Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Политическая культура

Точка зрения

Государство и общество

СМИ и общество

Реформация и общество

История учит

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 3-4 (63) 2013

Власть слова

Аркадий Островский, глава московского бюро журнала Economist

Возможно ли с помощью речи, слов, без применения жесткой силы так манипулировать сознанием масс, навязывать взгляды, мнения, решения, чтобы оказывать нужное действие на общество, формировать благоприятный власти политический дискурс или наоборот? Попытаемся это понять исходя из некоторых примеров давней истории СССР, событий накануне и после его распада.

Семь десятилетий Советский Союз держался на двух столпах. Первый — насилие, которое осуществлялось в разные периоды с разной интенсивностью. Пик репрессий приходится на сталинский период советской истории. Второй опорой режима, не менее важной, была идеология. Инструментами воздействия на сознание людей были средства массовой информации, которые тогда назывались средствами пропаганды и агитации. В этом смысле советская власть ничего не скрывала.

Массовые репрессии, в сущности, заканчиваются со смертью И.В. Сталина не только по причине его физической смерти, но и по причине внутриэлитного понимания, что так продолжаться больше не может, потому что такой способ решения проблем подвергает угрозе жизни самих членов верхушки, реальных участников политического процесса. Поэтому, в сущности, начиная с 1953 года заключается негласный пакт среди советской элиты, чтобы больше насилие не использовалось в качестве средства решения политических внутриноменклатурных вопросов. Это важно. Этот консенсус сохраняется до сих пор.

В 1957 году, когда политическая группа в Кремле (все они соратники Сталина, включая Хрущева), возглавляемая Молотовым, пытается свергнуть Хрущева, он отправляет этих людей в отставку. Их ссылают, отправляют послами, на пенсию, но не расстреливают. Спустя семь лет и сам Хрущев при отставке остался жив.

Этот своеобразный пакт продолжал действовать в том числе и после путча 1991 года, когда кроме тех, кто покончил жизнь самоубийством, никто не был расстрелян или посажен на долгий срок, включая председателя КГБ Крючкова. Этот пакт был соблюден и в 1993 году, после второй попытки путча, совершенной Хасбулатовым и Руцким, когда ни тот ни другой не получили длительных сроков и вскоре вышли на свободу. И вот он продолжается до сегодняшнего дня и является залогом относительной вегитарианскости власти.

Но угроза репрессий сохранялась в «генетической» памяти страны и поддерживала стабильность.

Вторым фактором, который поддерживал систему, была идеология, во всех формах — печатное слово, зрительные образы, культура вообще. Причем печатному слову принадлежало особое место, потому что большевизм в каком-то смысле был культовым религиозным учением со своими печатными источниками. Шли баталии изза интерпретации слов Ленина, точно так же как в религии они ведутся по интерпретации Библии, Корана или Торы. То, что Горбачев начинает свою перестройку с печатных СМИ, выбирает для этого несколько изданий, это абсолютно в логике власти, хотя Горбачеву и вообще этой эпохе очень часто предъявляют претензии в смысле выбора способа реформации. Он, мол, пришел реформировать большевистскую церковь, а не уничтожить ее, установить прямую связь с идеями ленинизма, а не сокрушить идеи. Главная претензия заключается в том, что он начал перестройку со СМИ, с гласности, вместо того, чтобы начинать ее с экономики. Было бы, мол, гораздо разумнее сначала реформировать экономику, а потом уже приступить к настройке политической системы, к идеологии.

Мне кажется, что эта претензия абсолютно не обоснованна. Потому что надо понимать, что экономикой управляла невероятно мощная и влиятельная группа людей, которые Горбачеву не дали бы с места двинуться, если бы он начал, например, с рыночных реформ. Его бы просто уничтожили до того, как он успел бы чтолибо сказать. А поскольку речь шла именно о реформации политической, то все поддержали, поскольку никто не понимал в тот момент, что это затронет личные финансовые и экономические интересы элит, обеспеченные не денежными знаками, которые не имели в Советском Союзе практически никакого значения, по крайней мере в верхней части номенклатурной пирамиды. Деньги в лучшем случае были отражением статуса человека, а не средством поощрения. А главным были пайки в разных формах, служебные льготы, в условиях дефицита это было, конечно, важнее, поскольку на деньги все равно нельзя было ничего купить. Хотя в азиатских республиках, в Грузии, Армении, Азербайджане, где были квазирыночные условия и деньги имели гораздо большее обращение, за деньги можно было гораздо больше купить, чем в других регионах.

Поэтому Горбачев начал с того, с чего было возможно начать. Политика — это действительно пространство возможного. Другое дело, что ни он, ни те, кто дал ему такую возможность (включая КГБ), за исключением, может быть, совсем немногих уникальных для того периода истории людей (включая Александра Николаевича Яковлева), не понимали, чем дело кончится. А кончилось оно тем, чем и должно было кончиться. Если репрессивный столп ослаблен, а в этот момент ослабляется вторая опора (ложь, идеология), то конструкция неминуемо начинает сыпаться. Что в скором времени и произошло.

Почему то, что происходит в конце 80х годов, в общем, оказывается более или менее бескровным? В 1988 — начале 1989 года часть номенклатуры, которая занималась партийнохозяйственной деятельностью, получает очень мощный сигнал. Именно из печатных СМИ. Коммунистическая партия больше не собирается централизовать все ресурсы у себя, она занимается странной деятельностью по децентрализации и дает определенную автономию, чего раньше с ней не случалось. Выходит несколько указов, в частности Указ о предприятии. Это был невероятно важный документ, потому что он, в сущности, давал заводам и фабрикам определенную свободу действий в реализации произведенных продуктов, в планировании. Все это рассматривалось как некая демократизация с политической точки зрения. А с точки зрения людей на местах, директоров этих предприятий, это был сигнал к тому, что можно частью этой собственности, которая считается общественной (но только считается), распоряжаться как частной.

И в 1988–1989 годах начинается очень важный, с одной стороны, и отвратительный и страшно опасный с точки зрения экономики процесс, когда возникает стихийная приватизация, которая продолжалась приблизительно 2– 2,5 лет, вплоть до прихода правительства Егора Гайдара. Когда красные директора и все те, кто были идеологами, в том числе коммунистического режима, в том числе начальник Гостелерадио Леонид Кравченко, начинают без всякого закона о приватизации, без всяких ваучеров и прочего растаскивать собственность. Они делают это через кооперативы, через фирмы, через трейдеров. Об этом не любят говорить, но, вообще говоря, главный этап разворовывания государственной собственности происходит задолго до конца Советского Союза. И к 1991 году он идет уже просто полным ходом. Поэтому приватизация 1992 года, которую разрабатывал Чубайс, была направлена во многом не на то, чтобы все распродать, а чтобы ввести этот процесс хоть в какие-то рамки, чтобы государство от этого действительно что-то получало. Этот процесс происходит. Понятно, что идет разворовывание. С другой стороны, это обеспечивает достаточно бескровную смену режима и поддержку перестройки и последних ее этапов, в том числе поддержку Ельцина со стороны партийнохозяйственной номенклатуры. Потому что она видит в Ельцине гаранта того, что она сохранит контроль над собственностью. И это очень важно.

Еще раз подчеркиваю, что проводником всего этого, рупором повестки дня были печатные СМИ. Ключевая роль принадлежала, кто помнит, газете «Московские новости» и журналу «Огонек».

На первых этапах реформирования лидировали люди поколения Горбачева, родившиеся в 1929–1931 годах «великого перелома». Это люди искренних коммунистических взглядов. И, может быть, самое главное, что это были люди из семей отцовоснователей большевизма, их отцы были соратниками Ленина, в большой степени пострадавшими от сталинских репрессий. И эти люди поклялись, так сказать, на крови отомстить и вернуть идеи большевиков к их основам. Они во многом были «советской аристократией», так называемой номенклатурой, которые во многом управляли в ту перестроечную пору процессами реформирования в стране.

Этот процесс привел к тому, что в августе 1991 года случился путч. К слову, в дни августовского путча произошла очень важная смена — не только политическая, но и поколенческая. Буквально за несколько месяцев сменилось поколение людей, которые пришли к рычагам и власти, и средств массовой информации. На смену отцам пришли их дети 1955– 1957 годов рождения, люди следующего поколения. Ярким примером был переход роли главной газеты, которая была главным перестроечным изданием «Московские новости» к сыну Егора Яковлева Владимиру Яковлеву, главному редактору возникшей в 1990 году газеты «Коммерсантъ».

О газете «Коммерсантъ» я хотел бы дальше поговорить ввиду ее особой судьбы и роли. Она появилась в момент, когда еще никаких коммерсантов, никакого капитализма в России всерьез не существует. Но это та самая газета, которая задает во многом правила, по которым этот капитализм и будет существовать в России в следующие 15–20 лет. Это газета, которая изначально планировалась как моделирующая экономическое и социальнополитическое пространство.

Называя свою газету «Коммерсантъ», Владимир Яковлев и те, кто начинал вместе с ним, апеллировали к историческому прошлому. Была такая газета «Коммерсантъ» в 1910х годы XX века. Газета была довольно слабая, но суть не в этом. Суть в том, что они апеллировали к какому-то моменту в русской истории, который был до 1917 года. Газета издавалась, что и было заявлено в шапке, с 1909 года, не выходит с 1917 по 1990й по причинам, не зависящим от редакции. В этом предуведомлении был глубокий смысл. Была апелляция к какому-то мифическому времени. Был заявлен 1909 год, хотя тогда было модно ссылаться на 1913 год, год до Первой мировой войны, как на некое золотое время (и во многом это было действительно так) для русского капитализма. Газета не выходила с 1917 по 1990 год, и поэтому эти годы мы заключаем в квадратные скобки, изымаем их из нашего опыта. Потому что не имели к нему отношения.

«Коммерсантъ» начинает выстраивать очень красивую историю про то, какой должна быть нормальная жизнь. Слово «нормальная» становится главенствующим, потому что идеология отметается. Любая идеология не нужна. Еще не очень понятно, что нужно, но уже понятно, что не нужно. Не нужна публицистика, не нужен пафос, не нужна позиция, не нужна правда. То есть все то, что нужно произносить с тремя восклицательными знаками. Всего этого не нужно, в том числе про нравственность, про высокие идеалы.

Что же нужно? Нужна настоящая деловая газета, которая будет давать только сухие факты. В которой не будет пафоса. «Коммерсантъ» первым вводит стебную интонацию, как некую реакцию на патетизм своих отцов. По заголовкам, собственно, газету и узнают. Был, например, заголовок: «Моссовет велел мясу дешеветь. Мясо не хочет». О чем это? Есть некий Моссовет, есть какие-то коммунисты, которые думают, что они чего-то там решают, и вот они решили, что мясу положено дешеветь. Это один мир. А есть второй мир, в котором есть кооперативы, в котором есть «Коммерсантъ», новая зарождающаяся буржуазия. И вот мясо не желает подчиняться приказам. То есть это два разделенных между собой мира.

А что есть во втором мире, что, собственно, «Коммерсантъ» говорит? Есть спокойная интонация, есть наш замечательный колумнист Максим Соколов, который изъясняется слогом несколько витиеватым, но таким доброжелательным, словно это позиция человека, который заснул в 1909 году, а в 1990м проснулся. Это такой русский интеллектуал, который вообще не очень понимает, что тут за это время произошло. И пытается своим слогом описать новую для него странную реальность. Отчего, конечно, возникали и юмор, и ирония. Но в этом и была игра, что мы описываем жизнь такой, какой, нам кажется, она должна быть. И мы не просто ее описываем, мы ее организуем. В этом парадокс ситуации: отвергая все, что делали их отцы, в сущности, они повторяли тот же самый опыт. Потому что их газета становится абсолютным организатором коллективного сознания.

В жизни, которую описывает и структурирует «Коммерсантъ», есть встречи, презентации, есть продажи, есть лизинг и клиринг. Еще никто таких слов не знает! Какой лизинг, какой клиринг? Вспомните, что происходит в стране в 1991 году. Даже в момент либерализации цен и либерализации торговли в 1992 году. Россия находится на грани голода и гражданской войны, как мы узнаем очень скоро, в 1993м, до какой степени она на этой грани. Потому что, конечно, то, что начнется в октябре 1993 года, будет двумя неделями гражданского противостояния, гражданской войны.

Но «Коммерсантъ» этого не описывает. Он описывает совершенно другую, прекрасную жизнь, какой она должна быть. Это история про русский капитализм. И, конечно, главное место отводится самому коммерсанту, которому нужно читать газету утром за завтраком, поедая яичницу с беконом или горячие круассаны с джемом под ароматный кофе. Они там чего-то решают, спорят, какие-то Верховный Совет, правительство, а мы тут делом занимаемся.

Я не хотел бы, чтобы это выглядело обличением, потому что описываю в данном случае, а не обвиняю. В этом, конечно, была огромная позитивная роль в том смысле, что устанавливался приоритет частного и деятельного над государственным. В этом заключался тренд 90х годов и его отличие от того, что начинается с 2000х. Тренд 2000х — это подавление частной инициативы государством.

Единственная проблема, как я сказал, со всем этим способом описания реальности заключается только в одном: этой реальности нет. Потому что жизнь на улице совсем другая. Какая? Я думаю, многие помнят и знают. Жизнь довольно бедная. Никаких, конечно, банков постоянных нет. Никакого государства нет. Все на белую нитку сшито и так далее.

Что еще очень важно понять? Что отвергает «Коммерсантъ» и что он утверждает? Он берет на себя ответственность и роль устроителя русского капитализма. Что отменяется и что не входит в этот капитализм? Здесь нет места понятию честности, сюда не входят правила, конкуренция, доверие, нравственность. Эти понятия устранены как устаревшие. Устранены слова, поскольку они идеологически окрашены и дискредитированы.

Сама газета «Коммерсантъ», которая утверждает этот образ буржуазности, возникает совсем не так, как положено возникать настоящей капиталистической газете. Она возникает из кооператива. Кооператив называется «Факт».

Его основал Владимир Яковлев вместе с Глебом Павловским. Начинают с того, что распространяют информацию о кооперативах. Информацию добыть в Советском Союзе тяжело. Они на этом начинают делать какието деньги и очень быстро понимают, что особо много заработать не получается. Пробуют продавать пакеты документов для регистрации кооперативов. Потом приходят к совсем простым вещам, которыми тогда занимаются все, — к продаже компьютеров. Собственно, основные первые деньги делаются на продаже компьютеров.

Дальше возникает идея создания газеты и информагентства, которое будет называться «Постфактум». Для этого нужны большие подъемные деньги и нужна совсем другая техника. Это 1990 год. Советский Союз находится под эмбарго США, который запрещает распространение любой компьютерной техники в Советский Союз, потому что он является врагом в холодной войне. То есть холодная война закончилась, но постановление правительства осталось. Поэтому просто так купить компьютер нельзя, это надо пробивать. А Москва в этот момент просто наводнена западными бизнесменами, капиталистами, среди которых много американцев. Они понимают, что все тут рушится, что вотвот откроется какой-то гигантский рынок, просто второй Китай и что тут нужно немедленно что-то делать, просто присутствовать. Многие из них привыкли иметь дело с советскими организациями, Внешторгом. Но вдруг почемуто их партнеры начинают опаздывать на встречи, не приходить, вообще заняты совершенно другим. Они заняты своей приватизацией. И эти бизнесмены, приезжая в Советский Союз, не понимая, с кем здесь теперь нужно встречаться, как и о чем договариваться, видят перед собой возникающих сотрудников кооператива «Факт», в том числе Владимира Яковлева, которые говорят: «Вот мы и есть те, с кем надо договариваться теперь. Мы и есть посредники». И начинают играть посредническую роль между западными американскими деньгами и советскими производителями или покупателями чего бы то ни было.

Дальше начинается еще более интригующая история про то, как американский бизнесмен по имени Томас Битнер, крупный торговец зерном и не только, знакомится с Владимиром Яковлевым, узнает о его решении создать информационную империю, дает на это по тем временам просто гигантские деньги, кажется, полмиллиона долларов. В обмен на это, как ни странно это сейчас звучит, «Коммерсантъ» будет переводиться на английский язык, и все права на его распространение будут у этого бизнесмена.

Кончается это все очень быстро, так же как большинство такого рода сделок тогда в России. Деньги «Коммерсантъ» получает, закупает компьютеры, а кооператив «Факт» переименовывается в акционерное общество «Факт» и американский бизнесмен остается ни с чем. А потом по второму кругу этот же продукт продают французской компании, занимают деньги у крупного отечественного деятеля Александра Смоленского, который начинал с того, что подпольно печатал Библию и получил за это срок в советское время…

Я к чему это все рассказываю? Все это не кажется тогда ни постыдным, ни неправильным. Просто так это работало. Никаких правил не было и не должно быть. Каждый делал то, что ему позволяла хватка, быстрота реакции. Кто ухватил, тот и прав.

На этом контрасте между словом и делом и на этих принципах основывается капитализм в России, и это один из самых драматичных сюжетов современной русской истории…

Я не говорю об институтах, таких как независимый суд. Потому что независимый суд создать в одночасье нельзя. Нельзя подписать указ, что в России будет независимый суд, потому что его не будет посредством этого указа. Нельзя этого постановить. Можно только сделать так, что общество и его элита примет такой суд как абсолютную необходимость. То есть только через восприятие того, что это должно быть… Что такое институт? Институт это же не здание построить! Университет — это не здание, а люди, которые его наполняют. Точно так же и институт — это не указ, это восприятие. Правила не устанавливаются не потому, что кто-то вовремя не подписал указ, а потому что нет внутреннего ощущения, что без этих правил невозможен капитализм вообще, именно поэтому не возникают институты. А не потому, что кто-то кому-то взятку принес.

Так вот, правила как условия существования капитализма в России начинаются с идеологем, со слова, с установок. Идеология, которую отметают, конечно же, играет огромную роль. Вдруг выясняется, что без идеологии и без ограничений ничего сделать нельзя. Потому что когда нет идеологии и внутренних, нравственных прежде всего, ограничений, если отметаются понятия, а не только слова, то тогда, в сущности, можно все, и тогда происходит то, что мы и наблюдаем в последнее время в России. А именно соединение отсутствия этих правил, установок и институтов с абсолютной властью денег. Деньги возводятся теперь в абсолютную категорию, становятся главной и единственной идеологией.

То, что мы имеем, не является результатом какой-то контрреволюции, которая случилась в России непонятно когда. А является закономерным (слово, которое очень любит «Коммерсантъ») состоянием транзита на определенном его этапе. «Коммерсантъ» вообще был очень оптимистичной газетой вначале и утверждал, что мир прекрасен, потому что он закономерен. В этом плане вообще печатное слово и смыслы имеют огромное значение. Отметая слова, смыслы, мы сметаем, конечно, огромные ограничения.

Так вот, мне кажется, что важнейший поворот последнего времени заключается именно в том, что постепенно приходит понимание того, что без этих ограничений, без возникновения какой-то новой идеологии невозможно ничего построить и куда-то двигаться. Что все упирается не в конкретных политиков и даже не в наличие или отсутствие формальных институтов (в Советском Союзе тоже была конституция), а в самоограничения и в то, что присутствует внутри нас или не присутствует. И это «внутри» должно, конечно, соответствовать личным интересам. Потому что когда ты понимаешь, что без этого ни тебе лично нормально не будет, ни детям твоим нормально не будет здесь, ни имущество свое ты здесь не сохранишь… Потому что никакая полиция не сможет сохранить твою частную собственность, если нет консенсуса в обществе, что она неприкасаемая. Вот без всего этого, без выработки идеологической этих постулатов, мне кажется, ничего сделать нельзя. И понимание этого приходит сейчас. Это поздно, но лучше поздно, чем никогда.

Огюст Эрбен. Наполеон. 1949