Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Ценности и интересы

Гражданское общество

Региональная и муниципальная жизнь

Концепция

Наука и общество

Горизонты понимания

Nota bene

Семинар

№ 4 (50) 2009

Сочетание административного и рыночного подходов к модернизации российской экономики*

Владислав Иноземцев, директор Центра исследований постиндустриального общества, доктор экономических наук

Тема,   которую   меня   попросили   осветить,   —   модернизация   российской экономики и ее перспективы, а также определение того, что такое модернизация и какая модернизация возможна сегодня в нашей стране.

Начну с определений. Прежде всего, что такое модернизация и когда она проявляется? Уже более сорока лет существует довольно четкое определение этого понятия. К сожалению, в последние годы мы видим, что термин «модернизация», особенно в ус тах политиков и людей, ответственных за принятие важнейших государственных решений, звучит очень часто и используется по поводу и без него. Го ворят о модернизации экономической, политической, социальной — фактически о модернизации всего, чего  угодно. Но  я  экономист, и,  хотя часто высказываюсь по проблемам и глобальной, и российской политики, к проблеме модернизации подхожу именно как экономист — определяю модернизацию как попытку сделать определенное обще ство современным. Исходя из буквального значения этого термина, я принимаю за данность, что о модернизации следует говорить только в тех обществах, которые по каким-то объективным или субъективным причинам отстали в своем развитии от лидеров хозяйственного и социального прогресса и пытаются провести осознанную, разумную, структурированную политику, направленную на сокращение возникшего разрыва. Я выступаю против применения понятия модернизации к тем странам, которые и так идут (либо шли в прошлом) в авангарде мирового экономического прогресса. Пояс няя на примерах, я бы не стал применять этот термин, скажем, к британской экономике XVII–XIX веков,  но  вполне  применил  бы  его  к  германской экономике последней трети XIX века.

В первом случае мы имеем очень тяжелый, трудный  и  сложный  процесс поступательного развития, который проходил под влиянием объективных обстоятельств, и это было развитие страны лидера. Второй случай — это ситуация, когда страна, по определен ным причинам отставшая от лидера, в частности Великобритании, за не сколько десятилетий сумела догнать его и даже опередить по целому ряду производственных и социальных по казателей. В том же контексте можно говорить о модернизации Кореи, Вьетнама, Китая, многих стран Юго Восточной Азии, о модернизации Бразилии в 70е годы ХХ века и о мно гих иных подобных случаях. Но я не стал бы говорить о быстром техноло гическом и экономическом развитии США в 1990е годы, в период админи страции Б. Клинтона, как о модернизации. Опятьтаки и в этом случае мы имеем дело с лидирующей страной, развивавшейся под влиянием внут ренних закономерностей, и ее разви тие не было проектом, а естественной эволюцией хозяйственных и социальных процессов. Еще раз хочу подчеркнуть, что модернизация — это определенное, осознанное и скоординированное усилие, направленное на сокращение отрыва от страны лидера или от группы стран лидеров. То есть движение, направленное на придание экономике страны, я говорю сейчас только об экономике, современного наполнения, содержания и качеств.

Соответственно возникает вопрос о том, какими могут быть модернизации? Могут ли они быть только демо кратическими, или только авторитарными, или смешанными, и какими они бывают по большей части? На сколько они успешны и каковы условия их успеха? Здесь я, как экономист, хотя и приверженный демократиче скилиберальной политической доктрине, должен признать, что история показывает: модернизации были более успешны в недемократических странах, чем в тех, которые естественным образом развивались по демократическому пути. Единственным масштабным исключением из этого правила является Восточная Европа, которая реализовала стремительную экономическую и социальную модернизацию в 1990е и 2000е годы. Во всех остальных случаях успешный прорыв в экономической области, начиная с XIX века в Германии, начала ХХ столетия в Японии, в СССР в 1930е годы, в Германии эпохи нацизма, в Чили времен Пиночета — все это были случаи, когда модернизация крупных экономик происходила в недемократических условиях.

Как подчеркивают многие западные исследователи, модернизация, проводимая в недемократических рамках, требует либеральной экономической политики. И это действительно так. Экономические реформы в Японии, в Южной Корее, в Китае пусть и не позволяют говорить в первые десятилетия о демократической природе этих реформ, тем не менее серьезно раздвигают рамки экономических свобод, увеличивают открытость стран внешнему миру и, в конечном счете, создают предпосылки для становления демократической формы правления. Логика заключается в том, что люди, получившие доступ к экономическим свободам, начинают требовать и политических свобод. Она подтверждается на примере Южной Кореи, Тайваня, Бразилии, Чили и многих других государств.

Следующий вопрос: что необходимо для модернизации? Я бы сказал, что для модернизации субъективные предпосылки нужны намного больше, чем объективные. Очень часто можно слышать от наших политических лидеров, что модернизация России не получалась в те или иные годы по определенным «объективным причинам». Рискну сказать, что подобных объективных причин нет ни у одной страны и быть не может. Если посмотреть на ситуацию в той же ЮгоВосточной Азии или Латинской Америке, то еще в 1950е годы, всего 60 лет назад, средний объем ВВП на душу населения на Тайване или в Южной Корее был в 1,5 раза меньше, чем в колониальных территориях тропической Африки, находившихся под европейским владычеством. А шестьдесят лет спустя средний уровень жизни в Сингапуре, Малайзии, Южной Корее и на Тайване стал в 5–7 раз выше, чем в самых благополучных африканских государствах. Эти страны, сделавшие гигантский рывок, не были богаты природными ресурсами, не обладали какими-то прорывными технологиями. Единственным их богатством была достаточно дешевая рабочая сила и компетентная, заботившаяся о благе этих государств, понимавшая их историческое место элита.

Каждое десятилетие та или иная страна включается в процесс модернизации и порой достигает успехов не меньших, чем ее предшественники. Есть даже теория для восточных экономик, так называемая теория гусиного клина, указывающая на то, что впереди идет одно государство, а затем другие очень быстро следуют его примеру. В 1960е годы японскому примеру последовали Южная Корея и Тайвань, затем Малайзия и еще позже — Китай. В 1990е годы начал свое экономическое возрождение Вьетнам. И, несмотря на то, что, казалось бы, все важные экономические ниши в мировой экономике заняты, всякий раз страна за страной успешно внедрялись в новые ниши и добивались серьезного экономического успеха. По этому мне кажется, что объективных условий, которые препятствовали бы модернизации и делали ее не возможной, ни в одной стране мира на сегодняшний день нет. Указания на «объективные условия», препятствующие модернизации, призваны лишь скрыть неспособность политической элиты осознать масштаб задач, создать структуры, способные решить эти задачи и повести свою страну в нужном направлении.

 Если модернизация представляет собой попытку догоняющего развития, попытку приближения к уровню развитых стран, то для ее начала у значительной части политической элиты и у большинства граждан должно существовать четкое понимание того, что на данный момент страна действительно является серьезно отстающей. Иначе говоря, не понимая, насколько вы находитесь сзади, вы никогда не сочтете необходимым пойти вперед. И самое вредное, что сделало правительство В. Путина за время своего пребывания у власти, — оно создало у граждан России иллюзию экономического процветания, иллюзию вставания с колен и того, что Россия является великой державой. Какой она по экономическому содержанию не является.

Далее. Чтобы модернизация началась, в обществе должен существовать «промодернизационный консенсус», как я его называю. Большинство элиты и значительная часть общества должны понимать, что без модернизации страна не будет развиваться в нужном направлении. Я хочу здесь подчеркнуть очень важный момент — я не сказал: «Страна не выживет, развалится, рухнет». Это «страшилки», которые не имеют ничего общего с реальностью. Любая страна может начать путь модернизации в любой исторический момент. Развитие не предопределено. Когда я слышу от наших специалистов по теории модернизации — например, от Иосифа Дискина, — что, если мы не модернизируемся в ближайшие три года, страна исчезнет как таковая, то считаю это ерундой, потому что ни одна страна за последние 30–40 лет не пропала, на ее месте не возникла черная дыра, она не была и не будет завоевана другими государствами. Вопрос заключается в том, хотим ли мы быть Венесуэлой или Нигерией, которые не исчезли с карты мира, но и не укрепились экономически и не стали более уважаемыми членами международного сообщества, и в том, куда мы хотим идти. А вопрос о том, хотим или нет, — не ставится. В Венесуэле и Нигерии тоже живут люди. Вопрос в том — как? И разговоры о том, что Россия исчезнет с карты мира, будет расчленена, если она не модернизируется, — это демагогия. Страна просто будет жить иначе. Хуже, чем могла бы, может, даже хуже, чем сегодня, но это не означает, что именно сейчас мы должны сделать судьбоносный выбор. Мы сможем делать его через пять лет, через десять и через пятнадцать. И если сегодня у нас нет сил сделать его, то не стоит делать его второпях, на скорую руку.

Если говорить о том, какой может быть модернизация, я бы указал на два существующих исторических сценария. Первый — самостоятельная модернизация: довольно жесткий и сложный процесс, требующий качественной элиты и специфического характера управленческой структуры. В этой ситуации государство фактически становится единой корпорацией, задача которой — максимальная эффективность государственных расходов и использования ресурсов, оптимальное качество управления, безжалостное выбраковывание любых «одноклассников», если они не способны вменяемым образом принимать хозяйственные решения и следить за расходованием государственных средств. При этом такой путь развития требует четкого позиционирования, понимания того, чего хочет добиться страна, на каких рынках стремится присутствовать, какие продукты и в каком количестве производить, с кем желает кооперироваться, и собственно говоря, к чему прийти. Ни одно из этих условий не прослеживается в современной российской модели.

К примеру, мы не видим даже намека на отбор кадров по меритократическому принципу, который основан на оценке заслуг и индивидуальных качеств того или иного работника. Идет скорее рекрутирование во властные структуры людей, так или иначе приближенных к руководителям страны по бизнесинтересам, по прошлой карьере и так далее. Нет и четкого понимания состояния страны в исторической перспективе. Власть пытается представить нам «Программу 2020» в качестве ориентира. Это бездарная программа, которая описывает будущее страны только в цифрах благосостояния или объема ВВП на душу населения. Ни одна страна, которая модернизировалась в последние пятьдесят лет, не пыталась достичь определенного уровня жизни, а стремилась развить различные области хозяйства, добиться какой-то доли на мировых рынках, а также определенного уровня объемов производства и конкурентоспособности. Говорить о том, что через тридцать лет в России средний работник будет получать столько же, сколько сегодня получает такой же работник в Португалии, — это абстракция. При этом замечу, что российская власть сегодня ставит перед собой или декларирует цели, срок исполнения которых заведомо отодвинут за пределы любой зоны ответственности нынешних правителей, тогда как ни одна страна, которая проводила модернизацию, не принимала серьезных планов более чем на 3 года.

Всякого рода фантазии на тему 2020 или 2025 года — это введение граждан в заблуждение. Это делается для того, чтобы уйти от ответственности и продекларировать нечто, за что никто из действующих политиков не будет отвечать. Задача же заключается, наоборот, в резком сокращении горизонта планирования, в более четком формулировании задач, ясном понимании характера проверки их выполнения и, несомненно, в персональной ответственности тех, кто назначен руководителем тех или иных направлений. Все это присутствовало в странах ЮгоВосточной Азии, в Чили и Бразилии на всем пути их модернизации.

Плюс к этому необходимо хорошо понять механизм модернизации и, соответственно, к чему мы можем прийти. В этом контексте, на мой взгляд, нельзя ставить задач, которые невозможно решить. Когда мы ставим такие задачи, то очень быстро понимаем их недостижимость, руки опускаются и процесс останавливается. Единственной достижимой задачей сейчас является сокращение разрыва с развитыми странами, но ни в коем случае не формирование такой хозяйственной, политической и социальной системы, которая могла бы стать их конкурентом в экономической сфере и стремилась «догнать и перегнать» Америку. Исходя из исторического опыта последних ста лет, я прихожу к выводу, что это попросту нереально. Дело в том, что в конце XIX века в Германии, Японии и США можно было говорить о развитии химии, биологии, инженерных наук, электромеханики. Все технологии легко реализовывались инженерными решениями. Люди, применявшие их в экономике, были легко обучаемы. И увеличение вложений в эти технологии давало пропорциональный эффект в увеличении объема выпуска продукции или повышения ее качества. Что и позволило занять этим странам в конце XIX — начале ХХ столетия лидирующие места в мировой экономике.

Ситуация изменилась в 1950–1960е годы, когда развивающимся странам стал противостоять уже не индустриальный, а постиндустриальный западный мир, в котором не существует прямой зависимости между объемами инвестиций и результатом, а главным производственным условием и ресурсом является знание. Причем эти знания могут быть скопированы и использованы, но это не значит, что они могут быть воспроизведены. Например, люди, которые работают с программным продуктом компании Microsoft, не напишут нового уровня этой программы. А те, кто пользуется компьютерами и даже их собирает, далеко не всегда способны создать новое поколение компьютеров. В этом отношении совершенно не случайно, на мой взгляд, догоняющее развитие застопорилось в конце 1980х годов, а прогнозы очень многих американских и европейских экспертов о том, что Япония станет первой экономикой мира в начале 1980х, не оправдались. Напротив, Япония в начале 1990х и другие страны Азии в конце названного десятилетия столкнулись с кризисом. Сейчас некоторые элементы этого кризиса преодолены, но возможны и другие последствия. Так или иначе, ни одна страна не догнала развитый мир, и потому я еще раз хочу сказать, что задача должна заключаться не в попытках перегнать коголибо, а в монотонном и последовательном снижении уровня разрыва между Российской Федерацией и другими развитыми странами.

 В связи с этим возникает очень важный вопрос о том, что сейчас является важнейшей задачей модернизации. Немного отвлекусь и напомню о выступлении Д. Медведева на заседании комиссии по модернизации в июне месяце в «Лаборатории Касперского» в Москве. В этом выступлении президент Российской Федерации, к усилиям которого по внедрению идей модернизации в общество я отношусь с очень большим уважением, указал на пять направлений модернизации российской экономики. Первое из них — максимальное энергосбережение, что я вполне поддерживаю. А последующие четыре, на мой взгляд, были удивительными с точки зрения логики. Было сказано, что нам нужны прорывные технологии в области космической связи и информатики, а также медицинских, ядерных и нанотехнологий. Вот тут, как говорится, мысль останавливается. дернизацией и технологией? Может быть, я ошибаюсь, но связи нет никакой. Создание новых технологий не имеет к модернизации экономики ни малейшего отношения. Вспомним ситуацию в Советском Союзе, который породил массу технологий и был пионером в целом ряде отраслей, но при этом пережил полный хозяйственный коллапс в начале 1990х годов! А если мы посмотрим на Китай, то за последние двадцать лет он не произвел ни одной технологии, но при этом поднялся с 15го места в мировой «табели о рангах» чуть ли не на второе. Если в 1989 году он был экономикой вдвое меньше СССР, то теперь он стал экономикой в 4 раза больше экономики Российской Федерации, не создав никаких технологий. Тогда вопрос — зачем вкладывать гигантские средства в создание технологий, если вся история советской и российской экономики показывает, что мы клинически не умеем их внедрять? Это значит, что, если мы последуем совету президента Д. Медведева и выделим десятки миллиардов долларов из государственного бюджета на создание технологий, нам скажут спасибо предприниматели из Калифорнии или из Европы, которые их внедрят, как они это делали в течение последних двадцати лет. Нельзя подменять идею модернизации как изменения экономической структуры и мотивации идеей технологического развития. Технологическое развитие важно, но сегодня, когда страна отторгает технологии сплошь и рядом, делать на это упор было бы, на мой взгляд, неправильно. 

Страны, модернизировавшиеся успешно в 1960–1970е годы, проводили уникальные эксперименты над самими собой. В частности, та же самая Япония прекрасно понимала, что открытие собственной экономики будет губительным для страны. Мы сейчас осуждаем наше правительство за то, что российские предприниматели ограждены большим количеством импортных пошлин, и тем самым импортные автомобили не могут конкурировать с отечественными. А что делали японцы в те годы? Они тоже выставляли огромные импортные пошлины на ввозимые в Японию товары, чтобы стимулировать отечественных производителей. Например, пошлина на рис в Японии составляла от 300 до 600 % от его цены. И на многие другие товары она составляла десятки, если не сотни процентов. Но при этом правительство ставило очень четкие задачи перед корпорациями, которым оно предоставляло дотации и помогало. Цель заключалась в том, что эти предприятия не должны были работать на внутренний рынок. Им надо было выходить на внешний рынок и занимать там определенную долю. Так был сделан прорыв в производстве автомобилей, мотоциклов, морской техники и многих других важнейших видов продукции японской промышленности в 1970е годы. Правительство защищало внутренний рынок, давало предприятиям дотации, но при этом «выталкивало» их на внешний рынок, потому что условием предоставления следующей порции помощи являлось занятие определенной доли именно на нем. Это очень интересный образец, который отчасти заметен и в других странах, но в Японии он был наиболее очевиден. Подчеркну: проблема заключается не в том, что отечественные производители не должны поддерживаться, а в том, что они должны быть поставлены в условия, когда их поддержка не отрицает необходимости учиться.

Таким образом, «независимая» модернизация предполагает:

— компетентное правительство;

— четкие принципы отбора кадров;

— действия государства как единой корпорации;

—руководителей по признаку эффективности.

Можно ли сегодня в России провести такого рода модернизацию? Я сильно сомневаюсь в этом.

Есть второй путь модернизации — по восточноевропейскому сценарию. Я думаю, в Московской школе политических исследований не зря висит флаг Европейского союза, многие эксперты приезжают к вам из Европы. И потому нельзя не остановиться на опыте Восточной Европы, который заключается в классическом примере того, что я называю «разменом суверенитета на экономическое благосостояние». Восточноевропейские страны, по политическим и историческим соображениям стремившиеся вступить в общеевропейские структуры, вынуждены были принять то законодательство и те принципы регулирования экономической жизни, которые существовали в Западной Европе. Войдя в ее правовую систему, они стали идеальным местом для приложения инвестиций других стран Евросоюза. В этом отношении модернизация Восточной Европы, строго говоря, не является модернизацией в классическом понимании. По сути, это попытка ЕС15 развить присоединенные к этой «империи» менее развитые «провинции». Это, безусловно, требовало определенных усилий (порой значительных) и от самих восточноевропейских стран. Поэтому второй вариант модернизации основан на том, что страна, признавая свою недоразвитость, присоединяется к какому-то более серьезному объединению, полностью соглашается с набором правил, которые в нем действуют, отдает часть суверенных прав на наднациональный уровень и взамен получает те условия экономической игры и те возможности доступа к технологиям и ресурсам, которые существуют в рамках этого объединения. Это очень высокоэффективный метод, который предполагает гораздо меньше тягот и лишений, чем самостоятельная модернизация.

Еще раз отмечу: «автономная» модернизация — очень сложный и тяжелый социальный процесс. Если посмотреть на статистику по странам ЮгоВосточной Азии, заметное повышение уровня благосостояния там начиналось примерно через 3–7 лет после того, как их ВВП на этапе модернизации увеличивался в 1,5 раза. То есть по сути дела россияне должны были почувствовать на своих карманах эффект путинской модернизации не ранее 2013 года. И это только при отсутствии кризиса. Потому что лишь в ситуации сверхэксплуатации работников через излишнее накопление, как это было в Советском Союзе (правда, в более жестком политическом варианте), возникает возможность постоянно увеличивать инвестиции, что является обязательным для процесса модернизации. В восточноевропейской версии от этого удалось уйти, и уровень жизни стал расти быстрее. И процесс перехода к современной экономике оказался гораздо мягче.

Что же касается России, то здесь возможность второго варианта равна нулю, потому что, хотя ее движение в сторону Европейского союза представляется мне лично самым разумным сценарием, воля к такому ходу развития событий у нашей политической элиты отсутствует. Нам рассказывают сказки о том, что мы не имеем возможности вступить в ЕС и нас там не желают видеть. Причины таких заявлений вполне понятны: наша политическая верхушка в принципе не предполагает ситуации, когда кто-то может ей указывать, любое ограничение суверенитета, или, иначе говоря, ее своеволия, ей глубоко противно. Поэтому предполагать, что может стать реальностью сближение России и ЕС в той мере, в какой идет сближение Турции и ЕС, было бы пустой фантазией.

Следовательно, говоря о модернизации России в контексте автономной модернизации, нужно ставить вопрос о том, с чего начать. Здесь я перейду уже к конкретным вещам, которые касаются нашей экономики, рассуждая как экономист.

Давайте будем реалистами. Я думаю, вряд ли кто-то предполагает, что действующий режим рухнет в краткосрочной перспективе. Это нереально. И не только потому, что он имеет жесткую машину репрессивных органов. Причина и в том, что большинство граждан Российской Федерации поддерживает политику, которую ранее проводил В. Путин и которую сейчас проводит тандем Путин — Медведев. Эта политика отражает интересы значительной части российских граждан. Она обеспечила серьезное повышение благосостояния, хотя не имела для этого твердой почвы; создала иллюзию усиления роли России в мире, потворствуя патриотическому чувству населения; породила иллюзию борьбы с олигархатом, в то время как реальной борьбы не велось. Помимо этих иллюзий были и реальные позитивные изменения. Поэтому даже в условиях кризиса потребуется значительное время для того, чтобы серьезная часть электората глубоко разочаровалась в режиме.

Можно ли полагать, что российская власть готова совершить какие-то серьезные изменения в экономике, не касаясь политики? Я думаю, что нет. Сегодня для того, чтобы реформировать российскую экономику, нужно провести реформы, схожие с теми, что сделал в 1930е годы И. Сталин, когда он экспроприировал крестьянство, согнав его в колхозы, и использовал все ресурсы, которые были получены в результате этого, для развития индустриального сектора. Сейчас в России в роли экспроприированных должны выступать нефтяники и газовики. И если правительство сочтет себя достаточно сильным для того, чтобы таким образом «наехать» на наши нефтяные компании, а полученные ресурсы педантично, в течение десятипятнадцати лет использовать на развитие промышленности, тогда чтото может получиться. Но, на мой взгляд, этот вариант нереален, так как большая часть властной элиты имеет вполне конкретные финансовые интересы, связанные с сырьевым сектором экономики.

 Так же маловероятна возможность того, что мы снизим налоги, допустим чуть больше свободной конкуренции, начнем наказывать монополистов и малый бизнес расцветет. Российская экономика за последние пятнадцать лет показала абсолютную неэластичность к ценовым факторам. Если мы рассмотрим ситуацию в Турции, Бразилии, Малайзии, которые никакими внешними требованиями не были скованы в своем развитии, то увидим, что за последние десятьдвенадцать лет их энергоэффективность, то есть ВВП, созданный с использованием определенного количества потраченной энергии, увеличилась на 30–70%. Дело в том, что, по мере того как увеличивается цена ресурсов, возникают технологии, которые могут создавать продукцию более экономными способами. Эти технологии внедряются, ресурсы сберегаются, объем потребления энергии и материалов снижается, и возникает дополнительный спрос на новые технологии. Так экономика становится современной. В России же за последние десять лет энергоемкость ВВП сократилась всего на 8 %, в то время как цены на газ, нефть, бензин, электроэнергию на внутреннем рынке выросли в 6–9 раз и стали выше, чем во многих странах, в том числе в большинстве развивающихся стран. И мы тем самым убили свое конкурентное преимущество в виде низких цен на энергоносители и сырье.

Ввиду того, что российская экономика монополизирована, потребительский спрос в последние годы устойчиво рос, а нефтяные доходы увеличивались, производители тех или иных товаров легко закладывали подорожавшее сырье и энергию в себестоимость продукции и продавали ее по более высоким ценам. То же самое происходит сейчас с государственными инвестициями. Безусловно, государство делает много для развития российской экономики, в частности для проведения структурных изменений, но парадокс заключается в том, что увеличение стоимости тех товаров и услуг, которые поставляются государству, прямо пропорционально темпу увеличения государственного финансирования. То есть если мы каждый год увеличиваем государственное финансирование дорожной отрасли на 30 %, то к концу года цена километра новых дорог вырастает на 30 %, а объем ввода дорог в действие не растет. Сегодня Россия по инфраструктурному развитию движется в обратном направлении. У нас строится приблизительно 70–80 км железных дорог в год, в то время как при покойном государе Александре III эта цифра была почти 600 км в год. Половина (!) наших железных дорог построена до Великой Октябрьской социалистической революции.

Для того же чтобы начать развитие в рамках автономной модернизации, нужно каким-то образом навязать российской экономике стремление к использованию новых технологий. Это крайне сложно. В последних своих работах я привожу один и тот же вариант, который может помочь этому процессу. Если государство не может сегодня деньгами заставить корпорации и подрядчиков обеспечивать увеличение объема производства и повышение его эффективности, следует пойти другим путем. В большинстве развитых стран существует уже многие десятки лет система стандартизации. Есть она и в России. И государство должно сегодня защищать не отечественных производителей, а отечественных потребителей.

Если мы видим, что ни один отечественный производитель не может построить автодорогу Москва — Петербург с определенным качеством и за определенную цену, то мы должны обратиться к мировому опыту. В стратегии развития автодорожного комплекса России до 2015 года заложена определенная цена строительства дороги. Если говорить о четырехполосной дороге, то цена одного километра — 17,6 млн долларов за километр. Это почти в 2 раза больше, чем в Европейском союзе, и в 5 раз больше, чем в Китае. Если мы собираемся строить дороги так, то это бессмысленное занятие. И я не вижу никаких причин для того, чтобы российское правительство не установило лимиты цен и не определило технические задания для строительства. Если не найдутся российские предприятия, которые готовы будут выполнить эту работу, пусть приходят иностранцы. Пусть банкротятся российские фирмы, но деньги, которые мы платим в бюджет, должны идти на производство реально нужной и полезной стране продукции. И мы должны вводить четкие стандарты на значительное количество видов продукции, начиная от топлива и двигателей и заканчивая газовыми горелками и строительными материалами. Подобные стандарты существуют повсюду в Европе. Я не говорю, что нам нужно догнать Европу в этом отношении, упаси бог. Это невозможно. Но нам нужно, по крайней мере, хотя бы удерживать отставание от нее на определенном уровне, на определенном количестве лет, а не увеличивать это отставание. Именно через внедрение жесткой системы стандартизации, жестких технических условий и регламентов производства государство может отсечь те предприятия, которые ни при каких условиях не смогут создать продукцию высокого качества. И условия кризиса являются идеальным моментом для такого развития событий, потому что сегодня производство упало на 10–15 % и можно начать выходить из кризиса, забыв о тех неэффективных предприятиях, которые не могут подняться до нормальных уровней и стандартов производства. Введя эти жесткие стандарты, заранее обрекая часть производителей на разорение, государство смогло бы впервые создать в российской экономике реальный механизм запуска инновационной деятельности. И если предприятие понимает, что, несмотря на то, что сегодня оно соответствует стандарту, но завтра этот стандарт повысится, и оно не сможет производить продукцию, которая будет допущена на рынок, и не будет покупаться, то оно будет вкладывать деньги в обновление основных фондов. Сегодня в России эта потребность отсутствует. Мы не ввели с 1987 года на территории Российской Федерации ни одного нового нефтеперерабатывающего предприятия. Это феноменальное явление. Но при этом у нефтяников хватает лоббизма договариваться с правительством о том, чтобы принятие стандартов качества, например, автомобильного топлива переносилось год от года на новые сроки.

 Если в нашем государстве действительно создана вертикаль власти, на что претендуют некоторые руководители, то она должна быть направлена на установление жестких условий для бизнесменов по ценам и качеству продукции, приблизительно таким же образом, как это сделано в Америке и ЕС. Здесь не нужно ничего придумывать, а год за годом, отбивая попытки лоббистов, «топить» отдельные предприятия и банкротить отдельных коммерсантов. Но банкротить их не так, как компанию М. Ходорковского, а вполне естественным образом, если они не смогут соответствовать стандартам.

Когда мы начали обсуждать в нашем коллективе концепцию развития через стандарты, которая подразумевает насильственное внедрение инноваций не в виде навязывания их каждому отдельному предпринимателю, а в виде создания условий, при которых нельзя будет не применять инновации, то обнаружили невероятные вещи. Я был потрясен тем, как много есть уже существующих технологий, в каких местах они обнаруживаются и насколько они эффективны. И потому мне очень странно слышать слова президента Медведева о необходимости вкладывания денег в разработку новых технологий, тогда как одной из важнейших задач должна стать масштабная инвентаризация того, что мы уже имеем. Если государство создаст на эти технологии спрос, они будут либо использованы в нынешнем их виде, либо очень быстро доведены до уровня использования в строительстве, в тяжелой промышленности, в добыче нефти и газа.

Хочу еще раз подчеркнуть: если мы хотим модернизировать Россию, то надо мыслить сугубо в рамках экономической сферы, так как политическая модернизация страны сегодня маловероятна. Более того, я не вижу людей, которые могли бы сегодня адекватно управлять политически модернизированной Россией. Еще несколько лет назад я опубликовал в «Независимой газете» крайне нелицеприятную статью «В поисках “второго дыхания”» в отношении российской власти, где пытался предложить оппозиции некую форму давления на власть (Независимая газета, 2005, 1 февраля, с. 10). А именно — создание «теневого правительства» в виде группы граждан, которая при небольшом финансировании могла бы нанимать экспертов и проводить каждую неделю заседание «правительства», параллельно происходящему в Белом доме, обсуждать те же самые процессы и проблемы и предлагать свои варианты законов и программ развития страны. Далее представлять их журналистам, класть в ящик и через год или два смотреть, чьи программы и законы оказались более 

действенными. Когда статья была опубликована, я попытался составить список «правительства» из представителей оппозиционного лагеря и понял, что лучше бы, если правительство осталось прежним. Люди, которые сегодня очень грамотно и последовательно выступают за развитие страны по другому пути, на самом деле очень далеки от тех реальных и каждодневных проблем, которые существуют в нашей экономике, для которой серьезные политические изменения сейчас могут быть крайне негативны, если не губительны.

За модернизацией страны будущее. И потому очень важен для сегодняшней России процесс осмысления разных ее этапов и путей. Может быть, модернизация не начнется в ближайшие годы, но она обязательно начнется позже. И я думаю, что помешать этому процессу — как и сдвинуть его с мертвой точки — можем только мы.

Дискуссия

Дмитрий Калядинвладелец, главный редактор интернетпроекта «Вести ПК», Воронежская область:

— Вы говорили о том, что нужно делать для модернизации страны, и сформулировали проблему отсутствия подходящих кандидатур из оппозиционного лагеря. Существует ли, на ваш взгляд, механизм решения этой проблемы?

 Владислав Иноземцев:

— Я считаю, что на сегодняшний момент кадров для модернизации страны нет. Есть люди, которые понимают определенные проблемы и видят некоторые возможности. Но нет группы единомышленников, которые могли бы объединиться для создания цельной программы и были бы способны принести в жертву свои личные амбиции в пользу коллективной работы. Их нет и в правительстве, и в оппозиционном лагере. Сейчас масса оппозиционных политиков и интеллектуалов высказывается достаточно хлестко и критично в адрес нынешнего правительства, но взаимодействие между ними снижается с каждым месяцем. Поэтому я не очень понимаю, как можно инкорпорировать несистемных исследователей в процесс продуцирования программ по развитию России.

 Тимур Халиловвицепрезидент Межрегионального общественного благотворительного фонда «Общее дело», г. Краснодар:

— Во многих странах можно наблюдать тенденцию создания широких антикризисных коалиций для того, чтобы методами политического симбиоза справляться с системным вызовом. Например, во Франции Николя Саркози позвал в правительство социалистов, в США Барак Обама работает с оппозиционной Республиканской партией. Видите ли вы подобные варианты в России, и если нет, то почему? 

Владислав Иноземцев:

— Может быть, я не прав, но мне кажется, что борьба с кризисом для нас — это не проблема принятия неких других решений, а скорее проблема выполнения тех, которые уже приняты, а также перенесения на российскую почву механизмов функционирования экономики, которые действуют в других странах. Посмотрите на программу помощи производителям в виде поддержки спроса на автомашины. В кризисных условиях в первом полугодии 2009 года объем продаж автомобилей в Китае на 48 % больше, чем в первом полугодии не кризисного 2008 года. А объем продаж автомашин в Германии в июне 2009 года в 2,3 раза больше, чем в январе. И причина очень простая — прямые субсидии на покупку машин. Если бы каждый российский потребитель, который хочет купить машину ВАЗ, получил бы 60–70 тыс. рублей дотации, то «АвтоВАЗ», продав те 400–500 тыс. машин, на которые упал спрос, получил бы 25 млрд руб., которые ему выдало правительство просто так. У нас эти механизмы не воплощены в жизнь по причине сложной бюрократической структуры, нежелания правительства их запускать. Поэтому коалиции здесь сложны.

Тимур Халилов:

— Что мешает бизнесу как целостному игроку стать действительно локомотивом модернизационных изменений?

Владислав Иноземцев:

— Это хороший вопрос. Стать локомотивом модернизации бизнесу мешает коррупция. И я не уверен, что в государственных органах она больше, чем внутри бизнеса. Небольшое кафе на улице Москвы, автозаправочная станция в провинциальном городе или частная клиника — это действительно субъекты модернизации. Мы видим, что кафе в Москве не хуже, чем в европейских городах, уровень обслуживания на автозаправках высок, а частная медицина легко выигрывает в конкурентной борьбе с государственной. Но на предприятиях среднего или более высокого уровня часто заметна разобщенность собственника от менеджмента. Внедрение нового технологического процесса в крупной нефтяной компании требует «заноса» денег, превышающего сумму, необходимую для решения любого вопроса в государственной структуре. Потому что от каждой текущей поставки кормятся не один и не два менеджера. Так что эта система имеет не меньшую коррупционную составляющую, чем любые органы государственного управления. Поэтому говорить о том, что бизнес устроен как-то иначе, я бы не стал. В этом отношении он не является локомотивом.

Мария Никонованаучный сотрудник Центрального экономикоматематического института РАН, Владимирская область:

— Профессор Российской экономической школы и эксперт Московской школы политических исследований Константин Сонин высказал предположение, что страны, обладающие значительными природными ресурсами, являются менее экономически развитыми, нежели страны с небольшими их запасами. Согласны ли вы с этим утверждением?

Владислав Иноземцев:

— Это интересная тема. Термин «ресурсное проклятие» появился еще в конце 1980х годов в ряде работ американских авторов. У меня есть собственная точка зрения на эту проблему: я разделяю страны, которые попадают в условия «ресурсного проклятия», на две группы. Есть ряд государств (Бразилия, Малайзия, Индонезия и др.), которые являются крупными производителями и экспортерами энергоресурсов, но при этом распоряжаются ими довольно неплохо и не страдают от «ресурсного проклятья». В то же время есть Нигерия, Саудовская Аравия, Иран и некоторые африканские государства, которые попадают в эту ловушку. Я считаю, что имеют определяющее значение два момента: когда началось использование природных ресурсов и какова при этом была политическая ситуация в этих государствах. Иначе говоря, какой политический резонанс был у «сырьевой» ориентированности экономики. И Малайзия, и Индонезия, и Бразилия на протяжении столетий фактически рассматривались европейцами как сырьевые придатки. Когда названные страны в 1950е годы добились политической независимости (как первые две) или ощутили в себе способность к становлению в качестве самостоятельных экономических игроков (как последняя), то в уходе от прежнего статуса проявилась их самоидентификация, и даже обнаружение новых видов сырья не послужило закреплению старой структуры. В Нигерии, в арабских странах, где нефть была открыта в 1950–1970е годы, наоборот, приход независимости совпал с сырьевым богатством, и оно идентифицировалось как новый шанс. Россия, скорее, идет по второму пути. В 2000е годы страна получила шанс на возрождение, и он был тесно связан с сырьевым богатством, с восходящими ценами на нефть. И мы ухватились за этот шанс, как за соломинку, и не рассматривали подобный сценарий экономического развития как минус. В этом отношении идея энергетической сверхдержавы стала венцом псевдоидеологической работы, которая сводилась к тезису о том, что ресурсы — это хорошо. Но это нигерийский вариант. Поэтому мне кажется, что здесь нет прямой зависимости между большим количеством природных ресурсов и слабым экономическим развитием страны. Тут более сложные связи.

Анна Петухова, главный специалист департамента информационноаналитического обеспечения органов государственной власти, Ярославская область:

— Какие производства и отрасли могут, на ваш взгляд, стать локомотивом модернизации?

Владислав Иноземцев:

— Я бы сказал, что в тех кризисных условиях, в которых мы сейчас находимся, этими отраслями должны быть все отрасли, в которых значительный объем инвестиций и закупок осуществляется за счет государственного бюджета. В той модели, которую я предлагаю, мы должны максимально эффективно тратить бюджетные средства и заставлять предпринимателей соответствовать новым требованиям и стандартам. И тогда государство может дать толчок модернизации, импульсы от которого будут распространяться по всем остальным отраслям. Давайте рассмотрим пример. Допустим, мы заявляем о том, что не хотим больше в России асфальтовых дорог в том виде, в котором они сейчас строятся, потому что в западных странах под этим асфальтом лежат бетонные плиты, обеспечивающие 25–30 лет функционирования дороги. У нас асфальт укладывается на гравийной подушке, которая разваливается через 5 лет. Делается это для того, чтобы иметь больше средств на ремонт и «пилить» их по своему усмотрению. Если же мы вводим оговоренную норму, согласно которой, допустим, к 2013 году все новые дороги в России между городами должны строиться по новой технологии, меняется почти вся производственная структура отрасли. Таким образом, изменением государственного спроса мы можем серьезным образом влиять на структуру экономики. Я думаю, что запуск модернизации должен произойти именно таким путем.

Алексей Грачев, генеральный директор ООО «Лайн Ресурс», Ивановская область:

— Сейчас происходит процесс разработки документации по строительству нефтеперерабатывающего завода в Чувашской республике. С какими проблемами может столкнуться застройщик — инвестор? 

Владислав Иноземцев:

— Отсутствие до последнего времени новых проектов в отрасли нефтепереработки и нефтехимии в России было закономерным. Когда вы выходите на рынок, где уже имеется большое количество предприятий такого рода, построенных еще в советские времена и приватизированных за копейки, вы попадаете во «враждебную» среду. Когда вы строите новое предприятие, вы на протяжении ближайших лет должны амортизировать инвестиции, которые в него вложили, в то время как большинство ваших конкурентов избавлены от такой необходимости — их инвестиции давнымдавно «отбиты» и они используют дармовой производственный ресурс в виде своих заводов. Вам очень сложно будет конкурировать по цене с теми предприятиями, которые уже действуют на рынке. Вариантом преодоления этой ситуации явилась бы, на мой взгляд, полная отмена налогов на все производственные инвестиции в отраслях тяжелой промышленности на протяжении 3–5 лет после того, как они будут запущены в строй. Без такого рода мер никакие серьезные изменения невозможны в нашей стране или крайне сложны.

Татьяна Швецова, член Общественной палаты, Республика Марий Эл:

— Вы говорили, что целями программ развития должны стать не абстрактные цифры повышения уровня жизни, а развитие отдельных отраслей. Опыт СССР показывает, что возможен вариант, когда при чрезвычайно развитых отраслях тяжелой промышленности народу была гарантирована стабильная, но нищета, как поется в знаменитой песне. Как уберечься от развития ради развития и бега за развитыми странами ради самого этого бега?

Владислав Иноземцев:

— Безусловно, подобное опасение всегда существует, но никто не предлагает создавать новый Госплан. Та модель, о которой я говорю, отличается от советской двумя существенными обстоятельствами. Первое заключается в том, что я не предлагаю устанавливать задания предприятиям или отраслям. Речь идет о введении стандартов производства. То есть мы не говорим о том, чтобы дать тракторному заводу в СанктПетербурге одну дотацию, а заводу в Ростове — иную. Речь идет о том, что тракторы должны выпускаться в соответствии с принятыми нормами качества. Если оба завода соответствуют им — полное счастье. Если им нужно три года на реструктуризацию, они могут закрыться, получить государственный кредит, за это время перейти на новый вид производства и работать дальше. Если один из них в принципе не может этого сделать, то он просто умирает. Задача не в регулировании деятельности предприятий, а в установлении отраслевых стандартов. И второе обстоятельство заключается в том, что советская экономика была очень закрыта от мировых рынков. Ни в одном из озвученных вариантов модернизации я не предлагаю создание замкнутой экономики. Напротив, важнейшим элементом экономического развития является достижение технологического уровня, который позволил бы конкурировать на внешних ранках. Ни одна модернизация еще не происходила в закрытой стране в последние пятьдесят лет.

Перечисленные замечания дают мне возможность утверждать, что я не провожу аналогий с советской моделью.

Дорис Сальседо. Без названия. 2003Барбара Крюгер. Без названия (Магдалена Абаканович. Сосуществование. 2002