Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Ценности и интересы

Наука и общество

Точка зрения

Жизнь в профессии

Горизонты понимания

In memoriam

Наш анонс

Nota bene

№ 3 (49) 2009

Кризис и дискуссия об общественном договоре*

Александр Аузан, президент Института национального проекта "Общественный договор"

Поскольку речь пойдет о кризисе, я бы сказал так: современный кри­зис - это своеобразный рентген, который показывает, что реально происходит с экономикой в разных странах, в том числе и в России, обнажив наши внутренние проблемы. Хотел бы со­слаться в этой связи на прошедшие недавно 4-е Ходорковские чтения, где было 3 «круглых стола», в одном из которых принимали участие разные по взглядам экономисты (Сергей Алексашенко, Миха­ил Делягин, Никита Кричевский, Сергей Гуриев, Ирина Ясина и другие). На заданный мной в ходе дискуссии вопрос, может ли Россия, выходя из кри­зиса, вернуться к статус-кво, большинство из них ответило, что это практически невозможно. Гуриев же заметил, что такая возможность существует, не в смысле того, что доходы позволят нам жить, как раньше, а в том смысле, что страна может попытать­ ся сохранить те отношения, которые сложились в ней на момент кризиса, а Алексашенко развил эту мысль, сравнив Россию с Аргентиной.

Напомню, что Аргентина по уровню валового дохо­да на душу населения в первой половине хх века конкурировала с США и еще 60 лет назад входила в первую десятку стран мира, а сейчас не входит даже в первую сотню. Поэтому есть все же вероятность, и ее нельзя не учитывать, что наша страна, как и Аргентина, попытается сохранить сложившиеся струк­туры, которые я не могу назвать институтами, пото­му что реально институтов в России почти нет.

Итак, исходной точкой для моего последующего рас­суждения я бы взял любимую фразу Людмилы Ми­хайловны Алексеевой: все рано или поздно устроится более или менее плохо. Эта мудрая мысль точно соот­ветствует одной из базовых теорем современной эко­номической теории, теореме Коуза, в соответствии с которой при положительных значениях транзакци­онных издержек и неравномерном распределении богатства вы не получите эффективно­го равновесия и будете подвергаться отрицательному влиянию внешних факторов. Поэтому если полагаться на инерционную линию развития при вы­соких транзакционных издержках из­ за барьеров в разных областях эконо­мической и общественной жизни, учи­ тывая, что с распределением богатства у нас тоже не очень просто, то мы должны понимать, что сохранение ста­ тус-кво будет означать сползание стра­ны на мель. Из каждого очередного цикла повышения цен на углеводоро­ды Россия будет выходить все слабее, подобно Аргентине, терявшей свои по­зиции на сельскохозяйственных рын­ках, А этого, конечно, не хотелось бы. Вот тут и возникает вопрос об институ­тах, а точнее, о связи экономических и политических институтов. Так как уже признано, мы не диверсифицировали экономику и не выстроили институты, и рассчитывать на то, что у нас снова будет много денег в ближайшие 50 лет, как выразился министр финансов Куд­ рин, за что его критикуют, не прихо­ дится. Это не значит, что кризис будет продолжаться 50 лет, почему-то журна­ листы так его поняли. Вовсе нет. Это означает, что «халявы» В прежних мас­штабах не будет.

Поэтому, когда заходит речь о модер­низации, надо иметь в виду не только экономическую модернизацию, но и социокультурную, без которой мы опять можем войти в штопор. Собст­ венно экономическую модерниза­ цию Россия уже несколько раз пыта­ лась совершить, страна поднималась, ударялась о потолок и падала или сползала.

Дискуссия о связи модернизации с не­обходимостью определенных измене­ний в политических институтах выра­зилась, как известно, в последние ме­сяцы в том, что вдруг стали спорить об общественном договоре. Для меня это радость. Я уже 10 лет говорю об общественном договоре. Общественный договор это в общих чертах взаимное согласие власти и населения по пово­ду основных прав собственности и свободы. И мне бы радоваться, что те­перь все говорят про общественный договор -- президент Медведев, зам­ главы Администрации президента Владислав Сурков, политологи, исто­рики. Давайте разберемся, из-за чего все-таки вспыхнул спор и как это свя­зано с кризисом.

В декабре 2008 года в Институте со­ временного развития - это независи­ мый исследовательский центр, пред­ седателем попечительского совета ко­ торого является Дмитрий Медведев, а председателем правления - Игорь Юргенс, - мы подводили итоги года, и я, естественно, говорил о воздейст­ вии кризиса на общественный дого­ вор. Я утверждал, что 5 лет политиче­ ский режим в России стоял на про­ стой формуле: обмен политических прав населения на стабильность, ко­ торую обеспечивала власть. Лояль­ ность в обмен на стабильность. В ус­ ловиях сколько-нибудь длительного кризиса эту конвенцию невозможно сохранить, потому что стабильность уходит. Дискуссия продолжается по поводу того, насколько долгим будет кризис: вдруг удастся на одном крыле перемахнуть через пропасть? Должен заметить, что большинство членов правительства, по-моему, придержи­ вается именно этой надежды. Я же принадлежу к тем экономистам, кото­ рые считают, что кризис будет про­ должаться, и поэтому прежняя фор­ мула общественного договора не сра­ ботает. Учитывая, что в России адап­ тивное, очень терпеливое население, полгода, может быть, серьезных на­ пряжений не возникнет. Но из этого не следует, что в эти полгода надо вес­ ти себя по принципу «все Ok!». Надо подходить, наконец, к каким-то ре­альным изменениям.

Напомню: об общественном договоре говорили и писали в конце 2008 - на­чале 2009 года многие экономисты и политологи, полагая, что формула «лояльность В обмен на стабильность» больше не работает. И все было более­ менее спокойно до марта. А в начале марта в дискуссию на форуме «2020» вступил Владислав Сурков, который сказал, что эта формула соблазнитель­но проста и поэтому не верна. Не надо, мол, уподоблять великую нацию Иса­ву, который продал право первородства за чечевичную похлебку. И грянуло - каждую неделю в газетах стали выхо­дить критические статьи, бившие в од­ни ворота - наши. В «Российской газе­те», в «Независимой газете» и т.д. И что удивительно, когда после выступления Владислава Юрьевича я дал Сергею Митрофанову интервью, оно неделю не выходит, другую, а потом выясняет­ся, что интервью-то не пустили!

Откуда эта ожесточенность? От того, что это договор об ожиданиях по по­воду прав собственности и свободы и общественных благ, но в тоже время и о легитимности государства. Поэтому люди, которые стоят по служебному своему положению на охране государ­ственных интересов, вынуждены дис­кутировать. Для них объявление, что уходит прежний общественный дого­вор, означает, что прежняя легитим­ность теряется. И нам деваться некуда, я имею в виду экономистов, социоло­гов, политологов, которые занимают­ся проблемами модернизации, потому что общественный договор не только про легитимность государства, но и о будущем страны.

Сошлюсь на достаточно свежее иссле­дование Всемирного банка, оно вы­шло накануне кризиса в 2008 году. То­гда работала так называемая комиссия по экономическому росту, в которую входили отставные президенты и пре­мьеры и большое количество видных экономистов. Они исследовали 13
стран, которые в течение 25 лет давали среднегодовой темп роста не ниже 8%. Это очень разные и далеко не все демо­кратические государства. В результате были выделены 5 общих факторов рос­та. Некоторые из них вполне предска­зуемы: политико- и макроэкономиче­ская стабильность, рыночные способы распределения ресурсов, инвестиции в человеческий капитал. А кое-что было неожиданным и говорит о несомнен­ной роли общественного договора в формировании стратегии, так как ока­залось, что все эти страны тем или иным способом достигают того, что комиссия назвала национальным кон­сенсусом по поводу долгосрочных це­лей развития, включая и нормы накоп­ления. Норма накопления - это то, что из доходов инвестируется в расши­рение производства, без чего невоз­можно развитие.

Например, в Индии норма накопле­ния - 30%, в Китае - 40%. Россия за 5 лет с трудом дотянула до 21 %, притом что для простого воспроизводства ос­новных фондов, унаследованных от СССР, нужно 25%, а для модерниза­ции - от 30 до 35%. Так что с прежним общественным договором мы можем вылететь из числа стран группы БРИк. Когда мы начинаем смотреть на другие страны, то обнаруживаем, что нет та­ кого, чтобы в Западной Европе бьm обязательно горизонтальный контракт (то есть когда граждане договаривают­ ся между собой, а потом нанимают го­сударство), а, скажем, в Восточной Ев­ропе или бывшей Российской импе­рии - непременно вертикальный, когда граждане не могут между собой дого­вориться и государство заведомо реша­ет, какие будут правила игры. В Гер­мании во времена нацизма разве бьm горизонтальный контракт? Или во Франции Людовика XIII? Разумеется, нет. При этом замечу, что я не могу поддержать оптимистическую точку зрения, что рано или поздно все страны приходят К горизонтальному кон­тракту. Все гораздо сложнее. Увы, в мире не происходит такого мощного процесса, который ведет к горизонтальному контракту и демократиче­скому устройству. Почему? Ответ мож­но получить, рассуждая не в терминах «люблю - не люблю демократию», а в терминах общественного договора. Именно он позволяет говорить о спро­се, предложении, об издержках, о вы­годах тех или иных групп людей, не го­воря уже о характере распределения общественных благ. То есть, другими словами, спрос обычно возникает на ту или другую структуру государства. Например, скандинавские страны яв­но отличаются по содержанию обще­ственного договора от Франции и Германии. Эти отличия не из вертикаль­ного или горизонтального принципов контракта, а из того, как люди получа­ют общественные блага и сколько благ. 200 лет как минимум среди экономи­стов существовало заблуждение: счи­талось, что только государство произ­водит общественное благо. Оказалось, однако, что это не так. Я люблю ссы­латься в этой связи на нобелевского лауреата Рональда Коуза, который на­писал блестящую работу «Маяк в эко­номической теории*»; с этого и начал­ся поворот во взглядах.

Он заметил, что все великие англий­ские экономисты приводили один и тот же пример, говоря о необходимо­сти государства. Они утверждали: ес­ли бы не правительство, то никто не строил бы в Англии маяки. Любому понятно, что без маяков нет судоход­ ства, торговли и Т.д. Так вот, Коуз пошел в архив Британского адмирал­ тейства и стал выяснять, кто на деле строил маяки. Оказалось, что ни один маяк не был построен прави­тельством Англии. Они строились гильдией капитанов судов, ассоциа­цией судовладельцев, местными со­обществами. Да, потом они их пере­ давали в управление Адмиралтейст­ ву, но строили сами, не государство это делало. У Фридриха Хайека есть сходное исследование о денежных системах. В учебниках пишут: Екате­ рина II ввела в России бумажное де­ нежное обращение в форме ассигна­ ций. А ведь мы пользуемся банкнота­ ми, которые были когда-то частными расписками. Можно посмотреть и на полицию.

Вроде бы полиция - совсем государ­ственное дело. А знаете, кто впервые создал альтернативную государствен­ной систему сыска? Алан Пинкертон, создавший в США в середине XIX ве­ка свое детективное агентство. А по­жарная охрана? Она может быть госу­дарственной, может быть страховой, то есть, по существу, как бизнес уст­роена, а может быть добровольной, как институт гражданского общества. Нет предопределенности; отсюда, по­вторяю, такое разнообразие видов об­щественных договоров. Поэтому раз­говор про то, что если родился при го­ризонтальном контракте - будешь жить при нем, а если родился при вер­тикальном, то при нем и останешься, неправильный разговор. Все зависит от того, могут ли люди сами произво­дить общественное благо или полага­ются во всем на государство. Или де­лают еще хитрее, как в Скандинавии и в Нидерландах, где используют деше­вую государственную машину для сбо­ра налогов, а потом по тендеру переда­ют часть их некоммерческому сектору, чтобы он оказывал услуги. В Нидер­ландах 17% валового внутреннего про­дукта создается некоммерческим сек­тором.

Вертикальный/горизонтальный кон­тракты переходят друг в друга, и нель­зя сказать, что один побеждает, а дру­ гой отмирает, у каждого есть свои плюсы и минусы. В чем плюс автори­тарных режимов? В них очень дешево входить. Выходить потом тяжело. Зато в демократию входить очень дорого и сложно. Демократия - разорительная система, по первоначальным инвести­ циям. Если у населения нет готовно­сти к таким инвестициям или просто нет возможности их сделать, то фор­мируются авторитарные режимы, как во многих странах.

Теперь вопрос из сказанного: обрече­ны ли мы жить так, как нам заповеда­ли наши предки? Нет, конечно. Но при этом автоматического выполза­ ния из создавшейся ситуации не бу­ дет. В мире совершенства нет, но вы­ бор есть, и в известном смысле у нас он уже сделан. Я имею в виду нашу конституцию, поскольку она тоже имеет прямое отношение к дискуссии по поводу общественного договора и к позиции, которую в ней занял наш президент. У президента позиция та­ кая: конституция есть общественный договор, поэтому не будем говорить о деталях устройства договора послед­ него пятилетия. Но хочу подчеркнуть, что кроме Руссо, на которого ссылался президент, есть и другой взгляд на конституцию - отцов-основателей США. Там тоже много чего было: гра­ жданская война, рабство, отмена раб­ства. Но конституция-то 200 лет стоит. Отцы-основатели считали, что чело­век несовершенен и именно поэтому нужны институты, чтобы корректиро­ вать несовершенную природу челове­ ка. Современная институциональная экономическая теория подтверждает эту позицию, выделяя две очень важные характеристики человеческого поведения.

Во-первых, люди не боги, не всеведу­ щи, и, во-вторых, не ангелы, так как склонны нарушать нормы морали, и это надо учитывать. Какое это имеет отноше-ние к политическим ин­cтитyтaм и конститу­ции? Самое прямое, на­ до не забывать об «ограниченной рацио­ нальности» человека. За создание теории, учиты-вающей социально-пси­хологические факторы, влияющие на принятие решений, Гер­берт Саймон получил Нобелевскую премию. Суть в следующем. Он говорил, когда человек выбирает себе суп­руга (супругу), он же не закладывает в анализ миллиард особей, чтобы ре­шить оптимизационную задачу. Все гораздо проще. Несколько случайных испытаний, установление уровня при­тязаний, и первая же персона, которая соответствует этому уровню притяза­ний, становится супругом (супругой), а брак они заключают на небесах.

И политические решения тоже прини­ маются в режиме ограниченной ра­циональности. Здесь тоже случайные испытания, установление объема при­тязаний, эффект мнения большинст­ва, ограниченность информации, пре­ следование собственных интересов и т.д. Эти особенности «спроса» и «предложения» должны учитываться конституционным договором.

Следует сказать, что конституцион­ ный договор устроен довольно-таки сложно. В теории это описали амери­канцы Джеймс Бьюкенен и Гордон Таллок более 40 лет назад в книге «Рас­чет согласия». Они показали, что фор­мирование общественного договора включает два уровня: сначала договор возникает как пакт элит или, если хо­ тите, сговор, но в открытой, публичной форме, потому что не могут миллионы граждан или даже сотни тысяч договориться между собой. Затем происходит установление отношений с широкими группами населения на основе решения (это второй уровень до­говора) вопроса о производстве обще­ственных благ: что людям нужно, на каких условиях, будут ли они сами их производить или заказывают государ­ству, как будет оплачиваться их созда­ние, потому что общественные блага бесплатно не производятся. Россий­ская конституция 1993 года как пакт элит зафиксировала и предложила об­ществу важные вещи: права личности, разделение властей, федерализм, со­циальное государство (7-я статья).

Соответствовало ли это предложение спросу? Я полагаю, что да, соответство­ вало, но не реализовалось. Почему? Потому что второй уровень обществен­ ного договора предполагал создание общественных благ в обмен на налоги. Казалось бы, какая связь между кон­ституцией и налогами? А налоги и есть ключевой вопрос о том, как работает конституционное устройство, если учесть, что люди склонны и демокра­тию использовать в собственных инте­ресах. Я понимаю трудности становле­ния молодой российской государст­венности, когда в условиях острой по­ литической конкуренции никто не решался предложить населению: вы будете платить за то, что хотите от госу­дарства, - политически это было очень рискованно. Поэтому социальное государство в 90-е годы не реализовыва­лось. Да, вы можете получить какие угодно общественные блага, но тогда, как в скандинавских странах, обязаны платить большие налоги. Либо сами решать свои проблемы, как американ­цы, и тогда налоги будут меньше, хотя и там они довольно высокие.

Из-за того, что спрос на обществен­ные блага в нашей стране в 90-е годы был очень большой, все политики, ра­зумеется, давали обещания, что их бу­дет больше и больше, но платить за них было некому. Вот и получилось, что сначала на политический рынок пришли популисты, потом «денежные мешки», чтобы этих популистов по­ теснить, покупая голоса, а затем на конкуренцию «денежных мешков» от­ветили административным ресурсом. В итоге нет ни разделения властей, ни прав, ни федерализма; возникли про­блемы так называемого ухудшающего отбора в государственном управлении, в результате чего нынешний чиновник заметно хуже, чем чиновник 2000 года, нынешний парламентарий заметно хуже, чем парламентарий 2000 года и так далее.

Перехожу к самому горячему вопросу - о «путинском договоре». Из-за чего сыр-бор? Политический аналитик Алексей Зудин опубликовал против нас, то есть сторонников пересмотра общественного договора, огромную статью в «Российской газете», очень интеллигентную. Он не занимался «охотой на ведьм», но при этом намек­нул, что все эти разговоры про изме­нение общественного договора ведут к переворотам и революциям. Что «пу­тинский договор» еще в 1999 году вы­ражал стремление к порядку. Действи­тельно, Алексей Юрьевич прав, в 1999-м и В 2000-м все было так. Из­вестная программа реформ первого путинского срока, программа Грефа, в преамбуле содержала формулу «нало­ги в обмен на порядок». Это правда.

После революции возникает обяза­тельно спрос на порядок. Но давайте поймем: порядок и стабильность - одно и то же? Порядок это предска­зуемость правил. Предсказуемость достигается на основе правопорядка, говоря словами Дугласа Норта, знаме­нитого экономиста: государство - это агентство по производству услуг «безопасность и правосудие» в обмен на налоги. Да, такая задача у нас была поставлена. Но была она решена? Нет. Смотрите, в 2000-м, 2001-м годах обследования показывали, что если человек платит налоги, то он дает меньше взяток, а в 2005 году выясни­лось, что уже нет такой зависимости. Платите вы налоги, не платите, розо­венькую рубашку наденете или голу­бенькую, взятки с вас все равно сни­мут в том объеме, в каком сочтут это необходимым. Но это и означает, что в 2000 году мы были на входе в рефор­мы, и в той степени, в какой правопо­рядок существовал, вы понижали свои коррупционные расходы. А в 2005-м уже не так. Поэтому, я полагаю, что с 2003 года произошло реальное изме­нение формулы. Почему не сделали то, что вроде бы делали? Потому что кроме спроса на общественные блага, на характер общественного договора влияют еще, причем и при демокра­тии, и при авторитаризме, частные выгоды и издержки тех групп, которые осуществляют функции государства. Разумеется, и там, и там идет борьба за активы, но только разные: там за элек­торальные, а здесь - за гораздо более материальные активы. И что про­изошло? Да не нужно было новым группам, которые продвинулись во власть, установление правопорядка, потому что тогда «перепилить» активы будет очень сложно, дорого. А вот если его не устанавливать, то пожалуйста. Поэтому я утверждаю, что у нас был вход в правильном направлении, но потом сработали как реальные трудности, которые были решаемы, так и ре­альные интересы, которые при суще­ ствующей эволюции конституцион­ Hoгo режима были уже непреодолимы. И мы вошли в ловушку договора «ло­ яльность в обмен на стабильность», когда развитие невозможно, так как это виртуальный договор, а не полити­ ческий, в нем нет обратной связи. Че­ рез телевизор в одну сторону сигнал хорошо проходит, а в другую как -то не получается. И в 2005 году выяснилось, что невозможно проводить структур­ ные реформы без обратной связи, мы это доказывали президенту Путину. История с монетизацией это показала. Но вывод был неожиданный: ну, раз нельзя - значит не будем проводить реформы. Наш российский корабль будет плыть благодаря тому, что ветер уж очень попутный. Теперь нет попут­ного ветра, теперь кризис.

Я не знаю, какой будет новый общест­венный договор, но вижу три вариан­та. Первый, вероятность которого не­ сколько понизилась, но может и по­ выситься, - это мобилизационный вариант. Прошлой осенью он был очень вероятен. Это попытка сделать скачок, концентрируя инструменты в руках государства. Я про это писал и говорил тогда, так как считал, что дол­жен сказать, что будет в этом случае. А будет как после Петра 1 или Иосифа Сталина: скачок, подрыв ресурсов и сползание. Могу объяснить почему: у государства есть одно конкурентное преимущество - у любого, неважно, бельгийского, гвинейского, американского, российского, - это органи­зация общественной жизни с приме­нением насилия. Когда в процессе мо­дернизации оно начинает использо­вать эту свою конкурентную черту, то понятно, что начинается изъятие ре­сурсов, концентрация их. Эффектив­ности здесь быть не может, потому что когда ресурсы можно отнять, они практически ничего не стоят, их не экономят, вы эффективность не обес­печите. Концентрацию ресурсов обес­печите, а эффективное их использова­ ние - нет, поскольку первое, что бу­дет подорвано, человеческий потен­циал. Но я считаю, что сейчас вероятность такого варианта развития событий ниже, чем полгода назад. На­копленные за «тучные годы» ресурсы тают, а решимость забрать у кого-ни­будь ресурсы еще не наступила.

Второй вариант, о котором говорят не­которые мои коллеги, Евгений Гон­тмахер например, что нам нужен «пакт Монклоа», новый пакт элит. Да, в модернизации Испании «пакт Монклоа» 1977 года сыграл колоссальную роль. Фактически это была договоренность постфранкистских и коммунистиче­ских сил о сохранении единства стра­ны, о сотрудничестве, о принятии на себя добровольных ограничений. Есть ли смысл сейчас в таком пакте? Не знаю. О чем он должен быть? Об усло­виях политической конкуренции, ко­ торой у нас фактически нет? Испанцы, как известно, ввели своим пактом ог­раничение заниматься публичными расследованиями и оценками граждан­ской войны 1930-х годов. Хотя консти­ туция этого не запрещает. А вот догово­рились - не трогать, потому что иначе пошатнется общественный договор, по которому страна уже 30 с лишним лет живет. А в сегодняшней России о ка­ ком ограничении может идти речь? Ведь что меня на самом деле волнует? Чтобы выросли политические субъек­ты, на мой взгляд, недостаточно дать свободу создания партий. В 1990-е го­ ды в строгом смысле слова у нас их то­же не было, за исключением, может быть, КПРФ, которая в большей мере, чем все остальные, оставалась парти­ей. А сегодня? Агентом каких групп интересов является та или иная пар­тия, с какими группами населения она работает и как контролируется? По­этому договорятся они об ограничениях, не договорятся, это не создает ре­ альной связи с тем, как живет страна. Следовательно, необходимо выращи­вание такой связи через гражданские, неполитические институты, когда партии наверняка почувствуют свою ответственность перед гражданскими организациями.

Поэтому я полагаю, что есть третий вариант вхождения в новый общественный договор, кото­рый мы и попытались предложить президенту Медведеву в апреле.  Мы его называем «широкая антикризисная коалиция», над ним работали разные люди - Игорь Юр­генс, Элла Памфилова, Сергей Кара­ганов, Федор Лукьянов, Елена Пан­филова, Ярослав Кузьминов и другие политологи и экономисты.

Почему «широкая антикризисная коа­лиция»? Большие кризисы всегда вы­зывают потребность в коалиции. Как известно, в годы депрессии президент Рузвельт тоже ее создавал, очень странную на первый взгляд, потому что в нее входили и либеральная ин­теллигенция крупных городов, и цвет­ное население, и католическое мень­шинство, и профсоюзы, которые в 1920-е годы в США считались крими­нальными организациями. А он и их за стол посадил! Благодаря этому, че­рез широкую антикризисную коалицию вырос так называемый Великий компромисс, то есть тип обществен­ного договора, который соблюдался до конца 1960-х годов. Я уверен, сей­час всюду будут искать нечто похожее, особенно если кризис будет затяги­ваться, Не только во Франции или в Америке, где Обама, кстати, уже ввел республиканцев в правительство, Сар­кози у социалистов перехватывает ло­зунги, так как там работают нормальные политические механизмы. А у нас их нет. И их нельзя создать за ночь.

Новые активные группы, они где? Не олигархи или губернаторы, про олигархов скоро вообще разговор будет малоинтересным. Для меня большой вопрос, существует ли  еще их первое поколение? Второе-то сущест­ вует, освоившее формы государствен­ ных компаний. А много ли губернато­ ров, которые обладают личной политической легитимностью? Оптимисты говорят: десять, не больше, а мне ка­ жется, еще меньше - семь. Поэтому речь не про губернаторов и олигархов и не про возврат к прежним активным группам, которые были маргинализи­рованы. Где их искать, эти группы, без которых ни выход из кризиса не получится, ни модернизация тем бо­ лее? А там, где их еще не уничтожили, в гражданском неполитическом сек­ торе, который сегодня, конечно, сла­ бее, чем в 2000 году, но он жив. А так­ же в малом и среднем бизнесе. Кризис как рентген, я думаю, скоро высветит эти группы в регионах. Возможно, уже осенью.

Поэтому две вещи нужно делать. Нуж­на новая стратегия в отношении граж­данских неполитических институтов, и нужна новая стратегия в отношении среды для развития малого и среднего бизнеса. И хотя это отдельная тема, мы этим занимаемся. Я, в частности, работаю над проектом изменения сре­ды для малого и среднего бизнеса, знаете, где? В Республике Казахстан. Мы там это делаем, потому что там нас об этом спрашивают. Но мы делаем то, что, на наш взгляд, не просто необ­ходимо, но и применимо в России.

 

Дискуссия

Виталий Сапелкин, генеральный директор ЗАО АФ «Финансы-Н», г. Но­восибирск:

- Хотел бы уточнить, как вы относитесь к психологической состав­ляющей кризиса? Может быть, имеет смысл ввести на телевидении некий мораторий на негативные новости?

Евгения Формальнова, главный специалист агитационно-пропаганди­ стского отдела Смоленского регионального отделения партии «Единая Россия»:

- Вы сравнили личные отношения с отношениями в политике. В аме­риканском фильме «Умница Уилл Хантинг», который получил Оска­ра лет 10 назад, главный герой, психолог, которого играет Робин Уильямс, говорит другому герою: «Ты не идеален, она не идеальна, главное, насколько вы идеальны друг для друга». Если провести па­раллель, то стороны, заключающие общественный договор, тоже не идеальны. Могут ли они быть идеальными друг для друга?

Илья Лазаренков, председатель Контрольно-счетной палаты г. Смо­ленска:

- У меня скорее реплика. Мне очень понравилось ваше выступле­ние, но раз мы говорим о договоре, я хочу сказать, что наш народ вы­ступает в роли плохого переговорщика. К чему это может привести: у нас сейчас действительно плохо, ну предложат нам новый проект, скажем так, от лица государства, и скажут, да, до этого действитель­ но было плохо, а мы сейчас сделаем хорошо. Есть ли в этом опас­ность?

Роман Хабаров, и.о. начальника отдела участковых уполномоченных милиции УВД по Левобережному району городского округа, г. Воронеж:

- Вы сказали, модернизация экономическая без социокультурной невозможна. На мой взгляд, Китай являет собой пример ну не со­ всем социокультурной модернизации по сравнению с тем, какая модернизация там проводится. А у нас такой тип модернизации возможен?

Алексей Репников, председатель Земского собрания Ильинского муници­ пального района, Пермский край:

- Как вы считаете, президент Медведев за срок своего президентст­ва может созреть до того общественного договора, о котором вы го­ворили?

Лейла Гамзатова, редактор газеты «Новый проект», Республика Даге­стан:

- Вы сказали очень интересную фразу насчет роли нового поколе­ния в создании общественного договора. Но, может быть, это и к лучшему, что не прислушивается президент к вам, что не удается сей­час выработать этот общественный договор, что сама ситуация выну­дит руководство страны принять форму общественного договора именно такую, которая нужна, то есть не сверху, а снизу это будет развиваться.

Александр Чернов, редактор изданий «АВТОмобильный журнал», «Ком­мерческая недвижимость», 000 «Медиа-центр», Брянская область:

- На Брянском машиностроительном заводе уже третье увольнение за последние три месяца, недавно еще 600 человек отправились на улицу. Какая практическая польза от общественного договора этим рабочим? Не будет ли этот договор договором элит с элитами?

Павел Коктышев, руководитель волонтерского отдела НПО «Экологи­ ческое объединение "Тобигат "», г. Караганда, Казахстан:

- Уточнение: вы предлагаете вариант для России, но кто должен соз­дать эту широкую антикризисную коалицию - партии или все-таки государство, президент?

Муса Мусаев, заместитель редактора газеты «Московский комсомо­ лец», Республика Дагестан:

- Мне кажется, прежде чем заключить общественный договор, дол­жен быть общественный диалог. Какие, на ваш взгляд, должны быть ресурсы, чтобы наладить широкий общественный диалог?

Алексей Грачев, генеральный директор 000 «Лайн Ресурс», г. Иваново:

- Как вы считаете, что было бы инструментом для взятия на себя от­ ветственности в развитии экономики малым бизнесом?

Алексей Провозин, вице-президент РОО «Омский областной союз пред­принимателей по взаимодействию с органами власти»:

- Александр Александрович, вы как лояльный человек говорили о формуле лояльности. А вы свою лояльность на что готовы обменять?

Александр Аузан:

- По поводу панических настроений и негатива на телевидении. Вы знаете, это вообще очень тяжкий вопрос: что делать с информацион­ной политикой во время кризиса? Потому что панику, конечно, нель­зя создавать. Россия очень пестрая страна, и антикризисные меры на­до искать и обсуждать на разных уровнях, в разных местах. А для того чтобы это было, нужна открытость. Вообще я бы сказал так: нужна новая политика гласности, не в том смысле, чтобы можно было кри­чать «все плохо, все рушится», но должны быть публичные дискусси­онные площадки, где обсуждаются варианты решения проблем. А до этого должны быть озвучены сами проблемы. Телевидение нынеш­нее действительно плохо для этого подходит, потому что если там просто обозначать проблемы, получается паника, а обсуждать как-то отвыкли. Правда, в последнее время некоторые признаки дискуссии, на мой взгляд, появились. После того как антикризисные поправки к бюджету прошли только голосами «Единой России».

Насчет идеальности сторон общественного договора. Конечно, лю­бой договор предполагает некоторое соответствие сторон. Но пони­маете, какая штука, ведь может быть договор, который у нас, между прочим, неоднократно бывал, когда государство ведет себя как дик­татор, и населением это принималось. Особенность поведения чело­века в России, которую и социологи фиксируют, состоит в колос­сальной адаптивности. Так что стороны в этом смысле могут ока­заться соответствующими как достаточно модернистским, то есть современным формам договора, так и традиционным. А нетрадици­онный договор возникает тогда, когда страна вышла из традицион­ного состояния и не вошла еще в то, что называется состоянием мо­дерности. Но он может быть при этом и негативным, когда люди со­глашаются и говорят или думают про себя: вы нас, главное, не уби­вайте, а мы вам, правительству, разрешаем воровать. Ну и сами, конечно, немножечко будем. И на налоги наши не рассчитывайте. Это ведь тоже договор и тоже соответствие. Поэтому соответствия бывают разные и отнюдь не идеальные.
Народ плохой переговорщик? Разумеется, плохой. Я вообще слово «народ» не очень люблю, так как считаю, что его употребление оп­равданно скорее, когда идет речь о стране с преимущественно кре­стьянским населением. А при той пестроте стратификации, которая у нас сейчас, слово «народ» не очень удачное. Но в принципе люди, конечно, плохие переговорщики, и именно для этого существуют по­литические и неполитические институты, чтобы решать эту задачу. Этим не должны заниматься простые граждане, так же, как напри­мер, и собственник компании, для этого есть юристы, экономисты и т.д. Поэтому согласен с вашим опасением - разъяснение условий договора тоже задача соответствующих людей и институтов. Напри­мер, независимых средств массовой информации и экспертного со­общества.

Социокультурная модернизация и Китай. Извините, но про Китай не решаюсь говорить, тем более в присутствии коллеги из Китая. Ки­тай - это не страна, это другой мир. Поэтому не знаю, насколько там законы похожи на наши. Что я конкретно имею в виду, когда говорю о социокультурной модернизации? Когда я изучал причины того, что в институциональной теории называется path-dependentce (зависи­мость от пройденного пути), ловушка, в которую попадает страна, повторяя один и тот же цикл, то обнаружил, что причин всегда три, во всяком случае в России. Первая: у нас в период «демобилизацию> авторитарных режимов уровень коллективного действия вспыхивает и опадает, то есть он не поддерживается. Вторая: низкий спрос на де­мократические институты. Я еще раз повторяю, это дорогостоящие институты, и нужно достаточно образованное и имущее население, и граждански организованное, чтобы такой спрос возник. И третья: какие ценности выбираются. Я полагаю, что есть подходы к преодо­лению и первой, и второй, и третьей причины, но социокультурная  модернизация - это решение прежде всего третьей проблемы, цен­ностного выбора. Например, не будет у нас сколько-нибудь эффективной формы горизонтальных договоров, когда люди недоговоро­способны и договороспособность ценностью не является, а рассмат­ривается как слабость. Это означает, что очки сразу набирают верти­кальный контракт и авторитарные варианты режима. Поэтому здесь должен быть сдвиг. Я полагаю, что во время кризиса будут оживлять­ся такие ценности, как солидарность, справедливость, но это уже другой вопрос. Хочу лишь подчеркнуть, что ценностный выбор это и есть во многом вопрос социокультурной модернизации. Потому что если мы снова выбираем государство, неважно, как оно называется, «царская империя», «советская власть», «демократическая Россия», и представляем, что это ценность, то про модернизацию можно за­быть. Государство это инструмент, а не ценность.

Ответ на следующие два вопроса: снизу или сверху инициируется об­щественный договор? В идеале и снизу, и сверху, ведь это обмен ожиданиями, который должен вырабатываться и закрепляться. Я уже говорил, что любые письменные договоры могут быть только в виде пакта элит, это элитные соглашения. Но подготовка этих соглаше­ ний, конечно, не может происходить без диалога с гражданами. По­ этому, собственно, мы и говорили президенту Медведеву: надо от­крыть возможности для реального диалога со всеми, кто согласен его вести. Но хочу заметить, что лично я не большой сторонник того, что все должно расти только снизу, потому что этот вариант, при отсут­ствии предложения сверху, при отсутствии обратной связи, если нет работающих демократических институтов, называется революцией, а я принципиально против революции. Отрицательные эффекты от такого рода изменений аукаются потом десятилетиями. Я очень люб­лю фразу Станислава Ежи Леца: «Ну, пробьешь ты, допустим, лбом стену, скажи мне, что ты будешь делать в соседней камере?». Это про революцию.

Теперь по поводу практической пользы для безработных и одновре­менно это ответ Мусе Мусаеву. Видите ли, общественный договор сам по себе, если государство живо, то он есть, и наоборот. Какое это име­ет отношение к кризису? Покажу на примере антикризисной программы правительства, где в преамбуле написано много правильных ве­щей, которые не делаются. И их нельзя сделать при действующем до­говоре. Скажем, можно понизить тарифы естественных монополий? Я всюду говорил, что с этого надо было начинать! А у нас вице-премь­ер радостно сообщает: мы развитием будем заниматься, слава богу, нам удалось все-таки сохранить политику повышения тарифов естест­ венных монополий. Вы с ума сошли, господа! Первый импульс сниже­ нию цен в условиях кризиса дается снижением тарифов естественных монополий. Не говоря уже о том, вы где модернизацию-то собирае­тесь делать? В сырьевом секторе, что ли, намерены реализовывать программы развития? Но тогда у нас диверсификации не будет и мы окажемся в еще худшем положении. Другой пример - занятость. Чем меня не устраивает то, что в программе сказано про занятость, если смотреть на цифры? Ну да, вот средства на пособия по безработице, а дальше - сколько денег на переподготовку? Сколько людей собрались переподготовить? Меньше 200 тысяч человек! А сколько людей могут переместиться из одного места в другое? 15 тысяч! А сколько людей могут открыть новый бизнес? 53 тысячи. Господа! Это смех, когда вы уже имеете 10-процентную безработицу в стране. А есть еще моного­ рода, которые не все в состоянии выжить. Поэтому дайте возможность молодежи переместиться в те места, где есть на нее спрос, дайте воз­можность арендовать квартиры, это возможно, квартир понастроено много, они находятся у региональных баронов, и они не знают, что с ними сделать, потому что они задорого построены и кредитами обвя­заны. Мы настаивали на том, чтобы создать активные программы по занятости, все равно отходничество же идет. Так дайте возможность тем же отходникам, которые едут работать в другие регионы, не в под­валах жить. Потом подтянуть к ним семьи, потому что, конечно, есть бесперспективные регионы и целые города, и в любой стране они возникают. А мы идем путем консервации. Поэтому, кстати, я не убеж­ден, что любые противопожарные действия, как это было в Пикалево, эффективны. Ведь это режим ручного управления. Возвращаясь к до­говору, дело же не в бумажках, бумажек может вообще не появиться. Необходимо восстановление обратной связи, диалог между властью и обществом, внутри самого общества.

Следующий вопрос: кто формирует широкие антикризисные коали­ции? Президенты стараются формировать. Но это же не объявление: «Я создаю организацию, вступайте все». Это диалог с разными актив­ными группами, необязательно разделяющими позицию президента. Опять пример - антимонопольные меры. Ведь не удается сегодня ни цены на бензин реально снизить, ни цены на жилье. Почему? А такие вещи без поддержки различными группами снизу не продавишь, по­тому что очень плотные, сильные группы интере­сов. Не хватит сил вице­ премьеру Шувалову или председателю Антимонопольной службы Артемьеву продавить эти силы. Смотрите, как со­ противляются нефтяники? Они все судятся с Антимонопольной службой. А что реально происходит, мы с вами знаем. И экономисты знают, что у них цены почему-то обладают односторонней эластичностью. Когда мировая цена на нефть растет, цена на бензин растет и у нефтяников, а когда цена на нефть падает, у них бензин почему-то не дешевеет.

Что сделать, чтобы малый бизнес стал субъектом ответственности? Вот тот новый подход, который мы предложили, сформулирован в пяти принципах. Я не могу сейчас об этом рассказывать подробно, времени нет, скажу лишь, что когда кто-то в чем -то заинтересован и считает, что это автоматически получится, то это заблуждение. В России политика в отношении малого бизнеса основана на стерео­типах 2000-2003 годов, в создании которых и я принимал участие. Я занимался тогда проблемой де бюрократизации по грефовской программе и сегодня говорю: того, что сейчас делается, совершен­ но недостаточно. Потому что не может малый бизнес получить деньги через банковскую сеть, там запретительные транзакционные издержки - нужно поддерживать кредитные кооперативы. Не мо­жет малый бизнес быть политически активным и входить в диалог, потому что для него это издержки - создание всяких организаций. И это надо понимать. Просто грантами вы эту задачу не решите. Ка­захстану как раз мы и предложили систему мер, которые про этот второй уровень: 16 концепций нормативных актов, 102 меры, гра­фики внедрения этих мер, то есть степень разработки довольно вы­сокая.

Как я вижу формулу нового общественного договора. Чем не годит­ся для модернизации прежняя формула договора? Лояльность - это всегда формула пассивности. Вопрос в другом - в обмен на что ак­тивные группы готовы будут работать и расширять свою деятель­ность, какие ценности и условия должны быть им обеспечены. Для меня это прежде всего вопрос поворота от ценности, скажем, держа­вы или порядка, и в этом смысле неизменности, к другим ценностям: кдоговороспособности, справедливости, свободе, солидарнос ти, ко­торая во время кризиса очень важна. Если люди друг другу в это вре­ мя не помогают, то дело идет очень плохо. И, конечно, нужны инсти­туты, которые соответствовали бы этим ценностям.

Роберт Моррис. Лабиринт. 1974Джон Сторр. Композиция пустот. 1932