия не относилась с таким подозрением к расширению НАТО на Украину, на Грузию.

НАТО — это отдельная тема. Здесь же следует сказать, что НАТО как организация, созданная в годы холодной войны, сегодня испытывает кризис идентичности. Она не определилась с тем, чем она является сегодня. Военнополитическим союзом против внешней угрозы? Тогда скажите — против кого? Военнополитические союзы прошлого создавались против внешней агрессии и плохо приспособлены к современным глобальным вызовам безопасности. Если НАТО — новая коллективная организация евроатлантической безопасности, то почему ее расширение обходит Россию? Иными словами, нельзя быть немножко беременным, нельзя быть немножко военнополитическим союзом и коллективной организацией безопасности, или — или. Вот то, что НАТО не определила свою постбиполярную суть, и лежит сегодня в основе кризиса евроатлантических отношений. Говоря коротко, кавказский кризис не имеет ничего общего с российским «империализмом», это была «красная линия» для России, которую Путин обозначил в 2007 году.

Михаил Бреслер, доцент Башкирского государственного университута, г. Уфа:

— Вы говорили о том, что реформы у нас половинчатые. С моей точки зрения, они просто копировались, то есть делались на основе реформ в других странах, где были успешны. Но при этом без учета мнения населения, а с опорой на ту часть элиты, которая их поддерживала. В том числе и реформа РАН, это совсем замечательно, сегодня сказали по телевизору: через два дня первое чтение, через два дня — второе... То есть удачными такие реформы быть просто не могут, по определению.

Надежда Арбатова:

— Согласна. У нас реформы часто копировали, но приспосабливали их к своим прагматическим целям. Вспомните историю марксизма. Из марксизма в Европе вышла социалдемократия, а у нас большевизм, приспособленный к нуждам элиты.

Реформа РАН касается меня непосредственно, поскольку я работаю в Институте мировой экономики и международных отношений и мы обсуждаем эту тему. Я ее понимаю как попытку окончательно достроить вертикаль власти, потому что Академия наук сохраняла свою автономию. Естественно, РАН — это не какой-то остров процветания в море коррупции. Но это лучшее, поверьте мне, что есть в нашей стране. Даже в советское время никто не мог нажать на Академию и, например, лишить Сахарова звания академика. Реформа нужна, но реформа не должна делаться людьми, которые не знают, что такое Академия, какие у нее проблемы. Все говорят, включая нашего президента, что стареет Академия, но, простите, это не спортивная универсиада, где возраст — неоспоримое преимущество. Можно получить Нобелевскую премию за научные открытия и в 70, и в 80 лет. И если вы хотите притока молодежи, то обеспечьте ей достойные условия для работы. У нас в институте впервые не было конкурса в аспирантуру! Оклад доктора наук — 20 тысяч рублей. Кто пойдет на такой оклад? Но самое неприличное в реформе, я имею в виду ее первый вариант, положение о том, что академика можно лишить звания, если он не будет чему-то соответствовать и будет нарушать какие-то законы. Чему соответствовать, какие законы, кто это будет решать? Обнадеживают инициативы научного сообщества. Дальневосточники, Новосибирск, Дубна отреагировали на реформу даже более остро, чем Москва.

Сергей Большаковпрофессор СанктПетербургского государственного университета:

— У меня вопрос о популярности праворадикальных националистических партий и движений в Европе. Чем это объяснить? Каковы объективные причины их появления и их возможное будущее?

Надежда Арбатова:

— Ответ вы можете найти в моей статье «Правый крен Европы», которая была опубликована в газете «Военнопромышленный курьер». Вопрос очень сложный, потому что он связан с целым рядом факторов, не в последнюю очередь с просчетами в осуществлении европейской интеграции, с развитием конкретных проектов. Сегодняшний кризис в ЕС мы воспринимаем обычно как кризис еврозоны, а на самом деле это кризис интеграционного проекта. Мировой экономический и финансовый кризис лишь послужил катализатором тех проблем, которые существовали до кризиса, прежде всего в сфере иммиграции. Европе нужна рабочая сила, между тем Европейский союз так и не выработал единой иммиграционной политики, и даже не только иммиграционной, а интеграционной, то есть направленной на интеграцию приезжих в жизнь европейских обществ. Многие считали, что достаточно дать гражданство, и все сделано, человек уже интегрирован. Так не получается, и потому Меркель, и Саркози, и Кэмерон говорили о провале мультикультурного проекта.

Иммиграция в Европу последней волны происходит в ситуации острого экономического кризиса, увеличивая нагрузку на социальную сферу стран ЕС. В средствах массовой информации ряда европейских стран появляются статьи об иждивенчестве иммигрантов, что неизбежно ведет к трениям между коренным населением и приезжими. Голландия, традиционно одна из самых терпимых стран, проявляет сегодня нетерпимость к иммигрантам. По всей Европе мы наблюдаем триумфальное шествие популистских партий, которые подхватывают эти настроения и умело используют их в политической борьбе. Как правило, популисты чутко реагируют на настроения и озабоченность простых людей, хорошо понимая — дать на них ответ, противоречащий общественным ожиданиям, означает возможный проигрыш на выборах. Обличение пороков общества в доступной для народных масс форме традиционно является самой сильной стороной популистских партий. Выдаваемые ими рекомендации просты и понятны, хотя на практике нереализуемы. Именно национализм и ксенофобия представляют самую большую опасность для развития европейской интеграции, немыслимой без сохранения провозглашаемых ЕС ценностей.

Кроме того, подорвано доверие населения к Брюсселю изза дефицита демократии, дефицита легитимности в наднациональных структурах. Было недовольство граждан ЕС политикой расширения Европейского союза. Помните, как боялись «польского сантехника»? То, что была принята стратегия одновременного безболезненного расширения и углубления Европейского союза, привело к тому, что и то и другое было достигнуто с большими издержками. Неслучайно в новых странах — членах ЕС столь сильны националистические настроения — посмотрите на Венгрию. На мой взгляд, нужно было сначала укрепить институты, построить крепкую еврозону и потом уже подтягивать туда новых членов. Когда население находится в постоянном стрессе изза экономических проблем, неуверенности в будущем, террористической угрозы, преступности, тогда возрастает спрос на политиковпопулистов и усиливается ксенофобия — «вот, понаехали тут всякие». Почти так же, как у нас.

Я надеюсь, что к концу года начнется выход Европейского союза из кризиса. Но меня поражает отношение многих в России к кризису в ЕС. Это просто нескрываемая радость по поводу того, что у соседа сдохла корова. Несомненно, кризис нанес очень большой удар по привлекательности европейской модели и европейского выбора для России. Задача Европейского союза — выйти из этого кризиса сильнее, доказать преимущества европейского проекта. Тогда, я думаю, он сможет побороть и ксенофобские, националистические настроения.

Ирина Глинянова, директор регионального Центра гражданских и экологических инициатив, г. Волгоград:

— Как вы считаете, что не понравилось Великобритании в Евросоюзе? Почему там поставлен вопрос о референдуме по поводу ее выхода из ЕС в 2017 году? Хотелось бы услышать ваш комментарий.

Надежда Арбатова:

— Я считаю, что Великобритания не выйдет из Европейского союза. В позиции Великобритании, несомненно, есть элемент торга. Она присоединилась к ЕС позднее, чем другие страны Западной Европы, то есть не входит в число страноснователей и не выстрадала европейскую интеграцию так, как выстрадали ее континентальные страны. Великобритания всегда была ближе к США. Я не хочу сказать, что это какой-то «троянский конь» в Евросоюзе, но Великобритания всегда очень болезненно и охранительно относилась к своему суверенитету, почти так же как Россия. Мы ведь тоже боимся, что кто-то покусится на наш суверенитет, что все спят и только видят, как бы отнять у нас наш суверенитет, наш газ, нашу нефть. У британцев островная психология, это в какой-то степени другая европейская культура. Кроме того, есть вполне обоснованное недовольство европейскими институтами, в частности Европейской комиссией. Кэмерон, если сравнить его с Блэром, европеистскептик. Великобритания не входит в еврозону и считает, что было бы лучше, если европейские институты ослабили контроль над странамичленами. Эта позиция свойственна не только Великобритании. Евроскептицизм есть и в Чехии, и в Венгрии. Но я думаю, Великобритания не выйдет из Европейского союза, как и Шотландия и Уэльс не покинут Соединенное королевство. Но это — особая страна в ЕС, и об этом не надо забывать.

Роман Могучий, шефредактор радиостанции «КоммерсантЪФМ», г. Самара:

— Вопрос абсолютно прикладной, про визы. Хотелось бы понять всетаки, когда Евросоюз если не отменит, то хотя бы облегчит визовый режим?

Надежда Арбатова:

— Визовый вопрос действительно кардинальный для нашего европейского выбора. Я всегда это говорю моим европейским коллегам, потому что они не понимают значения этого вопроса для наших граждан. Веками у нас контакты с внешним миром были ограничены сначала российской аристократией, потом советской номенклатурой, а сейчас, когда идеологические барьеры разрушились, возникли визовые барьеры, возведенные Европейским союзом, демократическими государствами.

Мне кажется, положение всетаки меняется к лучшему. Больше половины стран в ЕС высказываются однозначно за введение безвизового, не облегченного, а именно безвизового, режима. Какие препятствия? Препятствия часто состоят в том, что нет согласия между министерствами стран ЕС. В Германии МИД — за, а Министерство внутренних дел — против введения безвизового режима. Есть технические проблемы. Частично некоторые уже решены. Например, мы уже подписали договоры о реадмиссии не только с ЕС, но и с другими странами. Это означает, что если из России на территорию Евросоюза попадает человек, скажем, по какимнибудь фальшивым документам, то вы обязаны его депортировать и несете все расходы. Требуются биометрические паспорта, обустройство в соответствии с европейскими стандартами всех пропускных пунктов. Но мне кажется, что это проблемы вторичные, технические, которые решаемы. Нет еще в Европейском союзе понимания того, как это важно. Чтобы это понять, нужно, видимо, пожить гденибудь за Уралом и попробовать получить визу в Шенгенскую зону. Мы знаем, как это затратно, и по деньгам, и по времени. И есть еще один психологический момент. У многих лидеров стран ЕС существует мнение, что если они дадут безвизовый режим сейчас, то эта будет некая уступка лично Путину, что в корне неправильно. Почему? Потому что это жест доброй воли по отношению к гражданам России, и именно это поможет России определиться с ее европейской идентичностью. Представьте, человек, который живет бог знает где, сможет поехать с семьей в Париж или в Рим, приобщить ее к европейской культуре. Это имело бы огромное значение для европейского выбора России.

Иными словами, препятствие, на мой взгляд, политикопсихологическое. Смешно думать, что с отменой виз преступная мафия хлынет из России в Европу, мафия уже вся там, кому надо, все уже уехали. Мне кажется, что в ЕС есть убежденность, что когда Россия движется в противоположную сторону от Европы, дать ей визовый режим будет неправильно. Но это заблуждение, потому что чем лучше наши отношения с Европой и с Западом в целом, тем лучше наша внутренняя ситуация, а чем лучше внутренняя ситуация, тем лучше международные отношения. Это такое уравнение безопасности и взаимозависимости.

Мурат Гермен. Дубай. 2012Умберто Боччони. Унесенные вихрем (№ 108). Май 1912Лала Эссаиди. Гарем № 16. 2009