Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Ценности и интересы

Наука и общество

Точка зрения

Жизнь в профессии

Горизонты понимания

In memoriam

Наш анонс

Nota bene

№ 3 (49) 2009

Исповедание неверия

Максим Трудолюбов, редактор отдела комментариев газеты "Ведомости"

 

Милиционер остановил меня, потому что я проехал перекресток на мигающий желтый. Я вез родителей с дачи. Усталый капитан Егоров представился и, взяв мои документы в руки, тут же повеселел: он предвидел отличный улов - тут было не только нарушение, но и просроченный техосмотр. Осознание всей глубины положения, в котором я оказался, настроило его на благодушный лад, а меня превратило в благодарного слушателя. Отличный повод поговорить. Мы и стали говорить, точнее он, заполняя бумажки, взялся рассказать мне о своей системе ценностей.

Бодро перечислив кары, которые меня ждут, капитан спросил, кто я по профессии. «Журналисты у нас не в авторитете, честно тебе скажу», - с почти искренней жалостью сообщил он. «Я родителей везу домой с дачи, мама плохо себя чувствует», - сказал я правду. И молодец, что сделал это, - мгновенно заработал очко. Уважение к родителям - редкое качество в стране, которая катится к чертям собачьим, начал объяснять капитан. Он, кажется, вышел на одну из важных для него тем. Рассказал о своих детях, о том, чем отличаются дети богатых и нечестных людей от детей бедных, но честных. Потом он сказал: «Ты ведь под начальством работаешь ... Что скажет редактор, то и пишешь, я так понимаю». Я начал было возражать и объяснять ему, как устроена работа редакции в газете «Ведомости». Но он меня не слушал и хорошо, что не слушал.

Милицейский символ веры

Во-первых, он объяснил мне, кто у них «в авторитете». В авторитете у них служаки, которые, как и он, 45-летний трудяга-капитан, зарабатывают «своим горбом» - военные, фээсбешники, милиционеры - только средние, а не высшие чины. Во-вторых, он рассказал, почему страна катится к черту. Потому что он и такие как он честные люди работают по приказу нечестных. Не может милиционер остановить нарушителя, который «на номерах и с ксивой». Милиционеру же хуже будет. Не может сотрудник, например, Госнаркоконтроля пойти и про верить ночной клуб, известный тем, что там свободно продаются наркотики,потому что ему же хуже.

Туда ходят дети «слуг государевых» и родители покрывают своих детей, неблагодарных и распущенных. «А приказ мы должны исполнять и только потом обжаловать, если так уж хочется». Вот, почему ему важно было знать, что я работаю под начальством и уважаю родителей. Другим таким же хорошим и подневольным он всегда поможет, а заработает «своим горбом» на тех, кого не жалко. А не жалко, объяснил капитан, того, кто на хорошей машине, но без ксивы, и не коллега - сотрудник органов. Это защита и оправдание милиционера. Он был очень щедр ко мне - я уехал с правами в кармане и небольшим штрафом. Я ему благодарен, потому что действительно нужно было везти родителей. Конечно, я нарушил правила, а он скостил мне наказание, потому что принял за своего. Ему важно было дать мне урок.

Урок в том, что лучше жить, как он, - без иллюзий и без ответственности. Он просто снимает с себя всякую ответственность за общее дело и работает только на себя и свою семью. Он не может выполнять свою основную функцию - контролировать соблюдение правил, Т.е. работать на общее благо (а он осознает, что в идеальном мире работа на общее благо была бы его функцией - он откуда-то это знает). Он, по сути, защищается - он понимает, что в идеале сотрудник милиции должен наказывать каждого, кто нарушает закон. Но это невозможно, потому что слишком много тех, кого нельзя наказывать. Из-за них, слуг государевых и их избалованных детей, считает капитан Егоров, правила и не соблюдаются, так что донкихотство тут неуместно и может дорого обойтись: «Могут даже дело повесить». Или еще хуже. Капитан напоследок рассказывает мне легенду или быль о том, что один знакомый ему майор был убит за то, что слишком много узнал о лице, охранять которое был поставлен.

Но есть те, кого можно наказывать и на ком не позорно и не страшно зарабатывать, применяя к ним закон как инструмент давления. Капитан становится строгим законником для тех, кто и не при власти, и не в авторитете, тех, кто и не «на номерах» и не «служит», Т.е. находится вне системы. В другой ситуации этим человеком опять могу оказаться я и любой из моих друзей и вообще любой из тех, кто не хочет или не может «встать в строй». А ведь для капитана ГАИ и для многих других служивых людей вплоть до высшего чиновничества это не просто система-иерархия, это еще и система ценностей. И в другие системы они не верят.

Разные конфессии неверия

Капитан Егоров, его коллеги-силовики, которые в идеальном мире должны были бы быть слугами закона, и большинство чиновников слишком хорошо знают, что живут в неидеальном мире. Они не верят в закон как в общее правило, Т.е. такое, которое применимо ко всем. Они знают, что закон применяется избирательно и от имени носителей власти, а не в их отношении. Александр Бенкендорф, «силовик» пушкинского времени, в свое время прекрасно сформулировал эту установку. «Законы пишутся для подчиненных, а не для начальства, и вы не имеете права в объяснениях со мною на них ссылаться или ими оправдываться», - заявил граф Антону Дельвигу, имевшему неосторожность упомянуть в разговоре один из российских законов.

А что же те, кто не может пользоваться законом к своей пользе и является идеальным уловом для служивых людей? Они, конечно, тоже не верят в закон как в общее, применимое для всех правило. Это представители другой системы ценностей, являющейся, впрочем, другой формой неверия. Это тоже скептики, только мыслящие более независимо, чем капитан Егоров. Скептик, как правило, человек умный, компетентный в своей области, психически здоровый, только разочарованный, что называется, «в политике». Он все уже видел, он не ждет ничего нового и смеется над попытками разглядеть что-то многообещающее в словах и жестах очередного министра, премьер- министра, президента. Позиция эта вызывает симпатию. Именно такие люди, приходя в гости к моим родителям, рассказывали самые смешные анекдоты и декламировали стишки вроде «хочешь жни, а хочешь куй ... », Это были симпатичные люди с юмором и хорошим образованием. Многие из них перестали быть скептиками на короткое время в конце 1980-х, когда в журналах было что почитать. Позже они ушли в бизнес, занялись прочими делами или уехали за границу.

Похожую траекторию проходили и люди моего и других поколений - только ключевые даты были для них другие. У каждого было какое-то свое событие или цепочка событий, которые заставили его махнуть на все рукой: расстрел парламента в 1993 году, президентские выборы 1996 года, появление бывшего офицераКГБ во главе страны в 1999 году, разгром ЮКОСа, изгнание демократических сил из парламента в 2003 году, откровенная коррумпированность чиновников и т.д.

Скептик делает несколько правильных вещей: не смотрит федеральные телеканалы, не верит политическим комментаторам, громким фразам и обещаниям. Неправ скептик в одном - он или она становится частью безответного большинства, политическая позиция которого такова: я ни на что не могу повлиять, ничего не могу изменить. Даже самый продвинутый скептик становится в один ряд с тем среднестатистическим человеком, который, как мы знаем из опросов, бежит от свободы как черт от ладана.

Эти люди не потеряны безвозвратно. Конечно, они в разное время махнули на свою страну рукой и давно не верят обещаниям. Но они могли бы поверить действиям и отреагировать. Некоторые из публичных действий политической власти, на которые умные скептики могли бы отреагировать, - это, например, освобождение ученых Игоря Сутягина и Валентина Данилова, раскрытие громких нераскрытых убийств, отказ от силового подавления уличных шествий и демонстраций, отказ от цензуры на телевидении, возвращение выборов на все уровни власти, облегчение визового режима для том, при всех, кто желает приехать в Россию. Это были бы знаковые действия, не влияющие прямо ни на экономику, ни на массовую аудиторию. Но именно такие действия способны вызвать интерес у скептиков и вернуть их к активной позиции в политической жизни. А один образованный, компетентный человек, решивший вернуться (неважно - из-за границы или из внутренней эмиграции), это больше чем тысяча пассивных телезрителей, на которых государство опирается все последние годы.

Носители иллюзий

Но скептики не проснутся сами по себе. У них нет иллюзий, и поэтому они поверят в перемены только тогда, когда перемены уже начнутся. Действовать могут только носители веры, а не неверия - то есть те, кто, понимая, что живет в неидеальном мире, думает, что может когда-нибудь сделать его идеальным.

Так действуют, например, правозащитники. Законники, не верящие в закон, ненавидят правозащитников. Почему - то для законника правозащитник - бранное слово. И в общем понятно, почему: правозащитники хотят одинаковых прав для всех. Законники хотят избирательного применения права для нужных случаев. Есть и другое, более глубокое различие. Законничество - это все-таки обман. Это та самая целесообразность, которая произвольно ставится над законом. В советское время так называемая социалистическая законность в том и состояла – в пользовании законом как инструментом. Правозащитная деятельность, при всем донкихотстве, безнадежности, иногда безумии - даже тогда не была обманом, а сейчас, в постсоветское время, - это вполне осмысленная деятельность. Стремление добиться равенства перед законом - ясная миссия. Вот писаное право - извольте исполнять. Но правозащитников не любят скептики - ни те, что у власти, ни те, что вне системы. Этим словом могут даже пользоваться расширительно - обозначая им идеалистов широкого профиля. Помню, как одна хорошая и умная знакомая отозвалась об общем приятеле, написавшем критическую статью: «Как он надоел со своим правозащитным пафосом». А речь шла о критике экономической политики. Подбирала слово и вот подвернулось как раз подходящее.

Недовольство, претензии к правительству, сомнения в правильности политического курса - все эти чувства вызывают недоверие у скептиков, ненависть у силовиков. И опасения у российского правительства. И генералы сразу подсказывают правительству, что делать: конечно, заняться комплектованием внутренних войск. Но можно ведь рассуждать иначе. На самом деле чувство недовольства полез­ но, ведь оно вполне может быть двигателем развития. Разочарование, осознание отсталости своей страны, даже зависть к тому, как живут другие,- конструктивная и мобилизующая сила. Глубокое осознание необходимости модернизации было свойственно российскому обществу во второй половине 80-х гг. прошлого века, но благотворные иллюзии, вера в то, что можно что-то изменить, и рабочее настроение быстро исчезли.

Если политические лидеры действительно стремятся к модернизации экономики и государства, то они должны поощрять критическую дискуссию в своей стране. По сути - поощрять недовольство положением дел. Чем содержательнее критика, чем лучше анализ, чем точнее сравнение положения у нас с положением в других странах, тем лучше для развития. Верить в необходимость изменений должны не только члены правящего класса, но и те, кому предстоит выполнить всю работу, Т.е. активная, работающая часть населения. Именно эта часть населения должна быть в курсе истинного положения дел. Если полной информацией обладает только верхушка, у представителей элиты есть стимулы только к имитации действий. В ситуации информационной асимметрии («мы все знаем лучше, чем они там внизу») начальники занимаются не модернизацией, а дорогими «модернизационными» государственными проектами, на которых сами и зарабатывают. Если же трезвое понимание глубины кризиса будет и у активных граждан, а действия властей будут прозрачными, люди не дадут разворовать деньги. Они будут лучше (а не хуже) работать, поскольку будут осознавать свою ответственность за положение в стране. Большинству из нас некуда бежать, так что у каждого есть стимул добиваться того, чтобы жить было комфортнее. Итак, трезвое понимание, кто мы и в какой стране живем, может быть мобилизующим фактором.

Но власти об этом, наверное, не знают. Не догадываясь об огромном создательном потенциале народного не­ довольства, власти недовольства боятся. Почему это так, понять сложно. Вместо того чтобы будить в людях здоровое желание изменить положение к лучшему, они показывают по телевизору безумцев, способных все только запутать. Дополняется это чудовищными «юмористическими» передачами и беспощадной «эстрадой», какой нет нигде в мире. Еще одно социальное лекарство - алкоголь бесплатно пока не поставляется, но доступность его всячески поддерживается. Недавние заявления президента о борьбе с алкоголизмом можно рассматривать как индикатор. Скорее всего, ничего за ними не последует, но если после­ дует хоть что-то - значит намерения действовать есть. Алкоголь - средство ухода от осознанности, позволяющее жить в полусне. Но в полусне можно жить, только когда экономика растет сама и работать не приходится.

Нынешний экономический спад в России, один из самых глубоких в мире - следствие не кризиса мировой экономики, а собственного неверия в возможность развития. Гражданская вера, Т.е. вера в возможность превращения сегодняшнего «неидеального» мира в «идеальный» - самый главный источник экономического роста. Все остальные являются производными от него. Носители разных форм неверия - и чиновники, зарабатывающие на тех, кто вне системы, и те, на ком зарабатывают, - мешают восстановлению экономики. Помогают ему те, у кого еще есть благотворные иллюзии, вера в то, что можно что-то изменить, и рабочее настроение.

Дэвид Смит. Кубы, Ng 1. 1963