Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Наука и общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Личный опыт

Наш анонс

Nota bene

Верховенство права

Гражданское общество

№ 2-3 (65) 2014

Пределы защиты информации

Георг Апенес, глава государственного агентства Норвегии по защите данных (1989 – 2010)

Не спрашивайте, что может сделать для вас страна, спросите, что вы можете сделать для своей страны» — эти знаменитые слова президента Джона Кеннеди, произнесенные им в январе 1960 года, зачастую цитируются в качестве идеологического аргумента против политики так называемого общества социального благоденствия, иногда в порыве патриотизма или национализма. В исторической же перспективе слова Кеннеди означают, что, по сути дела, точная и долговременная точка равновесия между индивидуальными и коллективными нуждами и требованиями людей вряд ли когда-либо может быть найдена. Мы наблюдаем постоянный диалог, в процессе которого маятник мнений постоянно раскачивается, не достигая точки покоя.

В начале 60-х годов XX века американские демократы полагали, что пришло время мобилизовать чувство социальной ответственности за судьбы своей страны и мира. Всего лишь спустя поколение народы Восточной Европы драматическим, но ненасильственным образом распрощались с царством коллективизма.

Сегодня в мире наблюдается достаточно широкое понимание и даже консенсус в отношении нравственного обязательства граждан сотрудничать с государством и иными заинтересованными структурами и предоставлять им научно значимую информацию о себе, при условии что это служит интересам общества.

Медицинские исследования, к примеру, могут в известной степени опираться на личные или академические амбиции ученых, или экономическую пользу, однако, безусловно, в первую очередь речь при этом идет о социальной заинтересованности будущих пациентов. То есть лучшее понимание означает более эффективное лечение. Сегодня медицинские исследования проводятся в определенных границах, которые зачастую определяются кодексом медицинской этики и информированным согласием пациентов. В рамках Совета Европы предпринимаются попытки выработать общие руководящие принципы в этой области, принимая во внимание дуализм индивидуальной автономности и концепции патернализма. Вы знаете, как вам поступать, но «мы знаем лучше».

Основополагающие принципы защиты данных с точки зрения правоприменения в Европе зафиксированы в статье 5 Конвенции о защите частных лиц в отношении автоматизированной обработки личных данных, которая была ратифицирована Советом Европы еще в январе 1981 года. Здесь в пункте «b» говорится, что личные данные, подлежащие автоматизированной обработке, будут храниться исключительно в законных и конкретных целях и не могут быть использованы в целях, несовместимых с вышеозначенными. Эта точка зрения во многом соответствует философии защиты данных, в соответствии с которой они не могут использоваться в каких-либо целях, кроме конкретно оговоренных. Так, например, может ли образец крови, взятый у водителя транспортного средства при подозрении в алкогольном или наркотическом опьянении, впоследствии использоваться в рамках иного дела?

В постиндустриальной Европе и Северной Америке мы видим трансформацию или даже отмирание некоторых традиционных социальных норм, в результате чего способность и готовность граждан принимать индивидуальную нравственную ответственность падает. Полагают, это связано с тем, что люди чувствуют себя лишенными автономии и независимости ввиду вмешательства государства, воздействия технологий, экономических факторов, из-за массовой безработицы, урбанизации и так далее. И если это так, то эффективные рецепты для восстановления мотивации личной ответственности и защиты частной жизни граждан найти очень сложно.

Через 27 лет после того, как Олдос Хаксли написал свой провокационный роман «О дивный новый мир!» (1932), он решил вновь вернуться к теме своей антиутопии в эссе «Возвращение в дивный новый мир», где, в частности, сославшись на Томаса Джефферсона, рассуждает о том, что люди не могут быть свободными и чувствовать себя в безопасности без информации. Если пресса свободна, то каждый человек будет свободен. Джон Стюарт Милль — еще один философ-либерал, о котором упоминает Хаксли, также был убежден в рациональности человека и считал, что свобода информации и обмен мнениями являются условием политической свободы и социальной справедливости наряду с всеобщим избирательным правом. Оптимисты XIX века полагали, что есть только два типа воздействия пропаганды: либо это правда, либо это ложь. Хаксли же по этому поводу замечает, что философы XIX века не могли предвидеть колоссального развития сферы информации и средств массовых коммуникаций, которые отнюдь не претендуют быть несомненными источниками истины или лжи, правды или неправды, но в первую очередь обслуживают потребности досуга и развлечений.

Сегодня мы во многом согласны с либеральными идеями и идеалами Джефферсона и Милля и считаем, что свобода выражения, безусловно, отражает свободу мнений. Однако Джефферсоны и Милли конца XX века зачастую нам говорят, что нарушение свободы прессы и слова может считаться вполне справедливым и правильным. Ссылки на частную жизнь, порядочность, вкус, все это, мол, всего лишь попытка задушить развитие. СМИ в течение десятилетий пытались уйти от всякой формы цензуры. Мы видим сегодня, что даже консервативные газеты, радио и телевидение все больше расширяют границы дозволенного. Поэтому не случайно теперь в центре внимания оказываются не только президент или его жена, или его любовница, или его дети, но и самому внимательному изучению подвергаются его социальная среда и даже его дальние знакомые.

Что может сделать общество? Может ли быть более строгим в этих условиях процесс сбора, хранения и использования личных данных? В принципе допустимо, что любые полученные данные могут быть использованы в любое время и к тому же в ненадлежащих целях.

При этом важно отметить, что суды, различные профессиональные сообщества и общественные организации во многих странах готовы согласиться, что реклама табака или, например, алкогольных напитков с целью склонить людей хотя и к вполне правомерным, но вредным для их здоровья привычкам не должна защищаться ссылкой на принцип свободы информации. Поскольку речь здесь идет не об информации, а о воздействии на сознание, навязывании товаров. В контексте свободы слова, конечно, возможна публикация аргументов за реформы в области фармацевтической политики. Но это не означает, что позволительно привлекать читателей, слушателей или зрителей к употреблению героина.

Обратимся к исключительно деликатному предмету — генетике и защите соответствующих данных, их частном характере. Несколько лет назад в 2003 году ученые, которые занимались проектом «Геном человека» (HUGO), объявили о расшифровке (секвенировании) структуры человеческого генома. Ученые всего мира, медицинское сообщество широко праздновали это достижение. Это событие праздновали также и политики, и правительственные чиновники, которые видели в нем возможности для развития здравоохранения, улучшения качества жизни и увеличения ее продолжительности. Однако были и определенные сомнения и даже настороженность в отношении этой новой реальности. Речь идет о возможностях регулирования, управления эволюцией человека будущего, воспроизводстве людей с определенными свойствами. Ведь не все свойства могут служить во благо. Будут ли такие планы генной инженерии разрабатываться для улучшения человеческого рода или своего сообщества, или же этот инструмент будет предоставлен в распоряжение транснациональных фармацевтических концернов? Ведь рациональность и мудрость, как говорит современный финский философ Георг фон Вригт, — это не всегда одно и то же.

Разумеется, сохраняется озабоченность в отношении опасностей, которые мы не вполне осознаем, отчасти потому, что не готовы еще к этому. Это похоже на то, как поступил некогда адмирал Нельсон, когда приложил подзорную трубу к своему слепому глазу. Хотя накопление позитивных знаний, пожалуй, увеличивается, перед нами стоят неведомые проблемы практического применения человеческой биоинженерии, поскольку мы вошли фактически в эпоху эпигенетики, то есть познания надгенетических молекулярных механизмов развития организмов. Для кого-то это праздник, а иных эта перспектива страшит, потому что есть опасность использования достижений генетики во вред. Утешает, однако, то, что в отличие от эпохи атомного оружия, исследования генетиков несравненно более открыты. И правительства, и фармацевтическая индустрия щедро финансировали эти исследования. Но сегодня мы фактически стоим на пороге научно-технической трансплантации, сопоставимой по масштабу с атомной эрой.

Для меня генетика представляет собой серьезный вызов традиционным концепциям, касающимся частной жизни, ее неприкосновенности. Пожалуй, я не могу и помыслить даже о чем-то более интимном или неприкосновенном, чем информация о процессах в организме человека на клеточном уровне. Обнародование подобной информации о личности, ее использование в целях иных, чем медико-клинические, лечебные и другие гуманные области, могут привести к непредвиденным, но очевидно опасным последствиям. Например, если согласно генетическим исследованиям человек может выкуривать до 40 сигарет в день в течение 60 лет без опасения заболеть раком легких, будет ли это знание соответствовать упомянутой мною Конвенции Совета Европы? Проблемы, в том числе этические, начинаются, когда становится общедоступной генетическая информация о каком-либо человеке вообще или личности, претендующей на публичную карьеру, в частности. Имеем ли мы право распространять подобную информацию, указывать, как те или иные лица должны вести себя, какой у них должен быть образ жизни, когда они должны зачинать детей и так далее?

Стал бы, например, Рональд Рейган участвовать в президентской гонке, если бы он знал, что когда-то у него разовьется болезнь Альцгеймера? Или сыграло бы это роль в исходе выборов? Я задаю вопросы, ответов на которые нет. Однако нужно согласиться, что и в политике, и в обыденной жизни генетическая информация приводит нас к необходимости решения совершенно новых проблем, в том числе и этическо-философских.

Нужно ли для сбора генетической информации о ком-либо согласие его родственников? Должны ли лица или организации, которые занимаются подобными исследованиями, информировать тех, кто находится в зоне риска? Когда и в каких размерах должны выделяться материальные ресурсы и в какой мере они будут соотноситься с профилактикой заболеваний? И последнее. По моему мнению, сейчас у нас нет универсальных инструментов, которые обеспечивали бы защиту частных данных отдельного человека и позволяли бы использовать эту информацию в интересах реализации проектов и планов, которые служат общему делу. Например, есть вопросы государственной обороны, расследования преступлений, которые не решить иначе, как используя разрешенные законом методы получения частных данных, при этом защищая их всеми возможными способами в обычных условиях. Как сочетать эти противоположные цели, предстоит решать политикам и гражданам.

Сезар. Компрессия из медных обрезков. 1959