Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Политическая культура

Точка зрения

Государство и общество

СМИ и общество

Реформация и общество

История учит

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 3-4 (63) 2013

Путь к Пангее: международная политика в эпоху «глобализационной конвергенции»

Петр Свитальский

Петр А. Свитальский. Путь к Пангее: международная политика в эпоху «глобализационной конвергенции». Перевод с польск. яз. (Piotr A. Świtalski. Droga do Pangei: polityka międzynarodowa szasu «globalizacyjnej konwergencji». Wydwnictwo Adam Marszałek, 2011). — М.: Московская школа гражданского просвещения, 2013. — 200 с.

Автор, профессиональный дипломат, международный политик высокого ранга, подвергает в этой книге критическому анализу ключевые особенности мирового порядка после окончания холодной войны. Главная констатация — международное сообщество становится все менее управляемым, а геополитический тип мышления и действий — все более неэффективным. Растущая мощь Востока, цивилизационные, социальноэкономические и политические проблемы Запада, «индивидуализация» мира, усиление влияния эмоций, национальных кодов, ментальных ориентаций общества требуют от элит радикального переосмысления логики управления мировыми процессами. Особенно острой автор считает задачу реинтерпретации роли Европы в мировых событиях. Простых решений не будет, констатирует автор. Ясно одно: соединить фрагменты пазла многополярного мира в гармоничную картину символического континента «Новая Пангея» способен нарастающий процесс «новой глобализационной конвергенции».

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ КОШМАРЫ ЕВРОПЫ

Осью мировой геополитики — не только в ее классической маккиндеровской трактовке — до сих пор в основном была Европа, потому что и вся мировая политика сосредоточивалась на Европе. Как расцвет Европы, так и ее возможный упадок обосновывали геополитикой.

Существует множество теорий, объясняющих причины цивилизационного успеха Европы. Самая геополитичная из них принадлежит перу американского историка Пола Кеннеди, который считает, что причиной «европейского чуда» была политическая раздробленность Европы на пороге Нового времени (более того, даже во времена Римской империи Европа не была чем-то вполне единым). У этой раздробленности Европы были свои источники в географических условиях — в отсутствии широких равнин, в густой сети рек, в множестве горных цепей, изолированных долин и затрудняющих сообщение густых лесных массивов. В Европе, как мало на какойлибо другой территории, распространение политического контроля было трудным и дорогостоящим занятием. Разнообразный рельеф не способствовал централизации власти, что позволило сохранить национальнокультурное многообразие. Многообразие же климатических зон, в свою очередь, способствовало диверсификации экономики, которая требовала развития транспортной сети, торгового обмена и стала источником благосостояния.

Политическая раздробленность, в свою очередь, вела к соперничеству, которое порождало конфликты. Вооруженные конфликты давали толчок гонке вооружений, то есть финансовоорганизационнотехнологическому прогрессу, так как быстро стало очевидным, что способность концентрировать качественные ресурсы — ключ к победе. Короче говоря: ключом к цивилизационному успеху Европы были войны, а западная цивилизация — это цивилизация войны.

Сегодня термин «цивилизация войны» смело можно назвать оксюмороном. Европейская интеграция опирается на убеждение, что цивилизационное развитие должно быть устремлено к отказу от войны и насилия как способа решения споров. «Постмодернистская», мирно решающая споры Европа, таким образом, является отрицанием своих собственных корней, если согласиться с тем, как их представил Кеннеди.

Поэтому европейская «цивилизация войны» в логическом развитии пришла к этапу, когда прогресс и благосостояние уничтожаются войнами, а последствия конфликта оказываются плачевными даже для победителей. Первая мировая война перебила хребет победительнице — Франции. Вторая — вырыла могилу Британской империи, отбросила Европу в плане ее влияния на многие годы назад, отдала ее в руки двух внешних по отношению к ней держав — Америки и России.

Европа рассталась с войнами, и сегодня она считается чем-то вроде символа пацифистской ментальности (будто она родом с Венеры, а Америка — с Марса).

Малоконструктивная теория, выводящая «европейское чудо» из конфликтов и войн, тем не менее может настойчиво искать подтверждение в современном уровне европейского влияния на мир. Отказавшись от традиции войн, Европа отошла на задний план мировой политики. Ее влияние год от года слабеет. Не сдержала этот процесс и концепция «мягкой силы». Не принесла удовлетворения и идея Европы как образца постмодернизма. Европе все труднее бороться за право голоса в мире. Трудность проистекает, разумеется, из того, что она редко обращается к миру с общеевропейских позиций. Но даже если это всетаки общий голос, звучит он порой так невнятно, что ничего удивительного, что его не слышат. Кроме того, в мире растет убежденность, что в мировых организациях слишком много европейских представителей. Так, например, реформа МВФ состояла прежде всего в сокращении европейского представительства в процессе принятия решений. И здесь следует обратить особое внимание на позицию Америки. С одной стороны, она призывает Европу активнее участвовать в мировых процессах, особенно когда речь идет о военных акциях, с другой стороны, американцы выступают в защиту пожеланий стран Юга о сокращении занимаемых ныне европейскими странами мест в международных организациях, влияющих на принятие решений. Во время дискуссии о реформе СБ ООН в 2004–2005 годах американцы изо всех сил поддерживали притязания Японии на место постоянного представителя в Совете (сегодня президент Обама с таким же энтузиазмом поддерживает Индию), но уклонились от прямой поддержки кандидатуры Германии.

Мерой истинности теории является ее пригодность для прогнозирования будущего, но представленный П. Кеннеди анализ краха империй, в котором за два года до распада СССР не просматривалось признаков приближающегося конца советской империи, несомненно, ослабляет и его тезисы о прошлом. Слаба та теория, которая при попытке объяснить прошлое совершенно неспособна предсказать будущее. Во всяком случае вывод автора о том, что геополитика через войны вывела Европу на передовые позиции, не вполне убедителен.

В привлечении геополитики для объяснения тайн развития цивилизации Кеннеди не одинок. По его стопам пошел, в частности, историк из Стэнфорда Йен Моррис. Он исходит из того, что цивилизационное господство Запада не было исторически предопределено и что дано оно не навсегда. Судьбы мира, считает он, детерминированы географией и представляют равнодействующую индивидуальных усилий простых людей, которые должны как-то противостоять климатическим изменениям, голоду, миграции, болезням и крушению государств (пять всадников Апокалипсиса, определяющих участь человечества). Но без давления нет и перемен. Изменения, в свою очередь, являются результатом деятельности «ленивых, жадных, испуганных людей, которые ищут более легкие, более доходные и безопасные способы жизни. При этом люди редко до конца понимают, что они на самом деле делают» (аксиома Морриса). Поэтому Моррис исповедует принцип, что судьбу предопределяют «географические карты, а не люди» (maps, not chaps), поскольку речь идет не столько о людях, сколько о ментальности общества, хоть и избегает объяснять европейский успех фактором войн. Однако интересно, что, предсказывая будущее, он предрекает конец геополитическим переделам. В перспективе ближайших ста лет прогресс в информатике и биоинженерии приведет к такому радикальному изменению человеческой цивилизации, что цивилизационногеографические деления, особенно деление на Восток и Запад, станут постыдным анахронизмом.

Поэтому если геополитика в состоянии разобраться с прошлым Европы, то с объяснением будущего у нее проблемы.

Тем не менее геополитическая вивисекция Европы возвращается при каждом более или менее серьезном кризисе. Греческий бюджетный коллапс 2010 года вызвал многочисленные спекуляции, что, дескать, дело в чем-то большем, чем легкомысленная финансовая политика. Это была понятная реакция. Людям присуща склонность к необоснованно расширительному поиску причин кризисов.

Поэтому греческий кризис должен дать понять, что в Евросоюзе существует глубокая геополитическая трещина. Кризис доказывает, считает Роберт Каплан, что даже столь амбициозный по своему объединительному потенциалу проект, как Европейский союз, не в состоянии упразднить географию как силу судьбы.

К Греции добавили Португалию, Италию и Испанию в качестве стран «особого внимания» (так называемая группа PIGS*) и попытались создать миф средиземноморского синдрома, подпитываемого историческигеополитической обусловленностью. Европа в этой трактовке делится на предприимчивый, предусмотрительный и благоразумный Север и этатистский и автократический Юг. Деление Европы на Север и Юг имеет трехсотлетнюю традицию. На Севере, мол, живут упорные, трудолюбивые и лишенные идеализма люди. На Юге — легкомысленные и счастливые, проявляющие больше интереса к приятному досугу, чем к труду. А причиной всему климат. Но, как замечает Дэвид Лэндис, «такие стереотипы содержат зерно правды и горы умственной лени».

Трудно найти более яркое доказательство инертности геополитического мышления, чем попытка углядеть в финансовобюджетных трудностях отражение географического положения, особенностей ландшафта, плодородия почвы, наличия выхода к морю. И это в эпоху, когда темпы экономического развития некоторых государств потеряли связь с геополитической детерминантой. В основе деления Европы на Север и Юг находится геополитическая регионализация (средиземноморский макрорегион), хотя исторически это деление никогда существенным образом не проявляло себя в политических отношениях на континенте.

Если в политическом отношении Европа и была разделена, то разлом проходил (еще с римских времен) скорее по линии Восток– Запад. Вгреческом финансовом кризисе этот раздел был снова воскрешен: кризис заставил Грецию осознать неизбежность культурного и цивилизационного возвращения к балканскому Востоку, из которого после Второй мировой войны ей удалось вырваться, счастливо избежав советского коммунистического господства.

Историкогеографическая гипотеза должна проявляться также в прогрессирующей диверсификации развития бывшей Восточной Европы вдоль линии разделения между прусскогабсбургскими влияниями, с одной стороны, и оттомансковизантийским наследием — с другой. А поскольку самой важной скрепой Европы является транспортный путь по Рейну и Дунаю, самая большая ответственность за сплочение Европы ложится на Германию. Таким образом, геополитику впрягли в сознание Берлина, чтобы он спасал греческие финансы. Логику и точность европейских геополитических разделов несколько портит тот факт, что финансовый кризис накрыл также «северную» и одновременно «западную» Венгрию и что еще более трудную ситуацию переживала в 2010 году «северная» Ирландия. Примеры можно множить.

* * *

Считается, что старую европейскую геополитику похоронил Евросоюз. Первоначальным импульсом к европейской интеграции стало упорное желание предотвратить конфликты в Европе. Интеграция строилась на основе счастливой логики, невзирая на религиозные, культурные, языковые и исторические различия (или же вопреки им). А преодоленный 1 мая 2004 года Евросоюзом рубеж* стал еще одним гвоздем, забитым в крышку гроба европейской геополитики. Разумеется, мы можем рассуждать, приобрел ли этот процесс необратимый характер. Каждый кризис, а нынешний в особенности, заставляет с большой осторожностью относиться к необратимости. Кризис пробуждает национальный эгоизм, а там, где появляется национальный эгоизм, там есть место для геополитического мышления. Европа не исключение в этом отношении. Нечто абсолютно невообразимое — крах евро и развал Евросоюза как его логическое следствие — стало вполне мыслимым.

Казалось, что глобализация исключила возможность черного для Европы сценария. Однако по мере ее развития движущая сила европейской интеграции вышла за границы Европы. Главным фактором стимулирования прогресса европейской интеграции стали глобализационные вызовы — от потепления климата и миграции до терроризма. Однако в основе глобализации лежит парадокс: чем более интернационализирует она экономическую политику и снижает степень суверенности, тем сильнее становится давление общества, направленное на создание национальных гарантий от неконтролируемого распространения проблем в лишенном границ глобализированном мире. Чем глубже кризис, тем сильнее это давление. Вряд ли найдется такое правительство, которое в преддверии выборов не уступит общественному давлению. Но используя национальную риторику, любой солидный политик (во всяком случае их большинство) понимает, во что обойдется европейским странам ренационализация политики. Так что Европа всегда возьмет верх, что, впрочем, не значит, что в ходе интеграции какойнибудь участник не отпадет от процесса или что сам процесс слегка не замедлится. Так или иначе, в Европе стало невозможным возвращение к геополитическим механизмам руководства и влияния.

Географическая карта, а не люди, твердят сторонники геополитики. Но не везде и не всегда. И тут стоит привести пример шведов, чтобы проследить зависимость национальной ментальности от внешних, в том числе географических, условий. Шведы оказываются прекрасным примером силы национального характера, которая делает влияние политики и государственного устройства вторичным и незначительным. Было проведено сравнение уровня жизни шведов, живущих на родине, с уровнем жизни шведов в Соединенных Штатах на протяжении ста лет. И оказалось, что только 6,7% американцев шведского происхождения живут бедно. Доля шведовбедняков, живущих у себя на родине, подсчитанная по той же методике, составила те же 6,7%. Несмотря на то что две обследованные группы жили в совершенно различных условиях — географических, исторических, политических, экономических, способность к созиданию благополучия — устойчивая, закодированная в национальном характере черта. Аналогичные наблюдения относятся к состоянию здоровья и долголетию. Шестьдесят лет назад шведы жили на 2,6 года дольше американцев. Сегодня, несмотря на разную социальную политику в двух государствах, в том числе и в корне различающиеся системы здравоохранения, шведы живут на… 2,7 года дольше, чем американцы.

На этих наблюдениях основывается вывод: политический выбор имеет второстепенное значение, а решающую роль играют национальная идентичность, культурные особенности, характер семейных и других социальных связей, трудовая этика.

В соответствии с этим мнением, пропасть в экономике и благосостоянии, которая стала разделять ФРГ и ГДР с каждым годом политического раздела, имела своим источником не те различия, которые диктовала специфика строя, а различия ментальности у немцев восточной и западной частей Германии. (Заметьте, что сравнительные исследования средней продолжительности жизни в ФРГ и ГДР показали, что в середине 60х годов примерное равновесие в этом отношении стало меняться в пользу ГДР, что было связано с более качественной системой здравоохранения, снижением младенческой смертности, но с середины 70х годов обозначилось превосходство ФРГ над ГДР, которое затем стало расти). И трудности, возникшие после объединения Германии, проблемы различия между ее восточной и западной частями, не являются следствием исключительно масштабов того ущерба, какой нанес Восточной Германии социализм.

Мало кого такая логика в состоянии убедить. Она неуклонно вела бы к стереотипизации восприятия отдельных национальных черт, даже к еще более шокирующим в политическом плане выводам, которые вступали бы в конфликт с тем, что мы наблюдаем сегодня. Глобализация может изменять облик народов: одних в большей мере, других — в меньшей, но в любом случае так, что все более и более будут меняться наши традиционные представления о них.

Когда осенью 2010 года европейский гуманизм сдавал экзамен в отношении проблемы цыган*, в комментариях было много отрешенной покорности. Говорили, что интеграция цыган — трудная задача, решение которой потребует долгих лет. Тем временем в Соединенных Штатах, при немалой численности популяции цыган, их интеграция не рассматривается как проблема.

 

Томас Грюнфельд. Неудачник. 1997