Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Горизонты понимания

Зарубежный опыт

Идеи и понятия

Недавнее прошлое

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (66) 2014

Социальное доверие: условия и вызовы

Дэг Воллебек, научный сотрудник Института социальных исследований (Норвегия)

Когда я жил в России, много времени за рулем проводил в пробках. Езда по Москве для меня стала культурным шоком: в момент поворота на перекрестке водители стараются протиснуться так далеко, как это возможно, даже если уже горит красный. А если замешкаешься или будешь ждать, когда перекресток освободится, стоящие сзади начнут сигналить, требуя продвижения. В конечном итоге перекрестные автомобильные потоки смыкаются, и движение полностью останавливается. В Норвегии в  подобной ситуации водители не тронутся с места, пока не убедятся, что перекресток свободен. У нас поведение на дороге предсказуемо, потому что подчиняется правилам. Вряд ли разница в стиле вождения говорит о каком-то моральном превосходстве норвежцев. Манера вождения в Москве хорошо иллюстрирует понятие социальной ловушки: все субъекты ведут себя рационально, но эгоистично, делая невозможным коллективное действие. В результате проигрывают все. Должен сказать, мне потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть к московскому трафику, и я в конце концов выучил здешние обычаи, которых, основных, оказалось два. Первое: самая большая машина проезжает первой и только потом едут остальные. Второе: все правила необязательны, точнее, правил нет вообще. Проблемы возникли, когда я вернулся в Осло и пришлось заново привыкать к законопослушному и спокойному движению на дорогах. В другой раз культурный шок я испытал, когда совершал покупки в магазине «ИКЕА». В Норвегии мы обычно сами сканируем товары, платим и уходим. В Москве мои покупки сканировали сотрудники магазина, а на выходе еще один человек проверял по чеку, не прихватил ли я лишнего. Понятно, что мои примеры носят скорее карикатурный характер, однако они демонстрируют фундаментальные различия в системах убеждений жителей двух наших стран. В моей стране люди предпочитают доверять другим людям. В России принято быть осторожным в общении с незнакомыми людьми. Общества в наших странах организованы по-разному именно на основе этих различий. Уровень доверия определяет их институциональные и структурные особенности, и когда доверия недостаточно, интересы сплетаются в клубок, который сложно распутать. В России показатели социального доверия не особенно низкие — около 30%. Но если в Европе социальные обзоры показывают рост уровня доверия с 2006 по 2012 год, то в России положительной динамики нет.

Сегодня научный мир и политика проявляют больший интерес к феномену социального доверия. Его рассматривают либо как средство избавления общества от всех болезней, такую волшебную палочку, либо как средство достижения политического успеха. Подчеркну, что здесь и далее буду иметь в виду обобщенное среднестатистическое доверие. Мои шведские коллеги различают холодное, или осознанное, доверие и спонтанное, или слепое, доверие. Исследователь К. Ньютон использует другую терминологию, выделяя узкое и широкое доверие. Существует также разница между межличностным социальным доверием и доверием межинституциональным. Причем их корреляция отнюдь не очевидна. В Южной Европе, например, корреляция между двумя типами доверия отрицательная: либо вы верите властям, либо вы верите людям. В скандинавском контексте государство и общество плотно взаимосвязаны, поэтому корреляция между социальным и институциональным доверием очень сильна. Люди верят друг другу и доверяют государству. Россия находится где-то посередине между крайними точками.

Норвежская газета «Афтенпостен» утверждает, что из всех европейцев норвежцы — самые наивные. Конечно, доля истины в этом есть. Когда я приехал в Москву, был здесь одним из самых наивных водителей, действуя не совсем умно. Но если в бытовом смысле мы рассматриваем излишнее доверие как наивность, то для науки социальное доверие — актив, а не пассив*. Американский социолог Джеймс Коулман аргументированно доказывает, что доверие является важным элементом социального капитала. Используя доверие как ресурс, люди могут налаживать сотрудничество друг с другом, не опасаясь попасть в социальную ловушку. Американский политолог Роберт Патнэм рассматривает доверие как социальный капитал целых наций и документально доказывает, что это очень хрупкий ресурс. Концепция Патнэма нашла продолжение в эмпирических исследованиях разных научных направлений. Экономисты, например, связывают уровень доверия с динамикой экономического роста: при более эффективном (доверительном) сотрудничестве мы сокращаем транзакционные издержки и, соответственно, экономим на ресурсах, которые раньше тратили на контроль действий партнеров, контрагентов и пр. Социальная медицина изучает, насколько более эффективно работает человеческий организм в условиях, когда люди доверяют друг другу, что, в свою очередь, отражается на качестве жизни и качестве управления. Шведский экономист, живущий в США, Андерс Ослунд назвал доверие «куриным бульоном социальной жизни». Подобно волшебной палочке, доверие создает огромные возможности для улучшения жизни общества и поэтому является исключительно привлекательным политическим механизмом.

Итак, мы рассматриваем доверие как социальный актив, и актив очень хрупкий. Скажем, в США уровень доверия снижался начиная с 60-х годов, со времени начала войны во Вьетнаме. Роберт Патнэм пытался объяснить эрозию доверия без учета таких факторов, как растущее социальное неравенство, политическая нестабильность. В снижении уровня социального доверия он обвинил телевидение. Об этом он рассуждает в книге «Боулинг в одиночку»: поглощенные ТВ люди становятся изолированными, теряют социальные навыки и выпадают из коллективной деятельности. Вообще социальное доверие изменяется довольно медленно, однако опыт США показывает, что при определенных условиях оно может исчезнуть мгновенно по историческим меркам, в течение нескольких десятилетий. Причем, по мнению Роберта Патнэма, изменения происходят на уровне индивидуального сознания.

Эмпирические исследования социального доверия тем не менее пошли по пути  изучения  не  индивидуальных,  а  структурных  его  характеристик. Выяснилось, что важную роль в его формировании играет уровень развития в стране правовых  институтов и институтов гражданского общества. Французские экономисты Ян Алган и Пьер Каюк в своем исследовании, опубликованном в журнале AmericanEconomicReview, сопоставили уровни доверия эмигрантов в разных странах. Обнаружилось, что американцы скандинавского происхождения даже в четвертом поколении показывают больший уровень доверия, чем американцы нескандинавского происхождения. Это значит, что социальное доверие в сознании людей устойчиво и имеет глубокие исторические корни. Историческое развитие Скандинавии со времен викингов благоприятствовало формированию высокого уровня доверия в обществе. В Скандинавии рано развилась судебная система, заменившая в XI веке языческое «право». Ранний индивидуализм усилился благодаря протестантской реформации, которая подчеркивала ответственность человека перед Богом. Государства с протестантским наследием и сегодня демонстрируют более высокий уровень доверия. Реформация поощряла развитие грамоты  и  письма,  что  способствовало  широкому  народному  активизму  и учреждению сильного гражданского общества во время мирной демократизации Скандинавских стран в XIX веке. Одновременно лютеранская церковь подчеркивала роль государства и короля как гаранта общего благосостояния. Все эти факторы повлияли на развитие современного социального государства.  Сегодняшняя Скандинавия представляет собой общество  активных людей, которые требуют от власти отчета.  Общественные организации выполняют функцию посредника между политической системой и гражданами. Вообще, деятельность НКО и гражданского общества — обязательное условие для создания в стране культуры высокого доверия. Один из моих любимых историков описывал Скандинавские страны как «общество союза между государством и отдельными гражданами, которые освобождаются от уз зависимости».

Другой фактор, влияющий на уровень социального доверия в обществе, — чувство общности судьбы. Это понятие ввел в обиход профессор Эрик Усланер*, подразумевая под ним корреляцию между социальным неравенством и социальным доверием. Некоторые авторы полагают, что социальное доверие формирует два типа равенства — экономическое и равенство возможностей. Под первым подразумевается эффективность распределения ресурсов в обществе, понимание людьми логики экономического прогресса и перспектив собственного будущего. Прогнозы Усланера в связи с этим довольно мрачные: он полагает, что доверие не укоренится в обществе, где нет двух указанных типов равенства, поскольку у людей в таком обществе будет отсутствовать чувство общности судьбы.

Доверие подразумевает веру в то, что другие принадлежат к вашему нравственному сообществу, говорит Эрик Усланер. Но кого мы включаем в свое нравственное сообщество? С кем делим ощущение общей судьбы не только в социоэкономическом понимании, но и культурном? В эпоху глобализации и массовой иммиграции Европа становится мультикультурной. Вряд ли быстрая трансформация этнического состава от однородного к мультиэтническому возможна без падения уровня социального доверия, но и национальная однородность — недостаточная причина высокого социального доверия. В мире много примеров однородных обществ с низким уровнем доверия. Тем не менее высокий уровень однородности может быть важным условием доверительности. Роберт Патнэм полагает, что  люди  склонны прятаться в собственном этническом панцире. Эмпирические данные весьма противоречивы: в целом уровень общего доверия не слишком связан с этническим  разнообразием, но данные исследований в малых сообществах,  муниципалитетах  или  местных общинах показывают сильную  их  взаимосвязь.  Объяснить  это  можно двояко: во-первых, люди не думают об иммигрантах, когда отвечают на вопрос об общем доверии; во-вторых, социальное доверие относится к универсальным ценностям, которые формируются в детстве и остаются с человеком  на  протяжении  всей  жизни.  Высокий  уровень  доверия  в Норвегии или Дании, например, развился как следствие эпохи благополучия задолго до начала массовой иммиграции. Тем не менее растущая миграция, уверен, повлияет на уровень доверия в Норвегии. В последние 30 лет тенденция была положительной, поэтому многие смотрят в будущее с оптимизмом. Но я не уверен, что, отвечая на вопросы о доверии, большинство людей вспоминают об иммигрантах. В Швеции есть иммигрантские районы с очень слабым уровнем доверия между соседями, особенно там, где развито чувство несправедливости, царят предрассудки.

Тенденция к сегрегации в Скандинавских странах действительно вызывает обеспокоенность. Изоляция, отсутствие контактов между группами, предрассудки — все это рецепт катастрофы. Данные о растущей безработице говорят, что ситуация ухудшается. В Норвегии мы, наверное, преуспели чуть больше, чем в Швеции: инвестировали в развитие сообществ именно в иммигрантских районах, выстроили специальную систему общего государственного образования. Наверное, слишком оптимистично думать, что мы добьемся социальной спаянности, во всяком случае, при жизни моего поколения, но, возможно, наши дети смогут доверять друг другу больше и больше взаимодействовать. Поэтому сохранение интегрирующих институтов очень важно. В Швеции, в Стокгольме, треть детей получают образование в частных школах, что, конечно, является отступлением от социалистических принципов. Уверен, что переход только к частному образованию чреват негативными последствиями. Нам необходимо всячески противодействовать сегрегации институтов по этническому признаку для поддержания в будущем социальной сплоченности.

В решении проблемы избыточной иммиграции можно двигаться по пути, например, Саудовской Аравии. К тому же экономика Скандинавии имеет схожие черты с некоторыми государствами Персидского залива: привилегированная группа местных, распоряжающаяся нефтяными богатствами, не заинтересована в том, чтобы вновь прибывающие в страну получали гражданство и претендовали на часть ренты. Одна из норвежских коалиционных политических партий уже говорит об избыточной иммиграции и необходимости ее ограничения. В настоящий момент никаких корректировок в политике Норвегии, связанных с иммиграцией, мы не видим. Но в будущем, по мере роста потоков приезжих и увеличения социального напряжения, вопрос об иммиграционной политике может стать самым важным политическим вопросом. Не будем делать вид, будто такой проблемы не существует.

Противостоять  потокам  иммигрантов  невозможно,  всякие  подобные попытки проваливаются. В результате в обществе развиваются отдельные субкультуры, изолированные этнические анклавы с особенными социоэкономическими условиями  проживания. В подобном обществе люди между собой не пересекаются, и, значит, ощущение общности судьбы для них  невозможно. Как выработать  общую  постнациональную идентичность в обществе, где приезжие из других стран составляют половину или большую часть населения? Необходимо прежде всего не бояться использовать в отношении себя понятие «национальная принадлежность» и не допускать сегрегации институтов по национальному признаку. И, конечно, тут нужны совместные усилия государства и гражданского общества.

На уровень доверия в обществе, безусловно, влияет уровень коррупции. Будучи актом узурпации, коррупция разрушает доверие. Политолог Б. Ротстайн делится интересным наблюдением: в обществе всеобщего благоденствия потенциал коррупции тем выше, чем больше функций у государственных чиновников. Э. Усланер и Б. Ротстайн говорят о порочном круге: экономическое неравенство и низкий уровень доверия провоцируют коррупцию, которая, в свою очередь, влияет на рост неравенства и недоверия. При этом авторы критически оценивают роль добровольных ассоциаций и гражданского общества в борьбе с коррупцией, возлагая эту задачу на государственные институты. Лично я с институциональным подходом согласен. Однако если мы при этом будем отрицать роль добровольных организаций, то выплеснем вместе с водой младенца. В одной из своих работ я использовал данные Европейской социальной службы, изучая влияние индивидуальной организационной деятельности на уровень общего доверия. Прямой зависимости не обнаружилось. Однако мы видим иную картину, если исследуем это влияние, расширяя масштаб сопоставления до районов и регионов: чем больше людей вовлечены в деятельность общественных организаций, тем выше уровень социального доверия. Полагаю, что именно организации гражданского общества сохраняют и институционализируют уровень доверия, а не порождают его. Общественные организации влияют на уровень социального доверия не потому, что вовлекают людей в коммуникацию, а потому, что представляют собой инфраструктуру коллективного действия, доказывают рациональность, доступность и полезность кооперации и сотрудничества. В обществе с плотной сетью добровольных ассоциаций развивается культура коллективного решения проблем. Здесь применим термин, который в переводе с норвежского означает «избранный представитель», «некто, кто был избран и заслуживает доверия». Кроме того, вне гражданского общества и гражданского контроля правительственные учреждения и государственные институты не обладают должным уровнем легитимности и не являются вполне эффективными. Страны с наиболее высоким уровнем доверия подразумевают такую модель общественного устройства, где развито посредничество между гражданами и политической системой, развита система гражданского надзора. Я не готов сделать однозначный вывод об абсолютной причинно-следственной связи между уровнем доверия и гражданской моделью общественного устройства, но сильное гражданское общество — это одновременно и результат культуры доверия, и ее основа.

Можно ли выбраться из социальной ловушки, когда в обществе нет традиции доверия, нет правовой культуры, нет гражданской активности и нет равенства? Вопрос чрезвычайно сложный. Предположу, что в таком случае нужно одновременно развивать разные сегменты общественного устройства, начать сразу со всех сторон: снижать уровень коррупции и социального неравенства, строить гражданское общество.

Понятно, что хорошо иметь ресурс, такой как доверие, который снижает общие транзакционные издержки, облегчает сотрудничество и повышает уровень жизни. Но всегда ли это хорошо? Я уже говорил, что Скандинавские страны относятся к числу обществ с высоким уровнем доверия. Скандинавию часто называют системой дружелюбных государств. И в известном смысле опыт Скандинавских стран показывает, в какой мере демократизация основана на общенародном движении. После террористического акта 22 июля 2011 года, приведшего к гибели 77 человек, норвежский премьер-министр произнес, на мой взгляд, фундаментально важную речь, в которой призвал граждан к большей открытости. При этом наблюдатели отметили неконфликтную интонацию премьер-министра. Однако в течение года после теракта были введены драконовские методы, позволившие правительству ввести беспрецедентный контроль за повседневной жизнью граждан. Безусловно, доверие к правительству было подорвано. Парадоксально, но большинство из тех, кто доверял правительству, поддержали жесткие нормы государственного контроля. Поэтому, конечно, существует риск, что доверие может сделать нас немыми и мыслящими некритично, и тогда оно становится нашим врагом.

Закончить мне хотелось бы предостережением. С политической точки зрения доверие — такое магическое зелье, которым всякий пытается завладеть. Левое политическое крыло, заинтересованное в социальном равенстве, декларирует, что неравенство ведет к росту коррупции, снижению уровня доверия и т.д. Истоки норвежской культуры доверия, с точки зрения левых, основаны на обществе социального благоденствия и щедрых социальных инвестициях государства. Поэтому левые предпочитают говорить о сильных государственных институтах, ощущении общности судьбы, социальной сплоченности, но умалчивают о нарастании иммиграционной нагрузки и культурных противоречий. Консерваторы и правые, напротив, ратуют за такую политику доверия, когда государство устраняется и оставляет граждан наедине с собой. Поэтому выводы правых в дискуссиях о доверии диаметрально противоположны выводам левых. В частности, консерваторы и правые сосредоточены на исторических и культурных аспектах доверия, выступают за сохранение Норвегии как этнически однородной страны, поскольку растущая иммиграция сделает невозможным сохранение культуры доверия. Можно сказать, что те и другие правы и неправы одновременно. Хорошо, конечно, что политики заботятся о том, в какой мере их решения воздействуют на уровень социального доверия. Но меня глубоко тревожит то, как развивается политическая риторика: часто она подразумевает, что люди подобны друг другу. А значит, политики начинают искать универсальные рецепты успешного общества. Однако сколько бы мне ни нравилось верить людям, я не уверен, что хотел бы жить в утопии.

Марина Абрамович/Улай. Любовная связь.1977