Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Политическая культура

Точка зрения

Государство и общество

СМИ и общество

Реформация и общество

История учит

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 3-4 (63) 2013

О смысле истории*

Юрий Сенокосов, директор издательской программы Школы

Поскольку с книгой «История учит», изданной к 20летию Школы, вы уже познакомились или даже ее прочитали, она вывешена на школьном сайте, я решил расширить рамки темы и поговорить о смысле истории.

Ведь если история чему-то учит, значит, она не бессмысленна. Так же, кстати, как и человеческая жизнь, когда встает вопрос о том, что мог бы в этом случае означать глагол «сбыться, состояться»? Я воспроизвожу слова, часто встречающиеся в курсах философских лекций Мераба Мамардашвили (1930–1990). «Человек — это всегда лишь попытка стать человеком». «Надо превосходить себя, чтобы быть собой в следующий момент времени». «Важнейшим фактором жизни является понятая смерть». «Без символа смерти, без того, чтобы жить в тени этого символа, — ничего нельзя понять, ничего нельзя в действительности испытать». Почему? Потому что в нашей душевной жизни, говорил он, всегда присутствуют некие мертвые отходы, когда мы механически повторяем уже существующие в языке «чужие» мысли, не оставляющие места для проявления живой мысли или поступка. Сказанное едва ли не основной мотив и нерв всей философии Мамардашвили, связанный с его настойчивым поиском, как он выражался, «гражданства неизвестной родины».

Так что же такое жизнь? У Льва Толстого есть повесть «Смерть Ивана Ильича» — самый выразительный в мировой литературе «рассказнекролог о философски запущенной, казенной и имитированной жизни»**. Приведу из этой повести две цитаты.

«Иван Ильич умер сорока пяти лет, членом Судебной палаты… после того как закончил курс правоведения и прослужил пять лет судебным следователем, но уже тогда был тем, чем он был впоследствии всю свою жизнь: человеком способным, веселодобродушным и общительным, но строго исполняющим то, что считал своим долгом; долгом же он своим считал все то, что считалось таковым наивысше поставленными людьми. Он не был заискивающим ни мальчиком, ни потом взрослым человеком, но у него с самых молодых лет было то, что он, как муха к свету, тянулся к наивысше поставленным в свете людям, усваивал себе их приемы, их взгляды на жизнь и с ними устанавливал дружеские отношения. Все увлечения детства и молодости прошли для него, не оставив больших следов; он отдавался и чувственности, и тщеславию, и — под конец, в высших классах — либеральности, но все в известных пределах, которые верно указывало ему его чувство».

И дальше. «Были в молодости совершены им поступки, которые прежде представлялись ему большими гадостями и внушали отвращение к самому себе в то время, как он совершал их; но впоследствии, увидав, что поступки эти были совершаемы и высоко стоящими людьми и не считались ими дурными, он не то что признал их хорошими, но совершенно забыл их и нисколько не огорчался воспоминаниями о них». То есть «не огорчался» до тех пор, пока не заболел, очевидно, раком (судя по признакам, которые описывает Толстой), испытывая ужасные мучения. Тогда он стал думать «об одном и том же: за что весь этот ужас. Но сколько ни думал, не нашел ответа. Когда ему приходила, а она приходила ему часто, мысль о том, что все это происходит оттого, что он жил не так, он тотчас вспоминал всю правильность своей жизни и отгонял эту странную мысль».

И после этого Толстой формулирует известную фразу, ставшую афоризмом: «Если бессмысленна жизнь, то бессмысленна и смерть».

Почему бессмысленна? Потому что ужаснее физических страданий были нравственные страдания Ивана Ильича, и в этом состояло главное его мучение. «Ему пришло в голову, что те его чуть заметные поползновения борьбы против того, что наивысше поставленными людьми считалось хорошим… они-то и могли быть настоящие, а остальное все могло быть не то. И его служба, и его устройство жизни, и его семья, и эти интересы общества и службы — все могло быть не то».

Добавлю к сказанному, что Толстой написал повесть в 1886 году, а ее замысел относится к 1881му, когда умер прокурор Тульской губернии Иван Ильич Мечников, родной брат известного физиолога, будущего лауреата Нобелевской премии Ильи Ильича Мечникова. То есть уже после отмены крепостного права и проведенной судебной реформы, когда, как подчеркивает Толстой, «стране нужны были новые люди» и Иван Ильич только начинал свой жизненный путь (он родился в 1845 году).

А теперь о смысле истории. Но прежде небольшое отступление, поскольку история, как и человеческая жизнь, не сводится только к истории государства и государственных институтов. Есть еще общество, и государственные служащие тоже члены общества. И когда я употребляю словосочетания «смысл жизни» и «смысл истории», то уверен, что интуитивно все мы, в том числе и присутствующие на этом семинаре, считаем, что нас что-то объединяет.

Что объединяет? Культура страны и русский язык, который для большинства из нас родной, и мы понимаем, о чем идет речь, когда говорим и слышим слово «смысл», не обращая внимания на то, что оно состоит из приставки «с» и слова «мысль». То есть сам наш язык подсказывает, что смысл — это мысль о том (подставьте сюда — о свободе, истории, добре, любви), что предполагает понимание того, о чем она. То есть в чем смысл свободы, истории и т.д. Поэтому выражусь так: что это все же особое понятие.

Почему особое? Потому что, чтобы начать мыслить, а не просто говорить, надо проснуться. Не в прямом значении этого слова, а в переносном, как об этом сказано в Евангелии: «Бодрствуйте, пока свет с вами». То есть не внешний, а внутренний — свет мысли, который, кстати, не зависит от нашего хотенья. Потому что мало ли чего можно хотеть. Хотеть мыслить — еще не мысль. И к тому же — откуда она, когда озаряет человека? Ведь не из мозга? Мозг же не компьютер, устройство которого известно и понятно тем, кто его придумал. А как и почему «работает» человеческий мозг, остается непонятным. Хотя тоже известно, что на вопрос «как» ответили еще античные философы, когда придумали грамматику, логику и риторику. А что касается причин, то есть ответа на вопрос «почему», то они могут быть самыми разными. Начиная от страха смерти, как у Ивана Ильича в повести Толстого, и поиска бессмертия до несогласия, например, Коперника, который жил в XV веке, с теорией Птолемея о движении планет вокруг неподвижной Земли, в результате которого появилась новая теория. Не говоря уже о сотнях новых теорий, появившихся позже — по мере развития научного познания не только природы, но и общества.

А с другой стороны, и я хочу это подчеркнуть, многих людей, в какую бы эпоху они не жили, обычно устраивает то, как они живут, и бодрствовать они не собираются.

Поэтому на вопрос — я возвращаюсь к смыслу истории — учит ли она, я бы ответил так: учит, если мы начинаем думать после того, как вспыхнул свет мысли, и ее надо еще как-то сохранить, удержать. Ибо историческим является извлеченный, сохраняемый опыт, а иначе все будет повторяться. Следовательно, чтобы избежать повторения, нужен был, как говорят сегодня, общественный запрос на философию истории. И в эпоху Просвещения она появилась. Напомню, что этот термин ввел в культурный оборот Вольтер, издав в 60е годы XVIII века книгу под заглавием «Философия истории».

О том, что думали и как относились к смыслу жизни и истории до этого — в эпоху античности и в Средние века, я говорить не стану. Скажу лишь, что названное отношение включало не только надежду и веру на помощь Бога, но и веру в разного рода мистические силы и явления, таинственные связи между ритуалами и запретами и т.д. А начиная с XVIII века начал складываться подход, в рамках которого история стала восприниматься как движение по ступеням прогресса.

В частности, французский философ Кондорсе полагал, что прогресс общества состоит в движении к истине и счастью. Но свой вклад в развитие этой идеи внесли не только французы, но и Гердер, Кант, Гегель, Маркс, который критерием прогресса, как известно, считал рост производительных сил общества, а смысл истории видел в смене общественноэкономических формаций и победе пролетариата над буржуазией. Однако все эти представления о прогрессе рухнули в XX веке в результате двух мировых войн. Но это не значит, что люди перестали после этого думать о том, как жить дальше.

Назову в качестве примера двух авторов: Карла Поппера и Карла Ясперса. В своей книге «Нищета историцизма», изданной в 1956 году, критикуя марксистский подход к истолкованию исторического процесса и называя социальную философию Маркса «историцизмом», Поппер писал: «Вера в историческую необходимость является явным предрассудком, невозможно предсказать ход человеческой истории… научными методами». И для подтверждения своей позиции приводил следующие аргументы.

Первый: ход человеческой истории в значительной степени зависит от роста человеческого знания. Второй: при этом невозможно предсказать, каким будет рост научного знания. Третий аргумент: следовательно, мы не можем предсказать и ход человеческой истории. И последний аргумент: это значит, что мы должны отвергнуть возможность теоретической истории. Так как любая научная теория для доказательства своей истинности обязательно предполагает проведение эксперимента, а с человеческим обществом экспериментировать нельзя. Это опасно.

Да, прогресс — это движение к какой-то определенной цели, но цели существуют для человека, а не для истории, заключает Поппер. «Прогрессировать» может человек, развивая демократические институты, от которых зависит его свобода.

И Карл Ясперс в своей книге «Истоки истории и ее цель», вышедшей несколькими годами раньше, тоже приходит фактически к такому же выводу, считая, что в истоках европейской истории с «осевого времени» (это его термин) лежат два начала: античное наследие и христианская религия. А ее смысл видел в реализации свободы, которая проявляется в развитии духовных и интеллектуальных сил человека.

Таким образом, как Карл Поппер, так и Карл Ясперс смысл истории связывали с целью и смыслом существования человека. Или, другими словами, с возвышением человека над самим собой. А историю человечества рассматривали, как попытку стать человеческим.

И теперь коротко о смысле российской истории.

Все вы наверняка слышали о Филофее, игумене Псковского монастыря, и его идее «Москва — Третий Рим». Об этом он писал в одном из своих посланий Московскому великому князю Василию III. Приведу из него известный отрывок: «Все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, и это — российское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит (обратите внимание на это слово «стоит»), а четвертому не бывать».

Почему стоит? Потому что «российское царство», писал Филофей, это «остров» среди потопа неверия и отпадения мира от Бога. Но благодаря чему стоит и как?

Довольно скоро это стало известно. Я имею в виду начавшиеся при Иване Грозном массовые репрессии и казни, которые он оправдывал, ссылаясь в своей переписке с Курбским на послание Филофея и заложив тем самым основы российской государственности.

А затем, спустя два столетия, создав империю, Петр I, как известно, так пустил корабль государственности по пути прогресса, что его условием стало колоссальное расширение крепостничества. Согласно формуле: люди должны быть инициативны и изобретательны, но при этом абсолютно послушны. Так каким же образом можно было сочетать то и другое, покорность и инициативу в условиях сохранявшегося государственнобюрократического контроля? Отвечая на этот вопрос, процитирую А.С. Пушкина — из его «Заметок по русской истории XVIII века», написанных в августе 1822 года в Кишиневе. «Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более чем Наполеон. […] все состояния, окованные без разбора, были равны перед его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось». И страницей ниже: «Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же наша политическая свобода неразлучна с освобождением крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с просвещенными народами Европы».

Однако пушкинское «желание лучшего» и надежды декабристов (его друзей) на «твердое мирное единодушие», способное поставить Россию в один ряд с просвещенными народами Европы, не оправдались. Выступление декабристов было разгромлено.

И через год — по распоряжению Николая I, имевшего для Пушкина характер политического экзамена, поэт пишет известную записку «О народном воспитании», которую царь прочитал, и на основании его устного отзыва Бенкендорф отправил Пушкину письмо, где было сказано: «Принятое вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному».

Не вдаваясь в анализ содержания пушкинской записки, отмечу: под «народным воспитанием» Пушкин, разумеется, имел в виду не просвещение умов с помощью бесполезных знаний, а воспитание историей, полагая, что отсутствие именно такого воспитания рождает своеволие мысли, порчу нравов и в конце концов распад общества. То есть, иными словами, отсутствие «деятельных умов», готовых и способных реализовать свое призвание, проходя жизненный путь и извлекая опыт. Ибо историческим и, следовательно, человеческим является, как я уже сказал, только извлеченный опыт и его удержание, только благодаря ему можно постепенно преодолеть дурное повторение одного и того же в нашей стране.

А теперь вернусь снова к термину «смысл». Думаю, после того что было сказано, понятно, что проблема мышления заключается не в том, чтобы искать смысл истории и конструировать разные этапы для доказательства якобы существующего в истории прогресса, а в том, как нам смочь помыслить то, о чем мы мыслим. Не в привычном обыденном значении, когда мы что-то видим, слышим, осязаем благодаря органам восприятия, а в философском. Поскольку это ведь мы видим, слышим, воспринимаем и то, что воспринимаем, выражаем словами. И значит, мыслим, думаем.

А как думаем? — учитывая, что человек конечное существо и не может не думать о бесконечности, которая ему непонятна. С этого и начинается философия, когда древние греки стали думать о непонятном и, как я уже сказал, придумали грамматику и логику. А затем, с появлением христианской религии, теологи, пользуясь навыками античного философствования, показали, что человеческая жизнь отнюдь не бессмысленна.

Так что не случайно, когда большевики в России решили, что все это бред и фантазии — метафизика, религия, Бог, произошла трагедия. И чтобы понять и извлечь смысл из этой продолжающейся трагедии, разумеется, надо учиться мыслить. Что я имею в виду? То, о чем говорится в одном из писем в книге «История учит»: философия занимается выяснением возможностей и предельных оснований познания и этим отличается от науки.

Означает ли это, что есть нечто непознаваемое. Разумеется, это Бог, свобода и бессмертие, как говорил Кант. Поэтому не стоит задавать познавательные вопросы относительно, как говорят философы, трансцендентного, которое является предметом веры, а относительно того, что является реальным, а именно «я мыслю» и «как мыслю», задавать их можно. Потому что философское познание разворачивается на уровне рефлексии, но не в смысле отражения в нашей голове окружающей действительности, которая может отражаться поразному и вызывать разные психические состояния. А в том смысле, что само состояние, когда вспыхивает мысль, помыслить заранее, как бы мы этого ни хотели, невозможно.

Поясню это. Но на примере не той мысли, о которой страшно подумать, когда она приходит в голову. Этим занимается обычно психология.

Допустим, один человек стремится поверить в Бога, другой почему-то занимается решением квадратуры круга, а третий мечтает о коммунизме. То есть каждый, как говорят обычно по такому поводу, думает о своем. Но важен ведь результат, а не то, что думается. Способен ли человек додумать свою мысль до конца, когда она становится осмысленной и достигнутый результат положительным, то есть реальным смыслом?

Философия, как я сказал, занимается выяснением возможностей и предельных оснований познания. Поэтому отвечу на поставленный вопрос, опять же сославшись на древних греков, поскольку они впервые, придумывая логические парадоксы и создав соответствующий язык, пытались понять и рассказать о том состоянии, когда человек мыслит. А потом много позже, в Новое время, философы стали называть это трансцендированием. Человек трансцендирует себя — здесь и возникла проблема. Ибо если есть трансцендирование, то должно ведь быть трансцендентное — где-то вне человека существующее что-то — в виде некой идеальной сущности. Когда трансцендирование означает, что, находясь в подобном состоянии, человек как бы выходит из себя. А как можно выйти из себя?

Следовательно, нельзя описать трансцендирование со стороны, но, как оказалось, можно задать его сознание, которое Кант вслед за Декартом называл трансцендентальным в отличие от эмпирического. И это сознание как раз и является тем материалом, из которого строятся философом истинные понятия о вещах и событиях внешнего мира. Анализ сознания и есть философствование.

То есть философствование включает в себя одновременно определение человека — в том случае, когда человек задается вопросом о смысле своей жизни и поведения, а иначе — это будет лишь имитация человеческой жизни. И если вы с этим согласны, давайте учиться думать, чтобы стать гражданами современной страны, когда важно не подменять жизнь имитацией жизни, верховенство права диктатурой закона, отличать ложь от правды и справедливость от государственной опеки.

Альберто Меньелли. Точное предназначение. 1950