Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы XXI века

Гражданское общество

Россия и Европейский союз

Ценности и интересы

Политэкономия российского капитализма

Региональная и муниципальная жизнь

Новые практики и институты

Интервью

Наш анонс

Nota bene

№ 2 (52) 2010

К читателю

Юрий Сенокосов, главный редактор журнала «Общая тетрадь»

Мы часто говорим «понял(а)», «решил(а)», «подумал(а)» и произносим эти слова механически, в отличие, например, от ученого, для которого то, что он понял или решил, обязательно предполагают анализ и доказательство того, что и как им было подумано и понято на уровне теории. Этим наша повседневная жизнь отличается от жизни в профессии.

А для философа проблемой является само слово «подумал», потому что остается тайной, чем человек думает, или мыслит. Мозгом? Но что отвечают на этот вопрос ученые и конструкторы современных суперкомпьютеров, способных выполнять миллиарды «мыслительных» операций в секунду? Что им еще далеко до возможностей человеческого мозга и что цель искусственного интеллекта — раздела вычислительной математики, занимающейся теорией и разработкой компьютерных программ и систем, — создание компьютеров и роботов, лишь имитирующих мысль и поведение человека. То есть используемых для распознавания образов, распознавания речи, для машинного перевода естественных языков, в качестве машинного зрения.

Сформулировать живую мысль можно, но создать ее искусственно невозможно.

И в этой же связи еще вопрос: являются ли — когда мы думаем — синонимами, то есть близкими по своему значению, слова «понимать» и «объяснять»? Если рассуждать в терминах причинноследственных связей, в рамках логики естественнонаучного теоретического мышления, то определенная синонимическая связь между ними существует. Вот как эти понятия определяют уважаемые мной авторы одного из словарей. «Объяснение — одна из функций научной теории и науки в целом… В настоящее время именно наука делает для нас понятными встречающиеся явления, поэтому объяснение служит образцом для всех сфер человеческой деятельности, в которых возникает такая потребность».

«Понимание — универсальная операция мышления, связанная с усвоением нового содержания, включением его в систему устоявшихся идей и представлений. Понимание наделяет смыслом объекты социальнокультурной и природной реальности и вводит их тем самым в привычный и связный мир человека. Оно всегда обусловлено социальноисторическими и культурными предпосылками»*.

Как следует из приведенных определений, объяснить значит сделать чтото понятным, когда понимание, в свою очередь, наделяет объекты социальнокультурной и природной реальности смыслом и выводит нас на проблему предпосылок научного познания. К которому, добавлю, философия имеет опосредованное отношение, потому что философ вправе спросить: а откуда берутся предпосылки и появляются смыслы? В результате объяснения или понимания, учитывая, что принцип понятности лежит в самом начале возникновения науки? Где тот родник, или источник, «чистой мысли», не поддающийся компьютерной формализации, питающий полноводную и временами бурную реку смыслов, противостоящих иллюзиям и предрассудкам?

В свое время Декарт заявил «мыслю, следовательно, существую» после процедуры радикального сомнения во всем, что человек воспринимает своими органами чувств, и тем самым заложил основы рационального познания (от лат. ratio— метод, путь, разум) не только природы, но и общества. То есть научил людей думать так, что они смогли создавать современную технику, и о том, что их «существование» зависит от мысли, происхождение которой продолжает при этом быть тайной, о чем свидетельствуют в том числе и такие понятия, как «сознание» и «совесть», в которых частицей «со» гений языка соединил знание с тем, что выходит за его пределы, и весть с неким невидимым посланником. Поэтому не стоит забывать, следуя «методу» Декарта, о словах Спинозы: «Не смеяться, не плакать, но понимать», когда речь идет не просто об объяснении.

Итак, в случае научного познания природных явлений объяснение, безусловно, играет важную роль, поскольку используется его дедуктивнономологическая модель, и переход от истинных предпосылок, то есть их ясного понимания, к заключению опирается на логический закон, в силу чего заключение всегда следует из принятых предпосылок. Правда, известный австрийский логик и философ математики К. Гёдель еще в 1931 году доказал невозможность полной формализации человеческого знания (известная теорема о неполноте). Однако в философии, начиная с XVII века, именно неопровержимая и одновременно недоказуемая «полнота» декартовской фразы «мыслю, следовательно, существую» стала рассматриваться в качестве основания человеческой возможности вообще иметь идеи или понятия для рационального анализа природы и общества.

А теперь вспомним Маркса и его знаменитый 11й тезис о Фейербахе: «Die Philosophen haben die Welt nur verschieden interpretiert; es kömmt darauf an, sie zu verändern» (Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его). Почему вместо слова verstehenили кантовского begriffen(понимать) Маркс употребил слово interpretieren? Каких философов он имел в виду? Какую философскую традицию?

«Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», — провозгласил ученик и последователь Маркса Ленин. А «великий продолжатель» его дела Сталин добавил — «бессмертно». Из чего можно заключить, что речь в данном случае идет о «науке веры». Большевики действительно поверили в необходимость революционного «изменения мира» в соответствии с марксовой формационной схемой, увы, подругому не скажешь, телеологического, интенционального объяснения общественноисторического процесса, то есть не предполагающего рациональность человеческих действий, а указывающего просто на их интенцию — цель, которую обычно преследуют люди в истории. Тогда как модель рационального объяснения может быть использована, по словам авторов уже цитированного словаря, только «для сравнительно небольшого числа человеческих поступков, которые были предприняты после серьезного размышления».

В контексте этого рассуждения встает вопрос: способны и готовы ли мы сегодня понять, стоящие перед Россией проблемы модернизации, когда их понимание столь же важно, как и технологии? И следует ли ожидать от российской бюрократии понимания, что преодоление технологической отсталости страны на путях инновационного развития возможно лишь в результате реформирования политической системы и участия в этом процессе гражданского общества?