Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Точка зрения

СМИ и общество

История учит

Гражданское общество

Местное самоуправление

Наш анонс

Книги

№ 1 (64) 2014

Общество равных

Пьер Розанваллон

 

 Пьер Розанваллон

Общество равных. Перевод с франц. яз. (Pierre Rosanvallon. La société des égaux. Editions du Seuil. — Paris, 2011) — М.: Московская школа гражданского просвещения, 2014. — 416 с.

Эта книга известного французского историка, социолога и политического философа подводит итог его трилогии, посвященной анализу кризиса демократии как социальной формы устройства общества. Автор показывает синтетическую картину феномена равенства как ключевой идеи политической культуры современных демократий, фундамента справедливого распределения общественного блага, условия личной свободы. Констатируя рост и объясняя причины разного рода неравенств, он выдвигает свою программу выхода из тупика, предлагая переосмыслить концептуальное поле равенства в терминах индивидуальной уникальности, взаимности и коммунитаризма людей. Другими словами, он расширяет масштаб социополитического измерения в движении к равенству и активной солидарности, когда очевидной стала несостоятельность институциональных механизмов государства-благодетеля. Концепция равенства П. Розанваллона позволяет, по его выражению, «рассматривать утопию общества равных как нечто совершенно реалистичное».

КРИЗИС РАВЕНСТВА(Введение)

Демократия как система заявляет о своей жизнеспособности в тот момент, когда она приходит в упадок как форма организации общества. Пользуясь своими суверенными правами, граждане постоянно наращивали свои возможности участия и расширяли присутствие в общественной жизни. Они уже больше не желают довольствоваться периодическим выражением своей воли через избирательные урны. Теперь они все более активно пользуются своим правом надзора и контроля, представляя интересы какого-то меньшинства, либо сообщества совместных интересов, или какого-либо распространенного общественного мнения, чтобы оказывать давление на тех, кто ими управляет, и выражать свои ожидания или недовольство. Уже по остроте той критики, которую они высказывают в адрес представительной системы, можно судить, насколько решительно они готовы отстаивать демократический идеал. Это особенность нашей эпохи. Стремление к расширению свобод и установлению власти, служащей общей воле, привело к тому, что позиции деспотов пошатнулись во всем мире и изменился облик нашей планеты. Однако этот политический народ, все увереннее навязывающий свое влияние, становится все менее однородным в социальном плане. Политическая гражданственность растет, в то время как гражданственность социальная снижается. Этот раскол демократии является ключевым фактором нашего времени, в котором заложены опасные угрозы. А если он будет углубляться, то в результате со временем может пошатнуться и сама демократическая система.

Рост разного рода неравенств является одновременно признаком и движущей силой этого раскола. Действуя исподволь, неравенство приводит к незаметному распаду не только социальных связей, но и солидарности. Этому явлению посвящено множество статистических исследований. И все они единодушно подчеркивают роль, которую сыграл в его возникновении сенсационный рост самых высоких зарплат* как крупных руководителей промышленных предприятий, финансовых воротил, так и просто руководящих работников, а также выдающихся спортсменов и звезд шоу-бизнеса. В США в 2010 году на долю 10% лиц с самыми высокими доходами приходилось 50% общих доходов населения, тогда как в 1982 году эта цифра не превышала 35%. Во Франции средняя заработная плата 1% лиц с самыми высокими доходами за период с 1998 по 2006 год выросла на 14%, а заработная плата 0,01% тех, кто находится на самом верху этой пирамиды, — на 100%, в то время как заработная плата 90% самых низкооплачиваемых наемных работников за тот же период выросла лишь на 4%. В дальнейшем этот разрыв продолжал углубляться очень резкими темпами, что можно проследить по публикациям Национального института статистики и экономических исследований (INSEE)*. Рост разрыва в доходах происходит во всем мире. В то же время растет количество людей с самой низкой заработной платой, таких как наемные работники во Франции, получающие минимальную межпрофессиональную заработную плату (SMIC) (сейчас такую зарплату получает каждый пятый работающий). Также стало больше домохозяйств, живущих за чертой бедности в результате безработицы и роста количества краткосрочных или временных рабочих контрактов.

Постоянно увеличивающийся разрыв в доходах сопровождался ростом концентрации имущества. Так, в США на долю 20% жителей приходится 93% всех финансовых активов (исключая недвижимое имущество, стоимость которого, кстати, падает). Во Франции же на долю 1% самых богатых людей приходится 24% национального богатства, а на долю 10% самых обеспеченных — 62%, тогда как на долю 50% наиболее неустроенных приходится всего лишь 6% национального богатства* ). Измерить эти виды неравенства, несомненно, не так просто, возникают серьезные методологические проблемы*), к тому же вопрос неравенства, конечно же, не ограничивается проблематикой доходов и имущества. Однако значение этих нескольких показателей можно легко уточнять и обсуждать ad nauseam (до тошноты), настолько обширна научная литература на эту тему. Здесь они упомянуты лишь для того, чтобы задать общий тон и подчеркнуть масштаб явления. Ведь самое важное в этой книге — другое. Самое важное — это констатация того, что мы еще никогда столько не говорили об этом неравенстве и в то же время еще никогда не делали так мало для его сокращения. В этом и состоит основное противоречие, которое необходимо изучить. Оно отражает тот разрыв, который возник между прогрессом демократии как политической системы и отступлением демократии как формы устройства общества.

Картина разрыва

В первую очередь бросается в глаза контраст между современным резким ростом неравенства и существовавшей ранее в Америке и Европе столетней тенденцией его сокращения в доходах и имуществе. Во Франции 1% самых богатых граждан, которым принадлежало в 1913 году 53% всего имущества, в 1984 году обладали лишь 20% от общего его объема. В США на долю 10% лиц с самыми высокими доходами накануне кризиса 1929 года приходилось 50% всех доходов, а затем, с начала 1950-х до начала 1980-х годов, эта цифра стабильно составляла около 35%*. Весьма показательным примером является Швеция — в 1980 году на долю 1% лиц с самыми высокими доходами там приходилось 23% всех доходов, тогда как в начале века эта цифра достигала 46%*

Такое впечатляющее сокращение разрыва в благосостоянии можно объяснить сочетанием целого ряда факторов: быстрым ростом низких доходов, замедлением роста высоких доходов, а также введением социальных выплат и весьма значительным эффектом прогрессивного налогообложения, ставки которого в первой половине XX века резко выросли. Таким образом, сложившуюся на сегодняшний день ситуацию неравенства нельзя объяснить наследием прошлого, напротив, она характеризуется весьма очевидным разрывом с этим наследием, обращая вспять вековую тенденцию.

Изменение тенденции сопровождалось интеллектуальным расколом в понимании сути демократического идеала. Американская и французская революции не отделяли демократию как систему, в которой суверенитетом обладает народ, от демократии как формы организации общества равных. В книге «Дух революции 1789 года» Пьера-Луи Редерера, одного из видных членов Учредительного собрания, можно найти типичные для того времени слова: «Чувством, которое вызвало первую вспышку революции, вдохновило ее самые неистовые порывы, позволило добиться самых серьезных успехов, была приверженность к равенству». «Первейшей движущей силой революции, — резюмирует он, — было отторжение неравенства»*. А ведь Редерер вовсе не был фанатиком. Он был одним из умеренных членов Собрания и исповедовал идеалы демократического либерализма. Следовательно, мы не должны проецировать на эти речи те оговорки и ограничения, которые используем сейчас, чтобы разделить идею равенства на понятия с разной, постепенно нарастающей степенью радикализма и расширением сферы охвата — от республиканского равенства в правах до социалистического подлинного равенства. Равенство было тогда единым и всеобъемлющим; для полной состоятельности ему не требовались дополнительные определения. Кроме того, следует напомнить, что равенство и свобода, сейчас охотно представляемые как антиномические понятия либо как минимум две противоречивые ценности, в эпоху революции осознавались как неделимое целое, причем равенство чаще всего рассматривалось как основополагающее понятие. В 1789 году никто не сомневался, что именно равенство было «главной идеей» текущего процесса, его «лозунгом объединения»*. То же можно сказать и об американской революции. И в этом случае именно идеи равенства, а также независимости стали ключевыми символами политической культуры того времени. С этой точки зрения две революции действительно можно назвать братскими.

Согласие на неравенство

Потребность в более действенной демократии отныне, похоже, разошлась с чувством нетерпимости к ее отсутствию. Однако это случилось вовсе не из-за осознания масштаба проблемы. Так, многочисленные опросы общественного мнения показали, что в Европе так же, как, например, в Китае или Бразилии, у большинства граждан, иногда весьма значительного, есть ощущение того, что они живут в несправедливом обществе, однако это не влечет за собой какой-либо борьбы либо поддержки на выборах политических сил, действительно способных кардинально изменить эту ситуацию. Создается ощущение, что сегодня существует некая форма внутренней толерантности к такого рода неравенствам — кроме, разумеется, обличаемых повсюду чрезмерных бонусов или крайне высоких зарплат. Точнее говоря, неясное чувство того, что неравенство достигло «слишком высоких» и даже «неприличных» значений, спокойно сосуществует с несформулированным открыто приятием отдельных многочисленных его проявлений, а также глухим сопротивлением стремлению исправить их в жизни. Поэтому социальное недовольство, которое может быть распространено среди подавляющего большинства, сочетается с фактической пассивностью по отношению к общей ситуации неравенства.

Основательное исследование на тему «Восприятие неравенства и чувство справедливости», проведенное во Франции в 2009 году, лишь подтверждает подобное описание положения. Так, более 90% опрошенных высказались за необходимость сокращения разрыва в доходах, а еще большее количество считает, что справедливое общество должно гарантировать каждому удовлетворение его базовых потребностей (жилье, питание, здравоохранение, образование). То есть речь идет о жестком осуждении неравенства и амбициозном представлении о справедливости. Однако в то же время 57% опрошенных считают, что неравенство в доходах неизбежно, если мы хотим, чтобы экономика развивалась динамично, а 85% полагают, что неравенство доходов является приемлемым, когда оно представляет собой вознаграждение за различные индивидуальные достижения. Таким образом, мы наблюдаем в целом отторжение существующей формы общества, но в то же время приятие механизмов, которые лежат в ее основе. Мы негодуем по поводу неравенства, однако в душе признаем движущие силы этого неравенства легитимными. Предлагаю назвать такую ситуацию парадоксом Боссюэ, когда люди осуждают в целом то, на что они соглашаются в частности*. Этот парадокс лежит в основе современной неопределенности. Его существование не объясняется лишь непозволительной непоследовательностью. Прежде всего необходимо отметить его эпистемологическое измерение. Осуждая общие ситуации, мы рассматриваем объективные социальные факты, а частные ситуации скорее объясняем разными типами поведения и индивидуального выбора. Этот парадокс, кроме того, связан с тем, что моральные и социальные суждения формируются на основе самых показательных и самых предельных ситуаций (разрыв между богатыми и бедными), в которых индивиды представляют абстрактную массу, тогда как их личное поведение вполне конкретно определено и оправдано гораздо более узкой мотивацией. Так, мы часто видим, и это всего лишь один из примеров, как обвинения в несправедливости образовательной системы соседствуют с индивидуальным поведением человека, который нарушает территориальный принцип распределения детей по школам.

В изменении этих представлений сыграла свою роль и трансформация самой природы неравенства. На традиционные виды неравенства между различными категориями населения наложились внутрикатегорийные виды неравенства, которые являются следствием разнообразия индивидуального положения внутри определенной группы (так, существует гораздо больший разрыв внутри клана управленцев, чем между управленцами в целом и рабочими). Такое неравенство, скорее всего, складывается на основании различных индивидуальных качеств, а не социальной предопределенности, таким образом, оно гораздо легче принимается, если его связывают с различными социально признанными заслугами. И здесь мы наблюдаем некоторые искажения социального восприятия. Этим объясняется и то, что, хотя недовольство неравенством в целом может преобладать, отдельные виды неравенства, вызывающие отторжение, не столь многочисленны (когда речь идет о классовом неравенстве, оба типа оценок совпадают).

Кризис равенства: понять, чтобы преодолеть

Исторический разрыв со столетней традицией сокращения неравенства и его косвенное оправдание в форме парадокса Боссюэ являются признаками кризиса равенства. У него есть интеллектуальное измерение: он воплощает в себе и сопровождает ослабление целой совокупности предыдущих представлений о справедливом и несправедливом. Речь также идет о нравственном или антропологическом кризисе, не говоря уже о его наиболее очевидных экономических и социальных аспектах. Следовательно, этот кризис необходимо рассматривать как всеобъемлющий социальный факт. И действительно, он не ограничивается вопросами неравенства в доходах и имуществе. В результате кризиса пошатнулись сами устои общественного. Об этом свидетельствуют различные механизмы обособления, сепаратизма и образования гетто, включившиеся повсюду и приведшие к возникновению явления, которое я предлагаю называть денационализацией демократии, лежащего в основе такого раскола. Об этом также свидетельствует новое отношение к налогам и перераспределению доходов, которое повсюду ослабило позиции государства всеобщего благоденствия. Однако это потрясение также имеет политическое значение, поскольку из парадокса Боссюэ следует эффект бессилия. Все более точное знание о неравенстве не приводит к его устранению. «Все знать и обо всем говорить, но ничего не менять» — похоже, именно таким принципом руководствуется современный Гепард*

В нынешние времена также возникают прискорбные ситуации, но infine(в конце концов) мы ничего не делаем, чтобы им противостоять, даже не осознавая нашего бездействия. Это тревожное чувство, которое заставляет искать козлов отпущения и утешение в волшебных фантазиях. Ситуация носит и политический характер, потому что разрушается идея демократии в том виде, в котором она была сформулирована, чтобы стать основой современной революции, и ускоряется возврат к самым мрачным страницам в ее истории. Она политическая еще и потому, что кризис идеи равенства повсеместно меняет соотношение сил в партийной борьбе. Крупнейшим следствием этого была глубокая дестабилизация левых партий в самом широком смысле этого слова, так как исторически они отождествляли себя с идеями равенства.

Тем не менее в различных речах и программах все еще находится место для призыва к равенству. Однако, хотя этот призыв и опирается на костыли лестных эпитетов, звучащих в призывах к «радикальному» или «реальному» равенству, сейчас он совершенно лишен содержания. Этот лозунг просто-напросто оторвался от реальности, перестав быть очевидным и ощутимым обозначением борьбы, которую необходимо вести, и лишившись внятной перспективы. Идея равенства превратилась в нечто вроде отдаленного божества, рутинный культ которого больше не поддерживает никакую живую веру. Теперь она проявляется лишь в виде отрицательного заклинания «сократить неравенство» и более не рисует перед нами позитивный образ мира, к которому необходимо стремиться. Она потеряла свой всеобъемлющий характер как ценность, которую готов отстаивать каждый, подобно свободе. Часто ее сводят к ограниченному представлению о борьбе с очевидной бедностью. Таким образом, левые в одночасье потеряли то, что исторически составляло их силу и было основой их легитимности. Снижение популярности, с которым они столкнулись по всему миру, вовсе не является временным; оно носит структурный характер и связано как раз с кризисом равенства. Конечно, они еще в состоянии одержать верх на выборах, ведь выборы — это всегда столкновение, в котором слабости противника имеют такое же значение, как реальность собственных сил, однако эти партии более не являются локомотивом понимания мира и побуждения его к действию. Они больше не задают тон эпохе. В этимологическом смысле слова у них больше не осталось революционного потенциала. И от этого, в свою очередь, слабеет сама демократическая жизнь, ее ниспровергают и поглощают зловещие демоны идентичности и однородности. Поэтому нет более срочной задачи, чем воссоздание идеи равенства. Эта книга как раз стремится способствовать ее осуществлению и предлагает использовать для этого двойной подход — исторический и теоретический.

В первую очередь исторический, поскольку у кризиса равенства долгая история. Мы не можем довольствоваться его толкованием как одномоментного отступления, связанного, например, с проявлением взбесившейся финансовой системы либо с разрушающим воздействием вырвавшейся из-под контроля глобализации. Ни тем более считать его простым следствием «неолиберализма», который коварно завладел нашими умами, диктуя свои приказы правительствам. Все это, конечно, важно. Однако, чтобы оценить нынешние проблемы, необходим иной масштаб. Сейчас переворачивается страница столетней истории: сложившейся в конце XIX века концепции социальной справедливости, основанной на механизмах перераспределения. В данный момент мы испытываем острые последствия перехода к иным принципам и достижениям равенства. Однако для правильного понимания предыдущей эпохи перераспределения ее нужно воссоздать с целью анализа разрешения первого затянувшегося кризиса равенства, начавшегося в 1830-х годах с развития капитализма, разрушившего революционные достижения и пережившего в своем апогее последствия первой волны глобализации в 1880–1900-е годы. Первый кризис в тот момент проявился в распространении национализма и протекционизма, а также ксенофобских настроений, предлагавших в качестве средства решения социального вопроса принципы идентичности и однородности. Именно в ответ на эти порочные действия стали создаваться социальные государства перераспределения, предлагая эффективную форму решения социальных проблем того времени. Чтобы лучше понимать современную ситуацию, нужно иметь в виду все эти метания, как раз об этом я и собираюсь подробно рассказать на страницах этой книги. При новом прочтении этой долгой истории не дает покоя ощущение, что сегодня мы как будто вернулись к тем болезням, которыми был отмечен первый кризис равенства. Национализм, протекционизм, ксенофобия: все эти явления мы наблюдаем снова. Чтобы преодолеть этот второй кризис, необходимо найти ответ на главный социальный вопрос сегодняшнего дня. Но этого нельзя сделать, просто вернувшись к счастливым временам эпохи перераспределения. И хотя многие из механизмов, благодаря которым оно сформировалось, можно модернизировать и запустить вновь, нужно пойти еще дальше и переосмыслить саму суть понятия равенства во всем его объеме. Именно это сделали, на свой манер, социал-демократы и социал-республиканцы в условиях 1900-х годов. Однако они создавали его основы в эпоху, когда общество воспринималось как единое целое, и сделали институты солидарности простым продолжением целостного представления о социальной сфере. Сегодня же переосмысливать эти понятия придется в эпоху индивида.

Для успешного выполнения задачи мы предлагаем в этой книге снова оттолкнуться от представления о равенстве в том виде, в каком оно сложилось в ходе французской и американской революций. Тогда равенство воспринималось в первую очередь как отношение, как некий способ формирования общества, создания и поддержания публичной сферы. Оно было демократическим качеством, а не просто мерой распределения богатств. Такое равенство-отношение выстраивалось вокруг трех символов: подобия, независимости и гражданственности. Подобие можно поставить в один ряд с равенством-равноценностью; быть похожим — значит обладать одними и теми же основными качествами, при этом другие различия не влияют на качество отношений. Независимость — это равенство-автономия; оно определяется от обратного как отсутствие подчиненности, а в позитивном смысле — как симметричное взаимодействие. Что же касается гражданственности, то она представляет собой равенство-участие; ее сущность составляет принадлежность к сообществу гражданского действия. Равенство-отношение, таким образом, представлялось как мир подобных, общество автономных индивидов и сообщество граждан. Равенство в целом рассматривалось как относительное жизненное положение индивидов, правила их взаимодействия между собой и принцип создания публичной сферы, что соответствовало трем областям социальных отношений. В тот момент их основами были права человека, рынок и всеобщее избирательное право. Экономические виды неравенства в этих условиях были приемлемы только в том случае, если они не угрожали развитию этих различных проявлений равенства-отношения, составлявших основу общества равных. Однако промышленная революция ниспровергла эти представления, сформулированные в докапиталистическом мире. Как следствие, разразился первый серьезный кризис равенства. Чтобы выйти из второго, нам нужно вернуться к первоначальному представлению о равенстве, придав ему подходящую для сегодняшнего времени форму. В этой книге мы хотим показать, как можно вдохнуть новый смысл в состояние равенства и заложить новое основание проекта создания общества равных с помощью принципов своеобразия, взаимности и общинности. Именно с их помощью можно обосновать новые политики перераспределения.

При работе над этой книгой я более чем когда-либо старался не отделять научную работу от гражданской озабоченности, открывая горизонты возможного, проясняя и организуя при этом пространство вероятного. В этом и состоит глубинный смысл этой работы, относящейся к сфере деятельности историка и политического философа. Ее политическая задача — объяснить читателю, что будущее социалистической идеи в XXI веке будет зависеть от более глубокого изучения социальной природы демократического идеала. Пришло время борьбы за цельную демократию как следствие взаимопроникновения долгое время разделявшихся идеалов социализма и демократии. Серьезные интеллектуальные и политические дискуссии будущего сосредоточатся на уточнении ее движущих сил и очертаний. Задача книги — лишь заложить первый камень в фундамент этих радикальных преобразований.

 

 

 

 

Арман. Бытовые отходы. 1959