Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Ценности и интересы

Гражданское общество

Региональная и муниципальная жизнь

Концепция

Наука и общество

Горизонты понимания

Nota bene

Семинар

№ 4 (50) 2009

Кейнс и этика капитализма

Роберт Скидельски, член палаты лордов Парламента Великобритании

Какие именно недостатки нынешней экономической системы —  я буду называть ее для «капитализмом» —  выявил сегодняшний экономический кризис? Я ставлю этот вопрос с этической, а не экономической позиции. Ответ экономистов достаточно однозначен: кризис показал, что теория эффективного рынка, предполагающая, что цена на акции всегда устанавливается правильно, неверна. Поведение финансовых рынков не всегда идеально. Они могут рухнуть, и их обрушение может разорить экономики целых стран, а сегодня — и глобальную экономику. Очевидно, что требуется лучшее регулирование банковской сферы и реформирование всемирной валютной системы. Я привлекаю к дискуссии об этических проблемах современного капитализма М. Кейнса, потому что он был не только экономистом, но и философом*.

Обычно на вопрос: «Что не так с моральной точки зрения с капиталистической рыночной системой?» — даются два ответа. Первый — она способствует плохому поведению, так как ее мотивируют две силы: алчность и эгоизм. Отсюда следует, что если необходимо обуздать пороки капитализма и заставить его работать для общего блага, то капитализм надо контролировать извне — моралью, регулированием. Главной проблемой является именно безудержная алчность. Майкл Сандел (Michael Sandel) хорошо сказал об этом в своей лекции на последних чтениях, посвященных первому гендиректору ВВС Джону Рейсу: «Нам необходимо признать, что есть вещи, которые за деньги не купишь, а есть такие, что купить за деньги можно, но не нужно». Или, как говорили французские социалисты в 1990х годах: «Да — рыночной экономике, нет — рыночному обществу». Левые давно критикуют нерегулируемые рынки и капитализм именно за обожествление алчности и эгоизма. При нынешнем экономическом спаде мы стали свидетелями общественного недовольства «жадностью банкиров».

Второй ответ на вопрос, что не так с капитализмом, заключается в том, что он не ставит пределов накоплению богатства, что едва ли может быть этичной целью. Следовательно, для установления извне предела накоплению богатства требуется некая этическая концепция, объясняющая, зачем нужно богатство. Заметьте, что оба критических довода объединены единой причиной — алчностью. Поэтому ограничение алчности является общей этической целью обеих критических позиций.

Иначе говоря, несправедливо, видимо, обвинять капитализм в этических недостатках общества. Капиталистическая рыночная экономика — просто инструмент производства богатства. И обвинять ее в производстве результатов столь же абсурдно, как и любой инструмент лишь за то, что им неправильно пользуются. Однако, с другой стороны, беспредельное стремление к богатству подрывает традиционные моральные основы общества путем насаждения логики эффективности и выгоды во все более широкие сферы жизни. Экономический аспект деятельности вытесняет старую логику, которая, так сказать, не подсчитывает стоимость поведения, во всяком случае, в материальном выражении. Поэтому становится все сложнее выдвигать не относящиеся к экономике доводы против какоголибо плана действий, за которым стоит прочное экономическое обоснование.

Хотя Кейнс и был экономистом, он никогда не переставал задаваться вопросом о цели экономической деятельности. Вкратце, он пришел к выводу, что стремление к деньгам, которое он называл «любовью к деньгам», оправданно только в той мере, в какой оно ведет к «хорошей жизни». Или, иными словами, единственной оправданной целью экономического успеха является стремление сделать мир этически лучше.

Я рассмотрю этические принципы Кейнса под тремя углами зрения: связи между богатством и благом, «любви к деньгам» и места справедливости в экономической системе. И в конце остановлюсь на его отношении к христианству.

Богатство и благо

Кейнс заимствовал главную этическую идею напрямую у философа Джорджа Мура, чей труд «Основы этики» был опубликован в 1903 году. Доктрина Мура поразительна в своей строгости: «Наиболее значимыми из известных или воображаемых нами ценностей являются определенные состояния сознания, которые можно приблизительно назвать удовольствием от общения с другими людьми или наслаждения красивыми объектами… Именно этим — стремлением к их наибольшему количеству — можно оправдать отправление общественного или личного долга; …именно они… составляют конечную рациональную цель человеческих поступков и единственный критерий социального прогресса» (G.E. Moore. Principia Ethica. — Cambridge, 1959. — Р. 188–189). Ценности, являющиеся «благом в себе», суть состояния сознания; поступки — и более широко — поведение — представляют благо только в качестве средства достижения благого состояния сознания.

Этическая доктрина Мура проистекает из многовековой традиции классической и христианской мысли. Согласно Аристотелю, добродетельная жизнь является целью, а не средством для достижения некой иной цели. Ни аскет, обративший взоры к небу, ни скупец, чахнущий над горшками с золотом, ни верный слуга революции — по Аристотелю — ни один из них не живет счастливой жизнью. Хорошая, добродетельная жизнь предполагает eudaimonia, то есть счастье или процветание. Она желанна в том смысле, что удовлетворяет основные потребности нашего вида, однако не всегда является объектом устремлений. В силу нашего неблагополучного происхождения или плохого воспитания мы можем не желать того, что в действительности является желанным. Вот в этом и состоит главное различие между Аристотелем и большинством современных мыслителей, включая экономистов.

Если счастливая жизнь является сама по себе целью, она не может заключаться только в работе, потому что труд лишь средство достижения цели. Счастливая, добродетельная жизнь — это жизнь в досуге, не в смысле полного расслабления и потакания своим прихотям, а в таком понимании, что остается время на отдых помимо и свыше того, что необходимо для зарабатывания на жизнь. Для досуга в аристотелевском понимании требуется богатство, так как мы не можем «совершать прекрасные поступки, если нам не хватает для этого необходимого». Концепция Аристотеля откровенно светская. Счастливая жизнь несовместима с крайней бедностью или страданием, и уж во всяком случае она не требует этих испытаний, необходимых с точки зрения христианства.

Хотя аристотелевская теория добродетельной жизни и связана с конкретным временем и местом, она достаточно гибка, чтобы сочетаться с другими этическими концептами, очень от нее отличными. Утверждения, что жизнь является сама по себе благом, что деньги в лучшем случае всего лишь средство, что любовь к деньгам не естественна и ростовщичество презренно, вошли в христианство и составляли его основу вплоть до прихода в XVII веке протестантизма, и в особенности такой его разновидности, как кальвинизм.

Кейнс верно следует этой традиции. К примеру, он отрицает, что желаемое является непременно желательным. По Кейнсу, качество «хороший» представляет собой объективное, неопределяемое свойство вещей, о котором интуитивно известно, что оно присутствует или отсутствует, точно так же, как мы воспринимаем какойлибо предмет зеленым или желтым, не умея дать определение этих цветов. Мы всего лишь можем не распознать «хорошее», если нам дали неправильное воспитание и образование. Это сближает Кейнса с древнегреческой философией и христианской религией, где все разумные люди имеют интуитивное понятие о том, что является благом.

Кейнс отрицает, что опыт хорошего является обязательно приятным, откуда следует, что стремление получить приятный опыт никогда не может быть этичным. Любовь является источником как удовольствия, так и боли, и то же самое истинно для ярких эстетических и интеллектуальных переживаний.

Как и у Аристотеля, концепция добродетельной жизни у Кейнса «органична»: по меньшей мере такая жизнь хотя бы отчасти разносторонняя. Например, нельзя наслаждаться добродетельным состоянием сознания в присутствии большого страдания или неустроенности. Поэтому стремление к благу предполагает экономические и социальные меры для борьбы с бедностью, болезнями, невежеством и т.п., а «удовольствие от общения с людьми» требует духовного родства.

Тем не менее Кейнс беспокоился, что если материальные условия жизни будут слишком хороши, это снизит возможность наслаждаться таким состоянием ума, которое традиционно воспринималось как благо.

Сегодня мы бы сказали, что цель Мура — Кейнса — довести до максимума количество блага на Земле — не может дать согласованного критерия для экономических действий, поскольку люди не могут придти к согласию о том, что является благом. Экономические теории, следовательно, вынуждены принимать потребности как данность и решать проблему их максимального удовлетворения. Эта социальная установка занимает место цели в нашей моральной вселенной, но не имеет опоры при более широком взгляде на цель жизни.

 Любовь к деньгам

Внимание Мура к состоянию сознания как главному критерию блага привело к тому, что Кейнс называл своей «любимой дилеммой» — конфликт между «быть хорошим» и «поступать хорошо, творить благо». То есть этот конфликт состоит в противоречии между добродетельным состоянием сознания и теми состояниями, что необходимы для успешного зарабатывания денег. А проблема состоит в том, как помешать «любви к деньгам», которая является средством достижения блага, уничтожить само понятие о хорошей жизни.

Вслед за Максом Вебером Кейнс определял капитализм не как систему отношений собственности (как у Маркса), а как духовную или психологическую склонность людей к достижению абстрактной выгоды. Положив в основу современной цивилизации стремление к деньгам вместо стремления к товарам, Кейнс оказался провидцем, поскольку при его жизни власть, которую деньги приобрели впоследствии, присутствовала только потенциально. Во времена Кейнса ни воин, ни священник еще не сошли со сцены, а промышленное производство оставалось основным видом экономической деятельности в развитых капиталистических странах.

Осуждение Кейнсом «любви к деньгам» принадлежит прочно установившейся философской традиции, к которой относятся и Аристотель, видевший для добродетельной жизни опасность в стремлении к стяжательству денег как самоценности, и Карл Маркс, различавший «потребительную ценность» и «меновую ценность».

Отправной точкой для Кейнса было утверждение, что деньги сами по себе не имеют пользы, а являются всего лишь средством получить полезные товары. Людям нужны не деньги, а товары. Однако он рассматривал современный ему капитализм не столько как машину, производящую товары, а скорее как машину, производящую наличность: люди приобретают деньги, чтобы получить еще денег. То, что должно было стать средством, подменило собой цель. Правильнее же, писал Кейнс в декабре 1925 года, взвешивать конкретные вещи с конкретными вещами, а не с абстрактными деньгами, «конечная цель которых слабо или вовсе не понимается». «Измерение в денежном выражении приводит к постоянному расширению области, где мы сравниваем конкретные товары с абстрактными деньгами. Наше воображение слишком слабо для выбора; абстрактные деньги его перевешивают. Освящение сбережений опасно склоняет на сторону абстрактных денег. То же самое делает и рост личного богатства». И далее: «Нам в действительности надо чаще находиться в таком расположении ума, чтобы мы совсем не подсчитывали денежную стоимость… Мы хотим снизить, а не увеличить область денежных сравнений» .

Со времен Кейнса противная его желаниям тенденция укрепилась: финансовые инновации сделали акции еще более «абстрактными», оторванными от предприятий, наделивших их ценностью (См.: Justyn Walsh. Keynes and the Market. — John Wiley & sons, 2008. — P. 74.).

Одно время Кейнса тешила идея, будто Советский Союз мог обнаружить антидот к «любви к деньгам». И хотя он во многом находил коммунизм отвратительным после посещения СССР в 1925 году, он полагал все же возможным, что советский коммунизм может представлять собой «первые спутанные зачатки новой религии». Значение большевизма, как он думал, было не в его экономике, которая ничего не стоила, а в попытке выстроить социальную систему, в которой осуждалось бы личное обогащение как самоцель и были установлены правовые препятствия, делавшие невозможным стремление к богатству. После еще одного визита в СССР в 1928 году Кейнс неохотно признал, что цена новой веры была слишком высока. Нельзя было наслаждаться добродетельным состоянием ума, если ничто не работало.

Задавшись целью показать, как капитализм, несмотря на его недостатки, мог привести к возникновению условий для хорошей жизни, Кейнс в 1930 году написал футуристическое эссе «Экономические возможности для наших внуков». Главная идея состояла в том, что капитализм приводится в движение неврозом, который он называл «любовью к деньгам», и именно этот невроз является средством к достижению блага, поскольку позволяет достигнуть такого изобилия, при котором деньги станут ненужными. Он полагал, что при ежегодном приросте капитала в 2 %, притом что будет упорядочен рост населения и производительность будет расти на 1 % в год, за три поколения — грубо, через сто лет — прогнозируемое население цивилизованного мира будет иметь уровень жизни в 4–8 раз выше, чем в 1920е годы. Причем добиться этого можно будет малой толикой от современных ему затрат и усилий — скажем, работая по три часа в день. Решив экономическую проблему, человечество столкнется со своей извечной проблемой — «как жить мудро, хорошо и приятно», под чем Кейнс понимал, что люди смогут отказаться от своего патологического стремления к «смыслу» и «любви к деньгам» и обменять еще более высокий доход на жизнь, в которой больше места отдыху и наслаждению жизнью (См.: JMK, CW, IX, p. 321–332). С приходом изобилия «любовь к деньгам» будет рассматриваться как «нечто, вызывающее болезненное отвращение… Люди будут вновь свободно выбирать “надежные принципы религии” и традиционной добродетели… Мы вновь будем ценить цель, а не средства, и предпочтем хорошее полезному».

Давайте задумаемся на минуту над сказанным. Добродетельное состояние ума зависит от того, чтобы люди не зарабатывали себе на жизнь. Это обобщение аристократического идеала. Оно восходит к классической Греции и укоренилось в христианском видении вновь обретенного рая. Вспомним, что изгнав Адама и Еву из садов Эдема, Бог осудил их работать.

С точки зрения арифметики Кейнс почти безошибочно предсказал срок накопления богатства, однако отношение к обогащению изменилось менее, чем он ожидал. Хотя реальные доходы выросли почти в четыре раза, продолжительность рабочего времени в Великобритании уменьшилась незначительно и сегодня вновь растет. Экономический рост остается критерием национального престижа. Искусство жить приходит в упадок. Досуг стал означать всего лишь перерыв в рабочем цикле, а в некоторых кругах он совершенно слился с работой. Общение стало возможностью «поработать в сети», отпуск — «подзарядиться». Наша жизнь все больше подчинена какому-то смыслу, не имея при этом конечного смысла (Ричард Лейерд (Richard Layard) суммирует эти данные в работе «Happiness: Lessons from a New Science». Penguin New York, 2005). Уместен вопрос: почему люди в богатых странах все еще занимаются однообразным монотонным трудом, обеспечивая рост экономики? Потому ли это происходит, что капитализму надо постоянно расширять рынки, заманивая рекламой все больше людей в ловушку бесполезного потребления? Оттого ли, что экономисты проигнорировали тот факт, что по мере роста благосостояния общества, так называемые статусные товары — товары, удовлетворяющие не только наши потребности, но и наше стремление получить статус — становятся все более и более желанными? Потому ли, что глобализация сделала изобилие слишком ненадежным и неравномерно распределенным между населением богатых стран, чтобы большинство людей почувствовало, что можно позволить себе уменьшить усилия, затрачиваемые на работу? Или же оттого, что нам не хватает консенсуса в понимании хорошей жизни, во имя которой мы могли бы сказать «довольно»?

Все эти предположения имеют резон, хотя я думаю, что самое важное как раз последнее. Верно, что реклама без устали бомбардирует нас постоянными призывами потреблять, внушая, что счастье состоит в том, чтобы потреблять все больше и больше. Однако самые изощренные маркетинговые техники были бы бесполезны, если бы мы могли сказать: «Нет, мне этого не надо, мне достаточно того, что есть». Но мы так говорим, потому что нам не хватает такого понимания хорошей жизни, применительно к которой понятия «необходимого», «достаточного» имели бы четкое определение. Именно эта этическая пустота, а не какая-то конкретная материальная сила продолжает крутить колеса производства.

Размышления Кейнса на тему «любви к деньгам» являются связующим звеном между его этической и экономической теорией. Но проблема для него состоит в том, что этика Мура требует относиться к капитализму как к инструменту, механизму быстрейшего движения от недостатка к изобилию. В противоположность современным мыслителям, исповедующим этику «добродетели», он неохотно устанавливал ограничения на капитализм, опасаясь, что это затормозит движение к его этической утопии. Поэтому приходится мириться со «злом», чтобы достигнуть «добра». Однако жизнь, посвященная ценностям «зла», не может дать входной билет в жизнь «добра». Да и Кейнс сам так не думал. Он пытался справиться с этим противоречием, но не смог разрешить его. По сути, он пытался примириться с издержками капитализма как общественной системы, чтобы как можно скорее решить экономическую проблему.

Справедливость

Справедливость не являлась целью в философии Мура, и сам Кейнс тоже так к ней не относился. Она была средством достижения хорошей жизни. Равно как он не пытался вывести теорию справедливости и из гипотетического общественного договора, как, например, делал Джон Роулз. Скорее, он относился к справедливости как к инструменту, способствующему достижению «довольства» в обществе, и, следовательно, как к косвенному средству достижения блага.

Кейнс не был сторонником эгалитарности. Он принимал классический взгляд на справедливость, которая должна быть соразмерной заслугам или вкладу, с аристотелевым выводом, что «ничто не представляет из себя большей несправедливости, чем одинаковое отношение к неравным людям». Отсюда следует, что он не был эгалитарианцем. Справедливость — это не вопрос равенства, а справедливая оценка — та, что правильно награждает за талант и усилия. «Совершенно несправедливо и весьма неумно, — писал он, — отторгать когото, кто успешнее, опытнее, трудолюбивее, рачительнее, чем в среднем…». И в другом месте: «Я не хочу уравнивать личности, я хочу поощрить всех за исключительные усилия, способности, мужество, характер».

Наиболее важной чертой его мышления было возрождение им идеи «справедливой цены».

В то время понятие «справедливой цены» было сдано в архив экономической науки. Считалось, что цены устанавливает рынок, а не какие-то соображения о справедливости. Однако идея справедливого  обмена была далеко не мертва в умах людей, проявлявших гнев при обнародовании раздутых окладов, премий и пенсий высшего звена управленцев. Отношение же общественности не столь жестоко, как порой рисуют. Нет враждебности к высокому вознаграждению как таковому: ведь мы не слышим гневных выступлений против гигантских заработков на эстраде или в футболе. Нет враждебности и к деньгам, доставшимся их владельцу по воле случая: кто угодно может выиграть в лотерею или в тотализаторе. Гнев общественности бывает направлен против вознаграждения тех, кто творит зло: банкиров, изза действий которых банкротятся банки, менеджеров бизнеса, чьи схемы «реструктуризации» предполагают увольнение большого числа рабочих. Люди хотят видеть прямую и понятную связь между заслугами работника и его вознаграждением. И они также озабочены — во времена Кейнса гораздо больше, чем сейчас, — относительным уровнем дохода, определяющим положение в социальной иерархии. Кейнсовское понимание «справедливой цены» имеет два компонента.

Первый — постоянно поддерживать на низком уровне процентную ставку. Это положит конец «кумулятивной угнетающей власти капиталиста, эксплуатирующего ценность капитала, следующую из его дефицита». Обоснование данной позиции дается следующее:

«Процент сегодня не является вознаграждением за подлинную жертву, точно так же, как и рента на недвижимость и землю. Собственник капитала, таким образом, может получать процент изза дефицита капитала, точно так же как и владелец земли и недвижимости будет получать за нее арендную плату, потому что земли и недвижимости недостаточно. Но при том, что могут быть внутренние причины, объясняющие ограниченное количество земли и недвижимости, нет внутренних причин для недостатка капитала» (JMK,CW, VII, p. 375–376).

Кейнс считал, что ссудная процентная ставка, устанавливаемая рынком, есть главная «несправедливая цена» в экономической системе, и не стеснялся осуждать ее, называя средневековым термином «ростовщичество». Суть его взглядов в том, что процент, взимаемый за ликвидность, возникает изза сочетания двух причин — объективной неопределенности будущего и психологической склонности к накопительству (или алчности). Это позволяет дающему взаймы брать с заемщика больше, чем стоит возможность использования им этих денег, и делает возможным, по сути, взыскивать плату за то, что заимодавец расстается с деньгами. В переписке Кейнс говорит, что «это есть ростовщичество — брать с заемщика дополнительную сумму помимо настоящей жертвы заимодавца, что становится возможным изза слабой позиции заемщика в торге или изза его крайней нужды». Таким образом, экономические спады были расплатой за грехи, но не за грехи расточительности, как учили классические экономисты, а за грех ростовщичества. Кейнсианская политика, направленная на постоянную поддержку дешевых денег, является просто современным способом применения средневекового законодательства против ростовщичества.

Вовторых, Кейнс отождествляет справедливость со стабильностью цен, а несправедливость с колебаниями их уровня. Хорошее поведение должно определяться только тем, что хорошо и само по себе, и в отношении возможных его следствий. Однако нельзя ожидать, что люди смогут правильно оценить последствия своих экономических действий, если стандарт оценки постоянно колеблется. «Безработица, тяжелая жизнь рабочего, разочарование в ожиданиях, внезапная потеря сбережений, неожиданно свалившиеся на человека деньги, биржевой делец, спекулянт — все это во многом следствие нестабильности стандарта оценки» (JMK, CW, p. XIV).

Изменение уровня цен сказывалось на сфере распределения, что осложняло отношения между классами. Кейнс считал несправедливым «произвольное» перераспределение богатства и доходов изза колебаний конъюнктуры, то есть фактора, которого можно было бы избежать при управлении с должной осторожностью. Догадка Кейнса в отношении того, что для наемных работников в действительности важна потеря относительного положения, объясняет его исследование поведения их в отношении заработной платы в книге «Общая теория»Справедливость была для него вопросом предсказуемости трудового договора. Экономисты неоклассической школы утверждают, что проблема безработицы возникает только тогда, когда работники страдают «денежной иллюзией». Разумно было бы ожидать, что немедленный пересмотр договора способен решить проблему добровольной безработицы. Новокейнсианцы дают объяснение тому, отчего это не происходит, — слишком высок уровень ожиданий наемных работников. Иначе говоря, безработица сохраняется, пока цены и заработная плата медленно адаптируются к резким изменениям того и другого. Кейнс же иначе смотрел на проблему: он считал, что совершенно гибкие цены и заработная плата, хотя и возможны, но нежелательны, потому что имеющие обязывающую юридическую силу условия договора дают вполне разумную возможность принять в расчет неопределенность в настоящем и учесть ситуацию в будущем (См.: Paul Davidson. John Maynard Keynes. — Palgrave Macmillan, 2007. — P. 88). Если бы политически постоянно поддерживалась полная занятость, то была бы большая стабильность заработной платы и цен, чем мы видим сегодня, потому что снизилась бы неопределенность.

Мысль Кейнса заключается в том, что справедливость цены зависит от ее способности быть мерой затраченных усилий с точки зрения произведенных вещей, а не произведенных денег. Невозможно, по Кейнсу, справедливое общество, если основной целью экономической деятельности является простое приписывание нулей в балансовой ведомости в результате покупки и продажи компаний и ценных бумаг.

Кейнс и христианство

Размышления Кейнса на этические темы могут быть восприняты как фрагменты религиозной традиции в стадии распада. В письме к Уильяму Темплу, архиепископу кентерберийскому, от 3 декабря 1941 года Кейнс поясняет: «А. Маршалл всегда настаивал на том, что он пришел к экономической теории через (религиозную) этику, и в этом я больше, чем в чем-то еще, являюсь его учеником». Подобное утверждение показалось бы парадоксальным от атеиста, позже охарактеризовавшего самого себя и свой кембриджский и блумсберийский круг как «аморалистов» (JMK, CW, X, p. 446). Однако мишенью Кейнса была не просто мораль, а общепринятая мораль той эпохи. В молодости он достаточно верил в людей и в их развитость, чтобы считать, что их можно безопасно освободить от «сдерживающих внешних приличий и традиционных стандартов» с тем, чтобы они следовали «чистым мотивам и верной интуиции по отношению к благу». В кругу Кейнса было принято считать, что в условиях свободы поведение человека будет этически и морально лучше и уж наверняка менее лицемерным, чем позволяла тогда общепринятая мораль.

По мере того как Кейнс становился старше и взрослее, он осознал, что ошибался. В 1938 году, оглядываясь на свои прежние убеждения, он признал, что совершил «катастрофическую ошибку» в оценке человеческой природы; и он, и его друзья игнорировали «безумные и иррациональные проявления безнравственной и злой природы у большинства людей» и зависимость цивилизованного поведения от «правил и условностей, искусно скрытых повсюду» (JMK, CW, X, p. 446–447). В частности, он не мог предвидеть, в какой мере экономика возьмет на вооружение язык морали, сводя более старые идеи долга к обеспечению нужных стимулов для эффективного поведения. В 1934 году Кейнс сказал поэту Т.С. Элиоту, что «он склонен не игнорировать христианство, если будет доказано, что мораль без него невозможна». Он говорил Вирджинии Вульф: «Я начинаю понимать, что наше с вами поколение многим обязано религии наших отцов… Мы уничтожили христианство, продолжая пользоваться его преимуществами» (там же). Это было признанием «одного из великих основных вопросов»: возможна ли в долгосрочной перспективе мораль без религии?

В основном размышления Кейнса об этике и морали вращались вокруг проблемы знания. Именно поэтому он придавал такое важное значение интуитивному, или априорному суждению, рассматривающему цели и средства. Он полагал, что большинство проблем поведения были на самом деле родственными проблемам знания. Как религия, так и наука обещали знание, но в конце концов Кейнс стал рассматривать обещания религии — во всяком случае, для большинства целей общественной жизни — как менее безобидные, потому что они не претендовали, в отличие от науки, на научное знание последствий, которые в действительности по сути своей являются неизвестными.

Этический подход Кейнса предлагает соображения, которые приобрели новую значимость в контексте нынешнего «кризиса капитализма».Прежде всего, утверждается важность существования идеи хорошей жизни. Без этой идеи экономическая деятельность обречена быть просто стремлением к достижению относительных преимуществ, не имея при этом никакой естественной конечной точки.

Вовторых, подчеркивается нужность философии экономистам. Кейнс не был экономическим либералом в сегодняшнем понимании этого слова, а был философским либералом: он постоянно размышлял об отношении между экономическими и неэкономическими целями и поведением. Один из самых больших недостатков сегодняшней экономической теории состоит в том, что она стала отраслью прикладной математики, и это отражается на ее преподавании студентам. Кейнс думал об экономике как части человеческого дискурса. Он был, как он сам признавал, «правильно воспитан» для этого. Кейнс стремился сблизить экономический анализ с «простым языком» или «языком здравого смысла», в котором отражено существование многих не определяемых количественно, неясных, но тем не менее полезных знаний о том, как надо думать и как себя вести.

Втретьих, Кейнс заставляет нас задуматься над вопросом, зачем нужна экономическая деятельность. Говоря широко, он верил в этический «оптимум» Парето: материальный прогресс будет увеличивать благосостояние в мире до определенной точки, после достижения которой начинает уменьшаться количество этического блага. Насчет того, когда это произойдет, есть различные суждения. Выступая за государственную поддержку искусства и благоустройства городов, Кейнс выдвигал этические доводы в пользу публичных действий, направленных на формирование как самого спроса, так и его уровня.

Вчетвертых, Кейнс оживил идею «справедливой цены».

И последнее, он поднял вопрос о том, может ли мораль в долгосрочной перспективе выжить без религии.

При этом легко увидеть, что здесь он, возможно, обманывался. Он постулировал современную капиталистическую экономику, управляемую идеалом Платона и кодексом поведения джентльмена. Но как только джинн капитализма выпущен из бутылки, его нельзя принудить к услужению человеку на основе неактуальной сегодня этики добродетельной жизни и устаревших норм поведения. Счастливая жизнь в классическом смысле предполагает, что у человеческих желаний есть конечная цель, или целесообразность, telos, в то время как современная экономическая теория и сама жизнь предполагают, что она недостижима. В отношении поведения Кейнс принимал как должное классовую систему ценностей, в основе которой лежал экономический прогресс. Эти противоречия Кейнс так никогда и не разрешил.

Перевод с английского Натальи Петровой

Дж.М.Кейнс. Вашингтон, 12.05.1941 г.Речь на конференции МВФ в г. Саванна (США): «Никакая злая фея не испортит крестины МВФ». Март 1946 г.