Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Наука и общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Личный опыт

Наш анонс

Nota bene

Верховенство права

Гражданское общество

№ 2-3 (65) 2014

Коррупция: победима ли она в «отдельно взятой» стране?

Владислав Иноземцев, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества

Коррупция — одно из основных зол нашего времени; о борьбе с ней говорят почти повсеместно. Сегодня, видимо, пришла пора признать, что достижения в глобальной борьбе с коррупцией, которые на протяжении первых двух третей (или трех четвертей) ХХ века были весьма впечатляющими, не только не прекратились, но и были отброшены мощной коррупционной волной.

В конце XIX века «сращивание» бизнеса и государственной власти — в первую очередь в самой быстро развивавшейся стране того времени, Америке, — привело к тому, что общество оценило ситуацию как нетерпимую. Под давлением общественности политики вынуждены были пойти на принятие антимонопольного законодательства и ужесточить требования к представителям власти. В первый и единственный раз за полтора века американской двухпартийной системе угрожала третья, популистская, партия. С тех пор прошло больше ста лет, и следует признать, в развитых странах удалось достичь значительных успехов в борьбе с коррупцией — прежде всего за счет сокращения имущественного неравенства, развития демократических институтов, упрочения верховенства права и постоянно усиливающегося общественного контроля за властью.

Но с середины 1970-х годов начали возникать предпосылки для негативных процессов в этой сфере. Основой регресса стала неолиберальная волна и формирование информационного общества, которые обусловили начало нового витка роста социального неравенства. Общество стало более толерантным к сверхбогатым гражданам, которые начали выстраивать более выгодные схемы работы с деньгами. Именно к этому времени относится широкое распространение практики офшорных юрисдикций, легитимизировавших масштабный уход от уплаты налогов в развитых странах. В мире появились десятки новых, как правило, бедных и недемократичных независимых государств, в которых использование государстввенных должностей для личного обогащения стало самым успешным бизнесом. Политическая нестабильность в таких странах и местный неблагоприятный инвестиционный климат приводят к тому, что большая часть присвоенных чиновниками денег оседает в западных банках. Коррупционная динамика, ее пагубное влияние на мировое развитие, глобализация обусловливают актуальность проблемы сдерживания современной коррупции.

С какой коррупцией стоит бороться?

Чаще всего под коррупцией понимают продажность должностных лиц или государственных служащих, которые за определенное  вознаграждение используют доверенную им обществом или вышестоящими  государственными  структурами власть ради личной выгоды. В последнее время говорят о том, что коррупция распространяется и на частный сектор (в случаях, когда менеджеры за денежные вознаграждения или иные выгоды предпринимают действия, не отвечающие интересам развития компании или же идущие вразрез с целями ее акционеров). Далее в рассуждениях рассматриваются обычно различные виды коррупции — как по ее уровню, так и по сферам коррупционных проявлений. На мой взгляд, именно здесь основная проблема затушевывается, задачи расплываются, а коррупционный тренд начинает казаться непреодолимым.

Исходное условие успешной борьбы с коррупцией — ее четкое определение, служащее важнейшей задаче: разграничению мелких злоупотреблений на бытовом уровне и использования государственной власти в личных целях. Иначе говоря, предлагается разделить низовое взяточничество (bribery) и коррупцию в государственном аппарате и окологосударственном бизнесе (corruption). Причин для подобного разделения я вижу как минимум две.

С одной стороны, готовность множества лиц, от которых зависит благосостояние и успешный бизнес граждан — администраторов школ, врачей, дорожных полицейских, клерков, ответственных за выдачу разрешений и лицензий, проверяющих соблюдение регламентов и др., — брать взятки за несоблюдение тех или иных формальностей и/или за меньшее число проверок и согласований в большинстве развивающихся стран скорее помогает людям, чем вредит им. Сомнительность принимаемых часто законов провоцирует «необязательность их исполнения», и плата за это куда менее опасна для граждан, чем неукоснительное соблюдение подчас невыполнимых норм. Многие исследователи указывают, что общий объем низового взяточничества в самых бедных странах достигает 4–6% ВВП, что сдерживает экономический рост и усиливает социальное расслоение, но я не уверен, что отсутствие таких злоупотреблений и последовательное соблюдение законов в этих странах стимулировало бы хозяйственное развитие. Более того, борьба с подобным взяточничеством способна парализовать каждодневные бюрократические процедуры, ввергнув социум и экономику в ступор.

С другой стороны, следует иметь в виду характер использования коррупционного дохода. В большинстве развивающихся стран доходы от низового взяточничества позволяют их получателям избавиться от нищеты, но отнюдь не вводят их в состав всемирного «золотого миллиарда». Большинство мелких чиновников в бедных, но глубоко коррумпированных странах тратят полученные ими деньги на покупку недвижимости, автомобилей, обеспечение для себя и своих близких более высокого уровня потребления и т.д. Это означает, что практически все неправедно полученное тратится или инвестируется в стране, не уходя за рубеж, — по сути, это перераспределение текущего потребления в пусть и не производственные, но национальные инвестиции. Взяткополучатели такого рода — люди низкой социальной мобильности, считающие, что «жизнь удалась».

Этот вид незаконного обогащения принципиально отличается от настоящей коррупции. Важнейшим ее признаком можно назвать не только продажность представителей государственной власти, но и непосредственное их участие в создании и поддержании той системы, которая позволяет им обогащаться. При этом значительная часть их деятельности может быть вполне легальной и формально предполагать не вознаграждение за те или иные решения, а создание особых условий деятельности для собственных компаний и фирм. Эта коррупция, в отличие от низового взяточничества, искажает цели страны, обусловливает расходование значительных принадлежащих всему обществу денежных средств и материальных ресурсов на решение ложных задач, дезавуирует цели государственной службы, извращает мотивацию людей, стремящихся к карьерному росту, укрепляет местничество и непотизм. И более того, этот вид коррупции связан с финансовыми потоками, которые почти никогда не локализуются в государственных границах, и потому он наносит стране больший вред, так как открывает «шлюзы» для утечки капитала. Если низовое взяточничество почти всегда «национально», то коррупция этого уровня, к сожалению, является глобальной по определению. Именно эта коррупция и должна стать объектом противодействия — причем по ряду причин. Во-первых, низовое взяточничество практически непобедимо, да и борьба с ним требует зачастую больших средств, чем могут оказаться выгоды. Во-вторых, в случае успеха в борьбе с масштабной коррупцией низовое взяточничество будет естественным образом ограничиваться. И наконец, в-третьих, в процессе борьбы с низовым взяточничеством в бедных странах успешные страны практически никак не могут принять участие — программы «внешней помощи» в борьбе с подобными злоупотреблениями еще никогда не демонстрировали заметной пользы и не давали особого эффекта.

Коррупция как новая угроза развитому миру

Сегодня коррупция обретает новую степень опасности прежде всего потому, что мир становится все более взаимозависимым. Борьба с ней — одна из «войн», которые нужно вести в эпоху глобализации*. Вплоть до 1990-х годов проблема не имела той актуальности, как сейчас, — а обрела ее она по двум причинам.

Во-первых, с конца 1980-х годов «развивающийся» мир начал выходить из самоизоляции, в которой он находился долгое время как из-за «социалистических экспериментов», так и из-за военных диктатур. В государствах Юга появились крайне состоятельные люди — в большинстве своем либо чиновники, либо представители связанного с государством бизнеса. До этого сверхбогатыми клиентами европейских риелтеров и американских банкиров были нефтяные шейхи, которые просто владели собственными странами, и о коррупции в этом случае речь не шла. Однако в 1990-е «неожиданно» выяснилось, что у власти не только в относительно успешно развивавшейся Индонезии, но и в абсолютно нищем Заире находились люди, державшие на банковских счетах за рубежом до 6 миллиардов долларов. Все больше становилось сверхбогатых политиков в Латинской Америке и Северной Африке. Россия в 1990-е и особенно в 2000-е годы стала образцом коррупционных практик, в результате чего во власти оказались сосредоточены самые состоятельные люди страны. Масштабы присвоения национального достояния, которые открылись после антирежимных переворотов в Тунисе, Ливии, Египте и Украине, поражали воображение. В Китае в ходе самого заметного на сегодняшний день задержания коррупционера — бывшего члена Политбюро ЦК КПК Чжоу Юнкана — было арестовано имущества и счетов на 14,5 миллиарда долларов * . При этом формально во всех этих странах никто из руководителей государства не мог официально стать собственником даже 1% оказывавшихся в их распоряжении средств. Понятно, что политическая ситуация в странах периферии не располагает к инвестированию и хранению украденного — поэтому поток частных средств из «развивающихся» стран в банки развитых, не превышавший в середине 1990-х годов 70 миллиардов долларов в год, к началу 2010-х достиг 1 триллиона долларов*.

Это обстоятельство провоцирует серьезные последствия. В западных странах начинает складываться мощное лобби, которое, с одной стороны, обслуживает интересы владельцев украденного (предоставляя офшорные счета, создавая разнообразные трасты, учреждая подставные компании для покупки недвижимости и активов) и, с другой стороны, противодействует принятию законов, направленных на борьбу с коррупцией в мире (к примеру, в Германии, так рьяно сопротивляющейся ныне введению санкций против России, так и не было принято ничего подобного американскому антикоррупционному акту Foreign Corrupt Practices Act или британскому The Bribery Act of 2010). В результате высшему классу и правящей элите западных стран начинает казаться, что то, что позволено непонятно кому из периферийных стран, должно быть позволено и им — и вот партия Берлускони, неоднократно обвинявшегося в коррупции, получает на парламентских выборах 2013 года больше 30% голосов. И если процесс пойдет дальше, то деградация относительно «чистых» западных институтов может случиться гораздо быстрее, чем это можно предположить. А за ней — начало популизма, упадок демократических традиций и общий социально-политический регресс. Поэтому победа над глобальной коррупцией становится sine qua non выживания современных развитых стран.

Кроме того, есть и другая причина, которая также стала заметна относительно недавно. После завершения холодной войны мир стал гораздо менее управляемым и предсказуемым, а многие государства начали превращаться из реальных управленческих структур в фиктивные, в так называемые несостоятельные государства (failed states). В такой ситуации коррупция в органах власти и силовых структурах стала потворствовать «грязным» бизнесам — торговле оружием и людьми, незаконно добытыми полезными ископаемыми, наркотрафику и т.д. Коррупция в силовых органах ряда стран открывает путь афганскому героину в Европу. Коррупция региональных властей Демократической Республики Конго и Судана потворствовала гражданским войнам, опустошавшим эти страны в 2000-е годы. Злоупотребления властью и личное обогащение стали основным фактором, запустившим механизм «арабской весны», на долгое время дестабилизировавшим ряд стран Северной Африки. Наконец, коррупция в Украине в последние годы не только спровоцировала «февральскую революцию» в Киеве, приведшую к человеческим жертвам, но и подпитывает в последнее время мятеж на востоке страны, ставший возможным исключительно вследствие коррупмированности назначенных Виктором Януковичем местных силовиков и финансирования сепаратистов из вывезенных в Россию миллиардов того же ранее свергнутого президента. Эти события происходят в центре Европы, но в целом в мире все чаще можно видеть борьбу вооруженных на коррупционные доходы «частных армий» с правительственными войсками. Поэтому коррупция на мировой периферии не только подрывает устои западного общества через «отмывание» капиталов, но и прямо угрожает глобальной политической стабильности, устоявшемуся мировому порядку. Все это, напомню, стало реальностью за какие-то двадцать лет.

Россия: масштабы коррупции и методы борьбы с ней

Упоминание о России как об одной из наиболее коррумпированных стран давно стало общепринятым. Между тем следует заметить, что природа и масштабы коррупции в нашей стране выходят далеко за пределы того, с чем обычно сталкивались развитые страны в своей истории. Российская коррупция обладает серьезными особенностями по двум причинам. Во-первых, Россия — это рентная экономика, во все большей мере зависящая от своих природных ресурсов. Если в конце советского периода страна экспортировала только 17% всей добываемой нефти, а нефтегазовые доходы составляли от 22 до 24% бюджетных поступлений, то в 2013 году соответствующие цифры достигли 67 и 49–51%. Распределение ренты как основная задача государства порождает правящий класс, который озабочен не столько созданием условий для развития страны, сколько максимальным личным обогащением в ходе распределительного процесса. Это, в свою очередь, проявляется в курсе на еще большее огосударствление экономики, и таким образом создается самоподдерживающийся механизм коррупции. Не зря ряд авторов сегодня считают, что коррупция в «производящих» экономиках «терпима» (приводя в качестве примера тот же Китай), но в рентных она становится фактором упадка и деградации страны *. Во-вторых, еще одна особенность России — специфика ее элиты, которая в отличие от «нормальных» стран состоит не из соперничающих групп, в каждой из которых существуют свои карьерные линии, а из монолитного паразитического класса, где один статус конвертируется в другой за деньги и влияние. Вовсе не случайно, что среди российской политической элиты так много лиц, открыто или тайно имеющих высокие воинские звания; неудивительно, что больше половины наших депутатов и министров стали кандидатами и докторами наук; нет ничего странного, что бизнес и политическая элита практически слиты. В России не существует ничего, что делало бы человека принадлежащим к «элите», кроме его финансовых возможностей, положения в финансовой и политической иерархии. Таким образом, в России складывается ситуация, в которой борьба с коррупцией не может быть начата сверху.

В то же время она вряд ли может быть начата и снизу. Впечатляющие попытки отечественных политических активистов (включая и самого известного из них, Алексея Навального) начать кампанию разоблачения коррупционеров характеризуются одним важным обстоятельством. Все они направлены против отдельных представителей власти и апеллируют к их дискредитации, а не возможности преследовать их в уголовном порядке (каковых в такой системе практически нет). Более того, кампании по борьбе с коррупцией не направлены на низовую коррупцию — и это вполне объяснимо, так как она, может быть, и противна гражданам на уровне морали, но вполне полезна в каждодневной жизни. Эти два фактора, на наш взгляд, предвосхищают итог: «общественная» борьба с коррупцией разобьется, с одной стороны, о стену сопротивления со стороны властей, а с другой — о соображения банальной целесообразности среди самих оппонентов власти. Все это говорит о том, что «запуск» борьбы с коррупцией «изнутри» российского общества практически невозможен. Единственным, хотя и сомнительным успокоением может стать то, что заметных успехов в борьбе с этим злом не добились ни в одной из развивающихся стран.

Что же необходимо для того, чтобы в России и других подобных ей клептократиях началась решительная борьба с коррупцией? На наш взгляд, важнейшим условием для этого может стать четкая позиция остального мира. Удастся ли в итоге развитым и относительно «чистым» странам сформировать единую позицию, сказать сложно, но наша задача сводится к тому, чтобы предложить некую «концептуальную рамку», которая может способствовать решению вопроса.

Стратегия действий*

Итак, задумываясь о всеобъемлющей стратегии борьбы с коррупцией, следует учитывать три важнейших момента. Во-первых, основным объектом борьбы необходимо сделать ту системную коррупцию, которая имеет серьезное международное измерение, исходя из понимания того, что низовое взяточничество практически неискоренимо и погрязнуть в борьбе с ним — значит девальвировать усилия активистов и правоохранителей в условиях, когда на повестке дня стоит куда более серьезная проблема. Во-вторых, главными акторами борьбы должны быть не гражданские активисты в пораженных коррупцией государствах, а внешние силы, которые, с одной стороны, не скованы никакими «условностями» и, с другой стороны, будут относиться к коррупции на мировой периферии как к внешнему врагу, грозящему подорвать развитие их собственных обществ. В-третьих, эта борьба должна быть направлена на то, чтобы расколоть «прокоррупционную» сплоченность элит развивающихся стран и создать внутри этих государств существенную напряженность — как в отношениях между бизнесом и властью, так и в отношениях между средними слоями общества и его высшими стратами. Борьба с коррупцией должна в результате превратиться из этического и ценностного «выбора» в функциональный процесс, потребность в котором испытывало бы абсолютное большинство граждан. Запустить процесс на основе этих трех требований проще, чем может казаться.

Что представляют собой сегодня «некоррумпированные» страны? Если взглянуть на первые 20 позиций в рейтинге стран по Индексу восприятия коррупции, то в это число входят 11 стран Европы (из них 8 — члены ЕС), Канада и США, Австралия и Новая Зеландия, а также Япония (Сингапур, Гонконг и Барбадос пока рассматривать не будем). В такой ситуации ЕС, США, Канада, Япония, Австралия и Новая Зеландия могли бы возглавить глобальный антикоррупционный проект. На эти государства приходится 57% мирового валового продукта, почти 70% международной торговли, они являются крупнейшими глобальными инвесторами — иначе говоря, их статус более чем достаточен, чтобы не только выступить с подобной инициативой, но и решительно претворять ее в жизнь.

В центре проекта должно быть заключение Антикоррупционной конвенции, которая объединила бы достигшие серьезных успехов в борьбе с коррупцией страны — причем объединила бы их в оборонительном, а не «наступательном» стиле. Участники Антикоррупционной конвенции могли бы сформулировать единые нормы борьбы с коррупцией в своих странах, создать наднациональный орган по борьбе с коррупцией и отмыванием денег, учредить неподконтрольные отдельным государствам следственный аппарат и полицейские силы, а также суд, обладающий глобальной юрисдикцией по образцу Международного уголовного суда. Задача проекта, повторю, не борьба с коррупцией в отдельных странах, а ограничение взаимодействия с ними, равно как и сокращение участия в современных финансовых схемах самых разнообразных офшорных центров. Целью в таком случае выступало бы упорядочивание исключающей коррупционные схемы финансовой деятельности в странах, присоединившихся к Конвенции.

Этот процесс имел бы и иные последствия. Антикоррупционная конвенция должна жестко ограничить финансовые трансакции любого типа с государствами, не присоединившимися к Конвенции. К примеру, гражданам таких стран можно запретить открывать счета в банках стран, подписавших Конвенцию, покупать или учреждать в них коммерческие фирмы, приобретать кем угодно; задача состоит лишь в том, чтобы четко и ясно показать гражданам «неприсоединившихся» государств, что без участия в совместной борьбе с коррупцией приобщение к образу жизни западных стран невозможно. Нельзя быть в своей стране коррупционером и вором, а за границей — принципиальным и честным предпринимателем и пользоваться всеми возможностями, которые предоставляет та часть мира, которая недвижимость и владеть иными активами. То же должно относиться и к коммерческим компаниям из этих стран. Ограничения не следует распространять на торговые отношения — их можно вести с десятилетиями живет по иным правилам. Можно либо входить в некоррумпированный мир, либо же быть отгороженным от него непроницаемой «китайской» стеной. Принципиальной особенностью проекта выступает, как бы это ни казалось странным, его инклюзивность. Речь не идет о том, чтобы какая-либо международная инстанция квалифицировала страну как пораженную коррупцией или свободную от нее. Предложение о первоначальном подписании Конвенции представителями государств, занимающих ныне первые строчки «антикоррупционного рейтинга», выглядит необязательным, скорее желательным. Конвенция должна быть открыта для присоединения к ней без всяких дополнительных условий: новые участники должны лишь признать общие правила борьбы с коррупционными преступлениями и согласиться с тем, чтобы на их территорию распространялись права международных следователей иполицейских, а также на то, что их граждане могут становиться объектом преследования и суда за акты коррупции, и что они (кроме, вероятно, высших лиц государства) не могут рассчитывать ни на какие иммунитеты. Разумеется, присоединение страны к Конвенции предполагает, что она получает полное право голоса во всех наднациональных органах, образуемых странами — подписантами Конвенции, участвует в работе следственных и судебных инстанций, а также предоставляет в распоряжение руководящих органов Конвенции свои контингенты полицейских сил. Любое государство, готовое ограничить свой суверенитет ради победы над коррупцией, свободно стать частью глобального антикоррупционного движения.

Какие немедленные последствия имеет применение подобной схемы? Мир как бы разделяется на две части — на страны, «живущие по правилам», и на страны, не готовые их принять. Государства, в которых коррупционеры составляют политическую и экономическую «элиты» страны, разумеется, не присоединяются к Конвенции. В свою очередь, страны-подписанты проводят инвентаризацию всех счетов в своих банках, принадлежащих гражданам и компаниям государств, не присоединившихся к Конвенции; всех владеющих ими объектов недвижимости; а также всех их долей участия в корпорациях «чистых» стран или случаев прямого владения ими такими корпорациями. После определенного срока (например, одного года) сведения о таких активах делаются публичными и их владельцам рекомендуют продать их в течение следующих, например, 2–3 лет. В случае невыполнения этого требования активы передаются в управление специальному фонду, учреждаемому при руководящих органах Конвенции. По сути, происходит «выдавливание» награбленного — принудительное возвращение активов на их исторические родины. Во многом подобная схема представляет собой экстремальный вариант той «национализации элит», о которой так много говорит президент Путин, только инициируемый не самими этими элитами и в основном только на словах, а международным сообществом и на деле. Разумеется, это породит колоссальное сопротивление в самих развитых странах — ведь там уже сложились гигантские банковские и юри дические синдикаты, специализирующиеся на работе с «грязными» деньгами. Недовольны будут и риэлторы, ведь цены на недвижимость пойдут вниз. Однако на это есть простой ответ: государства получат значительные дополнительные доходы от устранения офшорных схем налогообложения — причем они могут оказаться настолько значительными, что власти смогут пойти даже на снижение налогов внутри своих стран, что, несомненно, будет стимулировать частный бизнес и предпринимательскую активность. Потерю «грязных» денег, таким образом, вполне возможно сделать некритичным фактором для основных мировых экономик.

Однако самым интересным окажется то, что станет происходить в странах, чьи правительства откажутся присоединиться к Конвенции. С одной стороны, коррупционеры всех мастей в России, Украине, Нигерии или Пакистане осознают, что они не могут чувствовать себя в безопасности: если их злоупотребления решено будет расследовать, они не затаятся в Европе или Америке. Первым следствием станет поэтому реформирование судебных систем в коррумпированных странах — элитам потребуется с высокой степенью гарантированности легализовать собственность в стране, а не за ее пределами. Это станет началом формирования прозрачной правовой системы и своего рода подведением черты под эпохой грабительского первоначального накопления и экономики преференций.

Инициированный сверху, этот тренд с большой вероятностью будет поддержан в странах, управляемых клептократией. «Вертикаль власти» постепенно (хотя и неохотно) будет освобождаться от качеств «вертикали кристаллизации» коррупционных доходов. С другой стороны, возникнет и начнет набирать силу общественное движение в поддержку присоединения подобных стран к Конвенции. При этом — в отличие, например, от фонда Навального — оно получит поддержку бизнеса и общественного мнения: если бизнесмен, к примеру, смог заработать свое состояние (относительно) честно, так почему его надо приравнивать к коррупционерам и лишать возможности провести старость на Лазурном берегу? За что прозрачным компаниям запрещать вести бизнес в развитых государствах? Разумеется, этому движению гарантирована и поддержка среднего класса, заинтересованного во «встраивании» в глобальный мир и не понимающего, почему он должен жертвовать своими мечтами во имя благополучия коррумпированных представителей власти. Все виды и формы движения против коррупции четко фокусируются на одном требовании к власти: подпишите Конвенцию! Политическая воровская и бизнесэлита раскалываются; страны, отказывающиеся присоединиться к развитому миру, может ждать настоящая революция. Успешность путинской модели построена на ее формальной и реальной открытости — кто недоволен, может уезжать *, но если «закрыть» в стране самостоятельных и активных граждан, которые хотят самореализовываться не только в воровстве и лжи, систему «разнесет» так же, как взрывается перегретая консервная банка, как взорвался четверть века назад Советский Союз.

* * *

Борьба с коррупцией — это сложная, а для некоторых обществ даже непосильная задача. Тем более ценен сегодня опыт государств, которым на протяжении десятилетий удалось сформировать четко функционирующую систему управления, эффективно разделить власть и бизнес. Эти страны в начале XXI века, на наш взгляд, имеют полное право защититься от разлагающего влияния глобальной коррупции, оградиться от проникновения в них практик, принятых в коррумпированных странах. Подписание Антикоррупционной конвенции — это не «наступательная», а сугубо «оборонительная» мера, она направлена не на то, чтобы исключить кого-то из глобальной системы, а лишь на то, чтобы граждане каждой страны понимали, какой путь они выбирают. Конвенционные страны хотят не навязать свой образ жизни и действий другим, а лишь избавиться от навязывания им образа жизни и действий, присущего периферийным экономикам. Разумеется, предложенная стратегия не сможет заставить измениться все государства, порожденные коррупцией. В большинстве из них «патриотические» коррупционеры сохранят и власть, и влияние в обществе. Задача заключается лишь в том, чтобы склонить в пользу радикальной борьбы с коррупцией те общества, значительная часть населения которых привыкла к западным стандартам потребления, но где власть не готова принимать западные нормы поведения. Следует показать со всей отчетливостью, что нельзя надеяться на высокие жизненные стандарты без приверженности четко определенным правилам, которые не меняются каждый день в зависимости от ситуации. Мы уверены, что подобный подход справедлив и эффективен и что его итогом (каким бы противоречивым ни казалось поначалу его внедрение) может стать самая мощная ненасильственная революция, которую только может себе представить современный мир.

Роберт Раушенберг. Без названия. 1973Роберт Раушенберг. Сухой элемент. 1963