Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Точка зрения

СМИ и общество

История учит

Гражданское общество

Местное самоуправление

Наш анонс

Книги

№ 1 (64) 2014

Ресурсы электорального авторитаризма*

Кирилл Рогов, политический обозреватель, аналитик Института экономической политики им. Е. Гайдара

Вынесенная в заглавие тема связана с глубоким комплексом проблем, имеющих отношение к режимам, где, с одной стороны, население вроде бы поддерживает власть, а с другой стороны, эта власть является достаточно авторитарной, то есть преследует своих политических оппонентов, ограничивает свободу СМИ и т.д. Политологи всегда испытывают трудности при интерпретации этого феномена. Мы хорошо представляем себе дихотомию «демократия и деспотия». При демократии люди голосуют за власть или за оппозицию, выбирают правительство и, соответственно, большинство поддерживает это правительство. Потом они могут разочаровываться в нем, начинают поддерживать оппозицию, голосуют за нее, оппозиция приходит к власти и т.д. Политические процессы и общественное мнение здесь в постоянном взаимодействии, влияют друг на друга. В основе представления о другой форме режима — государстве-деспотии — сильная власть, которая опирается на насилие и не спрашивает у населения его мнения, а тех, кто его высказывает, — репрессируют. Таковы две полярные и понятные модели. Но в жизни есть еще очень широкая промежуточная зона. Тут проходят выборы, и вроде бы люди выбирают более-менее свободно начальство, по социологическим опросам даже получается, что они поддерживают это начальство, его политику, но почему-то начальство все время что-то вынуждено ограничивать, кого-то репрессировать. Это никак нельзя назвать демократией, потому что, с одной стороны, дело выглядит так, что начальство выбрали законно, а его поведение таково, будто оно здесь незаконно и должно с кем-то бороться, подавлять часть общественного мнения и политических настроений. Такие режимы часто определяют как электоральный авторитаризм. Они ставят перед исследователями много вопросов, связанных с устройством механизмов их поддержки, почему поддержка вдруг прекращается, как начинают себя вести власти и население в этой ситуации и пр. Это одна из больших тем, которой занимается сравнительная политология последние десятилетия.

Вот такие гибридные режимы, которые и не демократия, и не очевидная деспотия. Именно этой проблематике были посвящены мои скорее не публицистические, а академические работы последнего времени*. Попробую обозначить спектр вопросов, связанных с этой темой; начну с простых злободневных вещей.

Те, кто следит за средствами массовой информации, не могли не заметить, что в последнее время в них широко обсуждались социологические опросы. В частности, обсуждался феномен поддержки населением России репрессивных и недружественных к обществу законов, которые были приняты Государственной думой в течение 2012–2013 годов. Понятно, что элита и люди просвещенные эти законы не поддерживают, считают их направленными против общества и против духа толерантности. А большинство населения демонстрирует консерватизм, поддерживая эти законы. Это заставляет многих считать, что население России в принципе не толерантно и не готово к демократии, она ему не нужна, как и свободы, что оно готово мириться с авторитарными практиками управления. Например, закон о запрете пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений поддерживают 67% населения, правда, 26% ничего о нем не слышали. Закон об ограничениях в Интернете поддерживают не так уж активно — всего 44% опрошенных, а 40% ничего не слышали о них. Закон о защите чувств верующих, ограничивающий права неверующих на выражение своих мыслей, поддерживают 55% опрошенных, 35% о нем не слышали. Закон о повышении штрафа за нарушения на митингах поддерживают 33% респондентов, 24% не поддерживают, 44% ничего не слышали о нем. И, наконец, закон об НКО поддерживают 35% опрошенных, а 57% ничего о нем не слышали. Возникает ощущение, что в принципе Дума выражает мнение большинства и наступление на гражданское общество, сокращение пространства свободы в обществе, которое было предпринято на протяжении последних полутора лет, соответствуют настроениям населения. И когда результаты опросов публикуются в прессе, люди, у которых иное мнение, чувствуют себя подавленно, так как оно не совпадает с мнением большинства. Эти опросы являются одним из важнейших механизмов поддержки равновесия, которые используются режимом электорального авторитаризма.

Итак, об опросах общественного мнения. Главными я считаю две ведущие российские службы — Левада-Центр и Фонд общественного мнения. Для меня их опросы очень важный источник, без которого невозможно заниматься аналитической работой, исследовать современные политические тренды. И второй аналитический ресурс — результаты выборов. Надо отметить, что в ходе парламентских выборов 2011 года, отчасти — выборов президентских 2012 года и выборов московского мэра в 2013 году произошел своеобразный переворот, обусловленный тем, что для контроля хода и результатов выборов разными организациями было привлечено большое количество людей. В итоге на достаточно большом количестве участков мы знаем точно, как люди голосовали. Кроме того, мы знаем теперь точно, в частности благодаря информации, которую получили, что до этого итоги выборов довольно значительно фальсифицировались. Где-то на 8%, где-то на 12, где-то на 18%. В среднем результаты в пользу нужного претендента были завышены на 10–12%. По всей видимости, на выборах 2011 года «Единая Россия» получила не 49%, как было объявлено, а все же меньше 40. На президентских выборах 2012 года Путин получил не больше 54–55%, а не 63 с лишним. Кроме этого, при сопоставлении проконтролированных результатов выборов с прогнозами социологов выяснилось, что эти прогнозы очень близки к официально объявленным результатам, которые содержат значительную долю фальсификации. То есть социологи странным образом предсказали сфальсифицированные итоги выборов, а не те, которые были получены на контролируемых участках.

В чем причина? В каком-то умысле или под чьим-то давлением? Разберемся в этом на примере выборов в 2013 году мэра Москвы. Тогда социологи уверенно говорили, что примерно 45% москвичей пойдут голосовать и из них не менее 60% проголосуют за Собянина. В результате пошли голосовать меньше 30%; за Собянина проголосовали около 50%, а за Навального вместо 17–18%, которые прогнозировали социологи, — около 30%. Дело в том, что значительная часть тех, кто говорил, что пойдет на выборы и проголосует за Собянина, на выборы не пошел. А те, кто говорил, что пойдет и проголосует за Навального, так и сделал. Поэтому, когда явка на выборах оказалась ниже, были потеряны именно «собянинские» голоса, а процент голосов за Навального соответственно оказался выше прогнозного значения. Есть основания предполагать, что подобное искажение происходило и на президентских выборах, и на парламентских 2011 года.

При этом подчеркну, что социологи не фальсифицируют результаты опросов, виноваты сами люди, среди которых очень трудно найти «качественных» респондентов, готовых общаться с социологами. Это не те, кто говорит «затрудняюсь ответить», а те, кто, когда слышат звонок и им говорят, что пришли с опросом, отвечают, что заняты, не открывают дверь, кладут трубку, говорят, что не будут ничего отвечать. Соответствуют критериям социологов и соглашаются участвовать в социологических исследованиях от 20 до 50% человек от количества тех, кому это предлагают.

Есть несколько причин отказа людей откровенно общаться с социологами, но самая главная была замечена сотрудниками Левада-Центра (тогда это еще был ВЦИОМ) в середине 90-х. Они отметили, что после политического кризиса в России 1993 года люди гораздо хуже стали относиться к социологам, неохотнее идти с ними на контакт. Этот феномен — возрастающее недоверие к публичной сфере, частью которой являются социологи, отмечен не только в России.

Особенность его в том, что вопреки нашему представлению об общественном мнении в большинстве своем люди не формируют собственного мнения по поводу текущих политических событий, по поводу того, что они хотели бы поддерживать, а что — нет. В демократической стране люди смотрят телевизор, слушают радио, читают газеты и узнают то или иное мнение, какие-то аргументы участников политического процесса, активистов, экспертов и т.д. То есть население формирует свои представления о происходящем и получает сигналы для определения своих действий в отношении каких-либо событий, решений власти и т.д. на основе довольно широкого спектра информации. Затем социологи выявляют картину состояния общества. Но что происходит, когда, например, на телевидении представлены не несколько мнений, а одно? Это заведомо ставит людей в затруднительное положение. Легко ответят на вопросы социологов те, кто смотрит телевизор и согласен с доминирующими точками зрения. А тем, кто либо не смотрит, либо смотрит, но не согласен с ними, ответить будет нелегко, потому что они не знают толком, против они какой-то позиции или за. У них нет альтернативы или вообще не хватает информации, чтобы сформулировать свою позицию. Поэтому в этой ситуации социологический опрос превращается в своего рода отражение отражения. Те люди, которые выслушали некую точку зрения по телевизору, не имея собственного мнения, как правило, ее повторяют. А те, кому она не очень нравится, скорее всего, будут уклоняться от общения с социологом, так как для них является проблемой то, что они не согласны внутренне с чем-то, но не в состоянии ответить, почему не согласны. Это и есть принцип механизма электорального авторитаризма и установления электорального авторитарного равновесия.

Этот же механизм действует и в отношении рейтингов партий или политиков. Когда есть, например, два политика, и вы знаете позиции обоих, слышите аргументы в пользу одного и другого, вы можете выбрать того, кто вам нравится больше. Когда же основная часть разных ресурсов работает на одного, а других политиков как будто нет, их точка зрения слабо представлена, большинство людей такого политика не поддержат. Разве что «за» будут небольшие политически активные группы.

Есть группы населения, в жизни которых политика занимает совсем небольшую часть времени. Для них отсутствие артикулированных позиций, которые они могли бы услышать и сделать осмысленный выбор, становится острой проблемой. Но еще более сложной она является для тех, кто попал так или иначе в сверхбольшинство поддержки какого-либо политика. Сегодня, когда человека в России спрашивают, поддерживает он или не поддерживает Путина, он отвечает часто не на этот вопрос. Ведь он знает, что большинство поддерживает, что у Путина высокий рейтинг. И очень может быть, что, отвечая на него, обычный человек отвечает совсем на другой вопрос. Для него, внутренне, этот вопрос может звучать так: «Поддерживаете ли вы, как большинство россиян, Владимира Путина или вы отличаетесь от большинства россиян?». То есть такой человек решает для себя не вопрос отношения к Путину, а принадлежит ли он к большинству или отличается от большинства? И этот вопрос ставит перед ним серьезную психологическую и социальную дилемму, так как отрицательный ответ означает признание, что он отличается от большинства, что он — не как большинство. Такой человек с большей вероятностью будет уклоняться от разговора с социологами или, отвечая, приближать свою позицию к мнению большинства как источника авторитета. Все наши публичные политические мнения формируются следующим образом: у нас есть свои ощущения, но мы ищем поддержку каких-то авторитетов для этих ощущений — оценок экспертов, политиков, СМИ, их аргументы. Чем меньше этой внешней поддержки, тем труднее обывателю превратить свое ощущение в политическое представление, в политическую позицию. Этот механизм довлеет над социологическими опросами. Чем меньше людей из протестной группы способны сформулировать свое мнение и чем реже они участвуют в социологических опросах, тем больше в опросах доля тех, кто получает из СМИ «правильные» ответы и сообщает их социологам. А затем результаты этих опросов попадают в СМИ, и люди узнают, что большинство «поддерживает», а меньшинство вынуждено считать свои политические ощущения нерелевантными либо уходит от общения с социологами. Эта машина воспроизводит себя и в выборном процессе.

На выборах, в условиях электорального авторитаризма, где всегда есть большинство, которое поддерживает одну партию, одного лидера, действует примерно такой же механизм. Люди, которые ощущают себя принадлежащими к меньшинству, знают, что большинство поддерживает доминирующую партию, что хорошо видно по опросам. И обреченные на проигрыш не идут голосовать, потому что знают, что их кандидат не победит.

Можно вспомнить в этой связи притчу из советских времен. Человек приходит в магазин и видит, что там лежит мясо только одного сорта. Он спрашивает: «Почему у вас нет другого мяса, почему нет рыбы?» Ему говорят: «Какой рыбы?» — «Ну, красной рыбы почему у вас нет?» Ему отвечают: «Да ее никто и не спрашивает!». Он говорит: «Как не спрашивает?» — «Ну, встаньте здесь, посмотрим, сколько человек спросят про рыбу». Он встает и действительно видит, никто не спрашивает. Причина понятна: поскольку люди знают, что красной рыбы не будет, то чего об этом спрашивать.

Согласитесь, что это очень похоже на то, как работает механизм создания сверхбольшинства в избирательный период. Представим себе тот же магазин в наше время: рыба есть, но качество ее плохое. Что происходит? Естественно, люди меньше ее покупают, зная, что в этом магазине лучше ее не покупать. Затем руководство магазина проводит опрос и выясняет, что люди, живущие в районе, едят рыбу меньше, чем в среднем по городу, и заявляет: это особенность нашего района. Наши люди не хотят есть рыбу, они ее не любят. Поэтому руководство магазина принимает решение — рыбу продавать два дня в неделю. Через какое-то время проводится еще один опрос, и, не поверите, выясняется, что потребление рыбы среди жителей района еще больше упало. Значит, решает руководство, мы правильно сделали, что продаем рыбу только два раза в неделю. В принципе можно и один раз...

А как себя чувствуют люди, которые любят рыбу? Перед ними стоит классическая дилемма демократии — voice strategy (стратегия борьбы за голоса, волеизъявление) — exit strategy (стратегия, способ ухода от проблемы). В соответствии с второй стратегией они решают: ладно, будем ездить в другой район за рыбой. Не будем ходить в магазин и возмущаться. Нам же сказали, что большинство не ест рыбу! Это exit strategy: все, я не участвую, потому что знаю, я — меньшинство. А теперь представим себе, что этот любитель рыбы и есть оппозиция. Даже самые умные люди в оппозиции знают, что люди не едят рыбу и не спрашивают про нее потому, что она плохая. Следовательно, нужно бороться за то, чтобы торговали хорошей рыбой. Но как им почувствовать, что их достаточно много, чтобы перейти к voice strategy? То есть убедить своих сторонников бороться за то, чтобы в магазине была хорошая рыба? Вот в этом и заключается главный эффект механизма большинства: он заставляет людей думать, что раз они меньшинство, то ничего не смогут, что у них нет шансов, они не представлены в общенациональной повестке и бороться им здесь не за что. Мы видим, что этот механизм убеждает людей. И чем больше убеждает, тем меньше они участвуют, тем лучше работает сам механизм, тем лучше воспроизводится большинство и сверхбольшинство.

Есть еще один феномен действия механизма сверхбольшинства. Если задать избирателям вопрос: «Честно ли были проведены выборы?», то многие наверняка ответят — нечестно. А когда их спрашивают: «Отражает ли результат выборов действительность?», они отвечают утвердительно. Люди прощают электоральному авторитаризму его явно нелегитимные поступки, приемы, которые он использует, фальсифицируя выборы, не допуская кандидатов к конкуренции. Люди считают это все несущественным, потому что большинство все равно обеспечивается и без махинаций. И тогда меньшинство, которое уверено, что его лишили 15% голосов, перестает бороться еще и за итоги выборов. То есть представление о том, что есть большинство, которое все равно поддерживает своего кандидата, в их сознании легитимирует неправомерные действия власти. Таким образом, на выборах люди выбирают exit strategy вместо voice strategy. Опять-таки в силу самовоспроизводящегося механизма.

Политическая жизнь устроена так, что для победы оппозиция должна опираться на поддержку в элитах, иметь средства, организационные возможности. Но если вы — оппозиция и не можете отстоять свои голоса, то с точки зрения элитных групп, которые обладают ресурсами, это совершенно бессмысленная инвестиция, потому что она неэффективна.

Равновесие сверхбольшинства в электоральном авторитаризме обладает несколькими эффектами. Оппозиция, осознавая, что она в меньшинстве, что ее повестка не является частью общенациональной повестки и у нее нет шансов, что снижает ее стимулы к консолидации и активности, становится перманентным проигрывающим.

Второй эффект состоит в воздействии сверхбольшинства на элитные группы. Элитные группы, в свою очередь, понимают, что единственная выигрышная стратегия — это лояльность к тем, кто опирается на большинство, поэтому вкладываться в оппозицию нет смысла. Вполне разумная стратегия: выигрывает тот, кто проявляет лояльность.

И третий эффект — население, которое тоже знает, что большинство поддерживает «своего», сегрегируя «чужаков» и оказывая мощное влияние на общественное мнение. Все это позволяет власти устанавливать и менять правила, которые тем самым лишь усиливают и закрепляют большинство. Обычно устойчивый механизм сверхбольшинства формируется таким образом: сначала возникает некоторое большинство вокруг некоего лидера. Оно может возникнуть стихийно, под влиянием какого-то конфликта, когда люди очень хотят, чтобы кто-то их вывел из состояния фрустрации или беспорядка. Затем происходит мобилизация большинства и его использование: человек, который располагает большинством, а то и сверхбольшинством, когда поддержка переваливает за 65–66%, начинает менять правила игры в свою пользу. В представлении большинства он действует легитимно, потому что является выразителем его чаяний.

Этот процесс словно футбольный матч, в котором команда, забившая гол, может потребовать удалить одного игрока соперников. После чего шанс забить второй гол возрастает. После второго гола команда соперника теряет еще одного игрока. А после третьего гола у ослабленной команды уже не остается никаких шансов. И тут социологи спрашивают у болельщиков: как вам кажется, кто победит? 90%, естественно, не сомневаются, что это будет команда, у которой численное преимущество на поле. Для других прогнозов разумных объяснений мало.

Итак, доминирующий игрок ограничил альтернативное политическое предложение и получил сверхбольшинство. Тут и возникает ситуация, как в рыбном магазине, когда ограничение предложения начинает восприниматься как реальное отражение спроса. Таков механизм и на политическом поле: когда занижен потенциал оппозиции, население склонно к завышению оценки доминирующего игрока.

Собственно говоря, описанием этого механизма можно было бы поставить точку, если бы не одно реальное обстоятельство: наступление момента, когда механизм начинает работать в обратную сторону. А именно — под влиянием каких-то обстоятельств люди обнаруживают, что вопреки социологическим опросам доминирующего игрока поддерживают не так много избирателей, как они думали раньше. И тогда они начинают корректировать свое отношение к лидеру, занижать существующие оценки. То есть механизм самовоспроизводства начинает давать сбои, так как люди очень медленно, но переосмысляют свое отношение к доминирующему игроку и к действиям власти. В большинстве вдруг возникают трещины. Иначе говоря, то, что произошло в 2011 году, и было одним из тех моментов, которые часто оказываются спусковым крючком для включения обратной динамики и появления возможности для альтернативной консолидации. Но, разумеется, есть пара способов этому противостоять, потому что доминирующий игрок хочет этому противостоять. Можно усилить репрессивные действия, например наказывать людей за выражение неугодного мнения. Таким образом, для них поднимается цена перехода в другой лагерь. Поднимая цену, замедляем этот переход. И второе — стараться консолидировать людей на какой-то повестке, которая тоже будет осложнять переход.

Это очень важно понять, когда большинство людей не за полную диктатуру или полную демократию, а за баланс между ними, понимая, что у нас такое общество, которому необходим баланс, — чтобы и людей не очень давили, и не было полного либерального разгула.

 

 

 

 

Ричард Станкевич. Погружение на дно океана. 1958