Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Наука и общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Личный опыт

Наш анонс

Nota bene

Верховенство права

Гражданское общество

№ 2-3 (65) 2014

О патриотизме

Родион Гаршин, магистр философии. Казахский национальный университет, г. Алматы

Ни в коем случае не хотел бы, чтобы это мое рассуждение о патриотизме было воспринято как намерение учить правильно любить родину. Все, что я собираюсь сделать, это попробовать раскрыть смысл самого термина и заложенных в нем представлений, чтобы обозначаемое им чувство можно было четче отделить от любых других, патриотизмом не являющихся. Но главное, хочу выявить имплицитные социально-политические категории, стоящие за тем пониманием патриотизма, которое вкладывается сейчас в этот термин.

Для этих целей обращусь к философии языка, а точнее, к теории значения и референции, как она сейчас разрабатывается в рамках аналитической философии. Здесь обнаруживается, что в любом термине можно выделить априорный слой его значения и апостериорный слой, каждый из которых указывает на некий объект, событие или свойство окружающей среды, с которыми связано употребление термина.

Так вот, если применить аналитический метод к анализу понятия «патриотизм», то можно увидеть, что его значения включают в себя, во-первых, его характеристику как чувства — некоторого рода феноменального ощущения — и, во-вторых, связанный с ним набор поведенческих диспозиций (как дань функциональному анализу), которыми этого рода ощущение обычно сопровождается. В первичном (априорном) слое эти характеристики должны быть взяты непосредственно из того определения, которое имеет слово «патриотизм» в языке, и первая из них будет гласить: патриотизм — сложное, комплексное впечатление, включающее в себя такие компоненты, как любовь к родине, гордость, преданность, уважение к ней. Но априори любовь при этом имеет приоритет над остальными. Ибо трудно назвать патриотизмом гордость за свою страну и уважение к ней без любви (основанные, например, на идее национального превосходства), тогда как любовь к родине без уважения к ней и гордости за нее может при этом оставаться патриотическим чувством. Вспомним Лермонтова: «Люблю отчизну я, но странною любовью…» Следовательно, здесь играет роль не точное определение любви как таковой (которое никто еще не дал и вряд ли сможет дать), а ее априорное отличие от гордости или, скажем, уважения. И это важно, потому что чувство стыда за свою родину не противоречит патриотизму, определенному именно как любовь, а не уважение или гордость, то есть на уровне смысла стыд будет противоречить не любви, а как раз уважению и гордости.

Таким образом, априорный слой значения «патриотизм» будет иметь своей референцией чувство любви к родине, чем бы эта родина ни оказалась в субъективной действительности, или в центрированном противофактическом мире, как следует выражаться в терминах аналитической философии.

Далее, некоторые поведенческие диспозиции будут ассоциированы с первичным значением термина «патриотизм». Причем с ним прежде всего будут ассоциироваться лишь негативные поведенческие диспозиции, а позитивные, скорее всего, будут носить самый общий и неопределенный характер. Так, например, любящий свою Родину априори не расположен подвергать поруганию символы своей страны — ее флаг, герб, гимн (тем более публично, что даже уголовно наказуемо); но это относится только к фактам прямого оскорбления, как и в случае надругательства над религиозными символами. Критиковать же флаг, герб, гимн и прочие символы государства (и гений языка это различает) не только ненаказуемо, но и не противоречит чувству патриотизма. Более того, такая критика вполне может даже вдохновляться им, тогда как чрезмерное уважение и гордость предписывают воздерживаться от серьезных критических выпадов в адрес референта этих чувств.

Что же касается позитивных поведенческих предрасположенностей, то едва ли любовь к отечеству предписывает что-то конкретное априори, за исключением, конечно, самых обычных и общих вещей, таких как, например, вставать при официальном исполнении гимна, следить за правильным использованием родной речи или интересоваться культурой своей страны и ее историей. Вот пример утверждения априорно истинного, но в той же мере и тавтологического, бессодержательного: «патриот все делает на благо родины». Эта самая общая функциональная характеристика, которая может быть дана рассматриваемому термину, указывает на категориальное понятие блага, что ставит патриотизм в зависимость от понимания субъектом и этой категории. Но в такое подробное этическое и генетическое исследование мы сейчас вдаваться не будем.

Итак, главный вопрос идентификации чего-то как патриотизма состоит в выяснении априорной референции «родина», поскольку она является ключевой для понимания объектной отнесенности субъективно переживаемого феноменального ощущения.

Так что же такое родина, с чем ассоциируются наши патриотические чувства? Здесь вариантов может быть три: это территория, общество или государство. Поскольку язык сам по себе не дает однозначного указания на референт понятия родины, последний будет определяться мной в основном апостериорными факторами, а именно тем, каким образом сложилось употребление термина «референт» в нормальной практике индивидов и сообществ. Ибо только опыт вносит окончательные уточнения в смысл такого рода терминов, каким является рассматриваемое понятие родины и связанное с ним представление о патриотизме. В связи с этим уместно обратиться к истории этого понятия.

Патриотизм — высокоуровневое чувство, возникающее на довольно позднем этапе развития цивилизации, главным образом в эпоху секуляризации, а до этого в античных предтечах новоевропейских гражданских укладов, возникновение которых связывается с появлением национальго государства как формы совместной жизни многих людей. В интересующем нас современном смысле этот термин входит в публицистический ексикон в эпоху Просвещения, прежде всего в Англии и во Франции, где, как говорит Г. Бовт (http://msps.su/interview/20347), он изначально имел «оппозиционный оттенок». Вообще из краткого экскурса Бовта в историю употребления термина видно, что в западных демократиях «патриотизм» имел своей референцией скорее общество, а в России — государство; то есть в европейском словоупотреблении патриотизм исторически апеллировал к гражданским чувствам, а в России — к государственническим. И эта тенденция сохранялась на всем протяжении российской истории.

Априори, то есть в буквальном смысле, «Родина» означает землю, территорию. Но именно этот вариант, на мой взгляд, самый неустойчивый и при ближайшем рассмотрении поглощается одним из двух других: сколько-нибудь значительную территорию невозможно считать своей и контролировать без посредства государства; а земля, не населенная обществом, не имеет большой субъективной ценности. Следовательно, на практике чувство патриотизма должно склоняться в пользу любви либо к обществу, либо к государству, в той мере, в какой некие политические обстоятельства требуют уточнения отнесенности патриотических чувств до такой степени, когда разница между понятиями «государство» и «общество» становится довольно существенной, если не решающей (а именно такого рода проблемные ситуации нам наиболее интересны; в беспроблемных государство и общество объединены в одном понятии «страна»).

По сравнению с любовью к государству любовь к обществу мне лично представляется более естественным чувством, и к тому же генетически возникающем намного раньше. И, казалось бы, априори любить подобает более общество, чем государство, так как последний вид отношения склонен легко переходить в прямое властолюбие и в то, что называется «казенным» патриотизмом. Однако практические наблюдения нашей публичной сферы сегодня свидетельствуют скорее в пользу именно этого варианта как превалирующего в общественном сознании.

Переходя к ключевому моменту статьи, сошлюсь на повод, который спровоцировал меня обратиться к этой теме. Это был телевизионный новостной сюжет об очередях в московском ГУМе, выстроившихся за футболками и прочей атрибутикой, снабженной портретом президента РФ с характерными подписями «самый вежливый человек в мире», очертаниями Крымского полуострова и т.п. Главное, что показалось мне заслуживающим внимания, — эта ситуация была подана как совершенно естественное проявление патриотизма, чтобы у зрителя не возникло подозрения, подумал я, что существуют и другие вполне законные и нравственно оправданные способы его выражения, помимо столь явно демонстрируемой симпатии к действующему президенту и власти. И примерно тот же самый смысл в понятие патриотизма вкладывает сам Путин, судя по его употреблению на Всероссийском молодежном форуме «Селигер-2014», где он поблагодарил крымчан «за проявленный ими патриотизм». Очевидно, что президент представляет себе патриотизм как преданность государству, не особо придавая значение тому, что понятие общества шире понятия государства и первично по отношению к нему, а не наоборот.

Эта официально озвучиваемая позиция бодро-оптимистического недуманья представляется мне той порцией дрожжей, вброшенной в подходящую ей социальную среду, которая катализировала разрастание ядовито пузырящейся массы как сверхобывательски дезинформированных, так и националистически параноидальных комментариев на каждое открыто оппозиционное власти высказывание представителей общества (в том особом значении, которое имеет общество в отличие от публики) — будь то Макаревич, или Улицкая, или Веллер и др. Хотя их высказывания принадлежат не просто отдельным личностям, а представляют собой выражение мнения именно общества (причем далеко не худшей его части). Уверовавшие в то, что патриотизмом является приверженность конкретному государственному строю, что сложился сейчас в Российской Федерации, готовы с легкой руки объявить эту часть общества «неправильной», «изменнической», возрождая тем самым старинные российские формы отношения большинства к оппозиции. Таким образом, приходится с сожалением констатировать, что для тех, в чьем словаре вторичной интенсией (значением) «родины» является имя «Россия» или «СССР», а первичной — «земля» скорее как государство, нежели общество, — для них крайне велика вероятность того, что «патриотизм» априори будет означать согласие с любой государственной политикой, нацеленной на усиление патернализма в обществе и втягивание новых земель в его орбиту, а любая критика власти — измену родине. И параллельно этому модусу языкового употребления будет иметь место тенденция преувеличения важности военного аспекта истории Родины и преуменьшение ее гражданского аспекта (поскольку первый связан скорее с успехами государства, а второй — с заслугами общества).

Механизм формирования подобного рода убеждений (позволю себе еще раз остановиться на этой отвлеченной мысли) в общем виде может быть описан посредством двумерной семантики — это согласуется с известным фактом, что язык задает направление, в котором мышление расчленяет действительность. И опыт, в том числе коллективный, — как некоторого рода традиция — становится решающим фактором формирования убеждений, откладывающихся затем в языке в виде априорных формул: поскольку ни один словарь не даст точного ответа на вопрос о том, что именно есть родина — общество или государство, основные предпосылки такого уточнения заимствуются из признаков, ассоциируемых в опыте с вторичным слоем значения родины — названием какой-то конкретной страны. Я думаю, любому компетентному историку нетрудно показать, что в случае «России» традиция ассоциирует с понятием родины гораздо больше признаков государства, чем общества, начиная от славянофильской триады, в которой самодержавие выступает главным стержнем и содержанием, и далее к известным ритуальным заклинаниям советской власти типа «народ и партия — едины», стремящимся уничтожить терминологическое различие между обществом и государством в пользу последнего и закрыть глаза на проблему их реального единения.

Этим чисто лингвистическим механизмом также обусловлено еще одно немаловажное обстоятельство практического свойства. Дело в том, что само существование в языке слова «Россия» как связанного вторичной интенсией со значением родины предполагает и требует поиска референта этого слова в мире (с которого и начинаются наши драмы, как говорил Мамардашвили). Допустим, мы испытали некое подлинное чувство к России как к родине, но, не успев расшифровать и понять это чувство, поместили на него уже существующие в речи слова, которые, по законам наглядного понимания языка, предполагают, что нечто, означаемое ими, существует в мире само по себе, «как таковое», и которые заставляют нас судорожно искать действительность этих слов, которой на самом деле нет вне души отдельного человека. И здесь принятие государства (особенно действующей власти) в качестве первичной интенсии родины в гораздо большей степени способствует быстрому нахождению референта этих слов и его фетишизации, чем понимание родины как общества. Такое «сгущение» референта, его персонификация, делает нахождение этого референта в мире намного более легким, что и позволяет канализировать патриотические настроения и сводить их к неким чисто знаковым действиям, гримасам, выражающимся в основном в публичном одобрении действий власти. В результате вместо того, чтобы патриотизм был растворен в повседневных гражданских делах, благотворно напитывая общественную сферу, он оказывается «высосан» из повседневности, наделен предметностью и кристаллизован на пользу власти, в руках которой он может превратиться скорее в разрушительное орудие свершения военно-политической истории, а не гражданского и экономического строительства.

Отсюда очевидно, что чем больше затушевывается априорное различие между государством и обществом, тем легче патриотизм превращается в средство мобилизации общества на борьбу с внешним врагом, а не на преодоление внутренних проблем, и идея «врага» и «всемирного заговора» становится необходимой. Хочу особо подчеркнуть: чтобы власть могла не считаться ни с какими оппозиционными настроениями, нужно чтобы в языке поддерживающей ее части населения «государство» и «власть» априори означало то, что выражает в себе главные интересы и чаяния «общества». В российской традиции словоупотребления, увы, такая тенденция имеет очень сильные корни, тогда как на самом деле подобная связь между обществом и государством может быть только апостериорной, требует большого опыта гражданской и политической жизни, слаженного функционирования гражданских и политических институтов. И чем более прямой постулируется связь между интересами общества и государства, чем более наглядным представляется объект патриотических чувств, тем менее выражение этих чувств требует участия сознательного усилия и тем более знаковым, автоматическим оно становится, обретая явные черты сходства с результатом определенного рода зомбирования.

К сожалению, описанный принцип примата государственной власти над обществом имеет свои философские обоснования и свою традицию, идущую от Гегеля, который в своей философии права развивает идею снятия, «упразднения» гражданского общества в государстве. С этим же связана его идея конституционной монархии как наиболее нравственной формы правления, столь созвучная душам многих российским обывателей и культурных деятелей, а также идея нравственности монарха как высшей по отношению нравственности  рядового гражданина. Затем эта мыслительная конструкция «снятия» была подхвачена Марксом и вместе с марксизмом прочно легла, укоренилась в нерефлектируемой части российской политической ментальности. Отсюда то соотношение общего и особенного в самосознании современных россиян, о котором говорил Борис Дубин на июньском семинаре МШГП в Голицыно (http://msps.su/seminar/682/programm/861/video/589/), и та тенденция все большего сосредоточения законотворческой инициативы в руках исполнительной ветви власти, о которой на другом семинаре говорила Екатерина Шульман (http://msps.su/seminar/683/programm/948/video/678/). Я думаю, понятно, что следование всем этим гегелевско-марксистским идеологическим принципам неминуемо влечет за собой международную изоляцию, и поэтому не случайно К. Поппер разоблачил Гегеля как врага открытого общества в своей работе 1941 года.

Сегодня можно наблюдать, как государственные СМИ активно закрепляют описанную «сгущенную» референцию термина «патриотизм» в языке, стараясь сделать такое употребление слова «нормальным» и «привычным». Фактически это и есть механизм слушания своего голоса, раскрытый Ж. Деррида, когда субъект окончательно утверждается в некой мысли, озвучивая ее в своей речи и слушая собственный голос (раз голос звучит — значит есть смысл), и таким образом «строит» самого себя.

Я думаю, человеку, умеющему извлекать уроки из истории, очевидно, что подобные манипуляции со словами в масштабе нации грозят серьезным пожаром социальных катаклизмов и военных конфликтов, настраивая одну часть общества против другой и против всего остального мира. Однако облеченные властью лица сейчас действуют точно так же, как действовали обитатели Обломовки в отношении пожарной безопасности — собаку, воющую по ночам, сгоняли со двора, но при этом продолжали стряхивать искры от лучины между гнилых досок пола.

Воистину, Россия — страна, где гуляет гений повторения…

Гюнтер Юккер. Стол (предмет с гвоздями). 1964