Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Новые практики и институты

Горизонты понимания

Nota bene

№ 1 (40) 2007

Культура и социальная реальность*

Мариэтта Чудакова, историк литературы, публицист, доктор филологических наук

В далекие студенческие годы мой однокурсник по филфаку Московского университета болгарский поэт и переводчик Христо Берберов смеялся над тогдашним ходячим выражением «это некультурно». Он произносил его на разные голоса, стремясь передать особую советскую напыщенную интонацию: «Э-это не культу-у-урно!», и уверял, что этого выражения нет ни в одном языке, только у нас.

Любопытно, что сегодня, когда один из авторов учебника по культурологии для высших учебных заведений задает на первой же странице вопрос: что такое культура? — далее поясняет это слово так: «В повседневной речи это слово связано с представлениями о Дворцах и Парках культуры, о культуре обслуживания и культуре быта, о политической и физической культуре, о музеях, театрах, библиотеках. Несомненно, в этих представлениях отражаются определенные элементы культуры. Однако из простого перечисления различных вариантов использования слова, — справедливо замечает автор, — нелегко понять <…>, каков его общий смысл»*.

Действительно, пересечение значений одного слова не редкость. Мы, люди России, славимся тем, что часто употребляем слова, споря при этом иногда до изнеможения, в совершенно разных значениях. Но, наверно, «культура» здесь занимает одно из первых мест потому, что когда о ней говорят, никто из собеседников толком не знает, о чем именно говорит другой. И вот в ламентациях, которые слышались то громче, то тише с начала 90-х, различимы отзвуки этой сугубо советской речевой ситуации. Помню возгласы одного известного кинорежиссера, к сожалению, теперь уже покойного, в его коротком докладе (а формат всех докладов был десять минут) на круглом столе, организованном в Третьяковской галерее: «Культуру опускают! Нас всех опускают!». Речь шла, разумеется, как всегда, о недостаточном финансировании культуры государством. Возражая ему, я сказала тогда, что буквально каждый из нас может начать поднимать уровень культуры, совершенно не дожидаясь крупных финансовых вливаний.

Прямо, говорю, с этого дня и даже с этого часа. И для начала предложила резко сократить употребление местоимения «мы», то есть говорить по возможности за себя, чтобы тем самым повысить содержательность наших высказываний. Второе — перестать употреблять в публичной речи, тем более на тему судеб отечественной культуры, лагерное, блатное слово «опускать». По этому поводу у нас возникла небольшая филологическая полемика: он сказал, что «опускать» совсем не блатное, а обычное слово. К счастью, в зале сидел Арсений Рогинский, прошедший четыре с лишним года лагерей, и, пользуясь весьма давним знакомством с ним, я обратилась к нему через весь зал с вопросом: «Сеня, это блатное слово?». Что он, естественно, подтвердил. И вот эта полемика дала потом людям повод не раз спрашивать меня: «Говорят, Мариэтта, вы «опустили» такого-то режиссера?».

Всем известна многозначность слова «культура», издавна сеющая неразбериху в российских дебатах. Сегодня именно эта корневая система употребления слова участвует, как я полагаю, — быть может, с некоторым культурным психозом, который свойствен филологам, — во многих наших действиях. Вообще это слово, напоминаю, было заимствовано в 40-е годы XIX века в ряду слов, связанных с выражением различных общественных отношений, социальных групп и т.д., таких, например, как буржуазия, гуманный, консерваторы, консервативный и т.д. И особенно его распространение началось со второй половины 40-х годов. Известный лингвист Ю. Сорокин, занимавшийся исследованием движения словарного состава, писал, что появление этих слов было вызвано к жизни тем глубоким вниманием к вопросам социальной реальности и межчеловеческих отношений, которое для того времени было характерно.

Решающим в плане заимствования таких терминов, включая термин «культура», являлось усвоение самих понятий. Вот когда в России начали усваивать понятия «идеализм», «органический», «реализм», «социализм», «интеллигенция», тогда же вошли в наш язык и «культура», и «цивилизация». Умные лингвисты не раз подчеркивали, что значения этих слов можно передать только описательно. Поэтому никто не требовал их замены, они не поддаются замещению русским эквивалентом. Уже в 60-х годах XIX века словари показывают, что, с одной стороны, в понятии культуры, конечно, остаются значения обработки, возделывания сельскохозяйственного, земледельческого, но, с другой стороны, появляется и утверждается иной смысл — обогащения и совершенствования духовной жизни народа. А в 1886 году, довольно поздно, в журнале «Северный вестник» производные от этого слова уверенно используются уже в значениях «представитель наиболее культурного слоя дворян» или «Западная Европа, красующаяся в наряде своей цивилизации, культурности». То есть мы видим, что именно тогда появляется ценностное значение слова в отношении к определенному общественному слою. Ведь что такое «культурный слой»? Это уже почти интеллигенция, это синоним фактически. И дальше у этого слова сохраняются два значения: первое — обработка, уход, возделывание, возделка и второе —  образование умственное и нравственное.

Но… наступает Октябрь, который, выражаясь метафорически, берет под уздцы Россию, только-только в 1900 – 1910-е годы (мы ведь долго запрягаем) набравшую разбег, и уводит ее в стойло с естественного исторического пути. Это сказывается в языке с огромной силой: из слова «культура» начинает вымываться множество оттенков значений и все сводится, во-первых, к просвещению только политическому («культурно выросшие массы»), а во-вторых, к его употреблению обязательно в сочетании с понятиями «расцвета» и «подъема» вплоть до конца советской власти. Причем словосочетания «расцвет культуры» и «подъем культуры» так же обязательно подразумевают нечто совершившееся, застывшее, статичное. Не то что вот, глядишь, постепенно у нас начнется подъем и расцвет, а это свойства, изначально присущие именно советскому обществу.

И вот появляются совершенно замечательные фразы, например, в речи Жданова на Первом съезде советских писателей в 1934 году: «Для советской литературы созданы все условия, чтобы она могла создать произведения, отвечающие требованиям культурно выросших масс». Или в 1936 году, обвиняя Пастернака в том, что он не видит огромного культурного подъема масс, «Литературная газета» пишет: он не замечает (прислушайтесь) «культурно возросших миллионов трудящихся читателей». То есть слово «культура» вкрапляется в совершенно неграмотно построенную фразу о «культурно возросших миллионах». И дальше, конечно, она устойчиво закрепляется в так называемой культурно- просветительской работе. Скажем, в «Политическом словаре» 1939 года поясняется, что в классовом обществе и «культура классовая», что «каждый господствующий класс стремится создать такую культуру, которая укрепляла бы его власть», что «плодами этой культуры буржуазия пользовалась для увеличения своих богатств и для усиления эксплуатации трудящихся», а в настоящее время в буржуазных обществах она «приходит в упадок, падает культурный уровень населения», а у нас «рабочий класс создает свою, социалистическую культуру» и т.д. То есть слово «культура» просто уходит вместе с целым рядом оттенков в совершенно определенный угол. В академическом словаре, выпущенном в конце 1950-х годов, тоже настойчиво говорится о «расцвете» культуры, а в официальном языке упорно повторяется выражение «деятель культуры», которое равно сильно выражению, тоже с советским оттенком, «творческая интеллигенция». Специально создан целый аппарат, который должен управлять этой культурой.

Этот аппарат ЦКкомпартии начал формироваться еще в 1919 году, в том числе и для решения вопросов культурно-просветительской работы (при этом она была обязательно политической, Ленин никогда этого не скрывал). После очередной крупной реорганизации в январе 1930 года был выделен отдел культуры и пропаганды, который затем много раз переименовывали: объединяли культуру то с наукой, то с пропагандой, а в 1962 году вообще упразднили и то и другое и создали единый идеологический отдел, где были уже секторы разнообразной культуры. И наконец, в 1965 году в соответствии с постановлением Президиума ЦКпартии идеологический отдел был упразднен и восстановлен Отдел культуры ЦКс разными секторами. Так что мы можем видеть, из чего складывалась культура: из художественной литературы, искусства, кинематографии и т.д., и все это просуществовало до самого конца советской власти.

Я, будучи беспартийной, не раз обивала пороги этого отдела, чтобы проталкивать какие-нибудь коллективные сборники и пр. Было известно, что отдел культуры слегка более либеральный, чем отдел агитации и пропаганды, над ним в какой-то степени стоял знак культуры.

Для понимания того, что сегодня происходит, любопытны данные не так давно изданного «Русского ассоциативного словаря», который стал результатом анкетирования студентов (с родным языком — русским) первых  —  третьих курсов разнопрофильных вузов всех регионов России. Опрос шел в течение 10  лет (1988 — 1997).

Участник эксперимента, получив анкету, должен был ее заполнить, написав быстро против каждого слова (авторы анкеты называют его «стимулом») «только одну, первую (это важно для дальнейшего списка, который я оглашу) пришедшую ему на ум ассоциацию — реакцию, вызванную этим стимулом. Было получено больше миллиона ответов, среди них и ассоциации со словом «культура». Не буду перечислять все, а назову лишь те, на которые было большее количество ответов. Это нам даст, на мой взгляд, объективное представление о том, с чем в умах молодых людей в уже новом времени связывалась культура. Сегодня это уже 30 — 35-летние люди, и вряд ли у них очень сильно что-то изменилось.

Итак, ассоциации со словом «культура»: «культура речи» (91 ответ), «поведения» (35), «общения» (26), «театр» (20), «высокая» (18), «искусство» (16), «низкая» (12), «русская» (11), «народа» (9), «культура быта, слова» (8), «бескультурье» и «культура человека» (7), «отсутствует» (6), «древняя», «наука», «национальная», «советская» (5), «книги», «мировая», «нации», «общества» (4), «древнегреческая», «инков», «что-то давнее», «история», «музей», «музыка», «наша», «образование», «общая», «сельскохозяйственная», «скульптура» (3). И по одному ответу — назову только несколько: «социалистическая», «физкультура», «цивилизация», «человек», «язык», «безверие», «бездарность», «буржуазия», «ваза», «деревенский клуб», «ВДНХ», «не наша», «не на высоте», «не развита», «падает», «хам», «хамство».

В эпоху Ельцина, когда говорили об упадке культуры (возвращаюсь к ламентациям, с которых начала), всегда в этом ощущалась — ведь язык дело тонкое, и когда человек говорит на родном языке, на чем бы он ни настаивал, слушатели все равно улавливают массу полутонов, — тоска по отделу культуры ЦК. Поскольку именно с ним неразрывно было связано финансирование культуры: ладно, ты нас посечешь, но ты нам и деньги дашь. И обычным был возглас: где же наша высокая духовная культура, без денег ее не будет!

Сегодня, в отличие от эпохи Ельцина, на мой взгляд, вперед все больше выступает культура в безоценочном смысле, как и история. Однако и сегодня бесконечно звучит фраза «это наша история». Не про все, конечно, но «надо восстановить памятник Дзержинскому» или «не надо убирать памятник Ленина», или не надо убирать (скажем, в городе Ульяновске) плакат, который вас встречает, когда сходите с самолета: «Добро пожаловать на родину Ленина!». И все это оправдывается фразой «это наша история», без всяких «ведь», Я ухом слежу за этим, — не говорят «ведь это наша история».

Люди не отдают себе отчета в том, что историческим факт становится только после его осмысления. Какой-либо факт жизни писателя, например, может стать фактом его биографии только после осмысления его именно в качестве такового. Потому что если он шел по улице, споткнулся, выругался и пошел дальше, то это не обязательно биографический факт. А вот если писатель сломал ногу, как Пастернак, упав с лошади, и на его судьбе и даже в творчестве это не раз отразилось, то это уже факт биографии. А уж факты истории — тем более. Поэтому ничем не наполненная фраза «это наша история» опустошает умы молодежи, подростков особенно.

Сегодня в общественном сознании перемешаны разные денотаты слова «культура» и разные его оттенки. Особенно это заметно в оценках искусства, потому что его высокие образцы мало востребованы массами и царствует затопляющая все «попса». В результате никакого ясного ответа на вопрос: в каком обществе мы все же живем, что происходит с культурой? А происходит несомненная подмена, когда мы говорим о культуре в смысле менталитета, который стал одним из ее пониманий, почти полноправным. Многие из вас знают, что в последнее время усилиями Андрона Кончаловского и других нам фактически навязано представление, что такой, мол, у нас менталитет — российский, и поэтому мы не можем строить демократию. При этом он ссылается на исследователей латиноамериканского крестьянина, который не любит, мол, работать, делает это только из-за куска хлеба, а главное в его жизни — вечером посидеть в баре или кафе. Точно то же, уверяют наши большие знатоки крестьянского быта, и у нас. Что, мол, все это испокон веку так было, А о ком же тогда Некрасов написал: «Эту привычку к труду благородную нам бы не худо с тобой перенять»? Или он настолько уж хуже знал свой народ, чем сегодняшние известные режиссеры? Конечно, позолота народническая у Некрасова была, спорить не будем, но не настолько же ...

Этот навык, бывший традицией, культурным или цивилизаторским качеством, я не берусь давать точное определение или именование, был разрушен именно в годы советской власти, когда человек работал за «палочки» сначала, а затем у него вообще отобрали все и отправили в Сибирь и т.д., это очевидно. То есть я бы сказала, если бы была сторонницей теории заговора, что произошло почти целенаправленное разрушение привычки к труду.

Так вот, разделения досоветской и советской эпохи не делается, а строится облик некой традиционной культуры поведения, которая будто бы не может чуть ли не биологически соответствовать демократии.

В предисловии от редакции к ассоциативному словарю, о котором я говорила, написано: «Дотошный читатель, найдя в словаре так называемые советизмы, слова ушедшей в прошлое коммунистической эпохи, возможно, поспешит обвинить авторов в конъюнктурных соображениях либо сочтет материал устаревшим и будет не прав. Эти слова до сих пор живут в языке и в нашем сознании — частично уйдя на периферию, частично в переосмысленном значении, некоторым из них придается иронический смысл. Но они — своеобразный памятник истории России после 1917 года». А я бы добавила, это памятник, излучающий радиацию. Да, у нас есть огромные речевые препятствия к построению демократии. Ибо речь — это тоже часть культуры.

В так называемой царской России было несколько авторитетных стилей речи. Но никто не требовал тогда: пиши как царские рескрипты, или языком Священного Писания, или языком юридических законов, или воинских уставов. Все писали и говорили как хотели; в известном смысле, насколько у кого культуры хватало. А тут воцарился один публичный язык и когда после смерти Сталина, изменившей жизнь страны, на этот публичный язык уже без пистолета у виска взглянула мыслящая часть общества, то увидела довольно ужасную картинку. Но вместо того, чтобы начинать строить новый язык описания на основе натурального, родного русского языка, строить язык философской, политической и прочей рефлексии, которая была потеряна в течение десятилетий полностью, стали создавать свой собственный иронический маргинальный язык. Казалось бы, ну вот кончилась советская власть, ну уж сейчас-то мы может построить язык рефлексии! Но ничего подобного не получилось. Процитирую свою работу о советском языке и словаре советизмов, напечатанную в последнем «Тыняновском сборнике»: «После 1991 года язык публичной сферы сразу обнаружил свою ущербность: пошли бои за право пускать матерком с телеэкрана, а затем влился и прочно обосновался в политической публицистике скудный, но энергичный язык «новых русских», он же блатной, он же стеб — крыша, разборка, наехать, сдать, — и застрял в ней до сего дня, непосредственным образом затормозив (на этом я настаиваю) общественное размышление. Потому что блатной глагол «сдал» (Гайдара, Чубайса, Черномырдина), ни в малой мере не описывал драматических событий ельцинского правления»*. И таким же образом он сегодня не может ничего описать.

Когда в 70-е годы в наших национальных республиках отменили обучение на родном языке в начальных классах, в которых до 4-го класса учили на родном языке, я специально этим занималась в 90- м году, объехала тогда даже несколько республик по заданию «Литературной газеты» и убедилась в том, что происходит. Больше всего меня потрясла учительница одного дагестанского селения. Я спросила: как же они у вас учатся, когда в первый класс идут? Ведь они не знают русского языка. Конечно, не знают, отвечает она. И сказала фразу, которую нельзя было не запомнить: «Привыкают к ситуации непонятливости».

У меня в Литературном институте училась несколько лет назад чеченка Мальсагова — ее дальнейшая судьба по понятным причинам мне не известна. Она мне сказала в конце первого курса: «Я только в Москве узнала (опять же цитирую дословно), что не знаю родного языка». Я еще тогда глупо спросила: «Как же так, вы же с мамой и папой говорите по-чеченски?». «Конечно, — ответила она. — Но я его никогда не изучала и не знаю».

В советских союзных и автономных республиках люди теряли национальный язык, потому что не могли на нем говорить публично, и родители с удовольствием пихали детей в русские школы, потому что знали, что они нигде не применят свой родной язык. Они его теряли, а русский не выучивали часто так, чтобы на нем думать по-настоящему. Ведь хоть на каком-то языке надо уметь думать изощренно! Со всей глубиной!

И напоследок, чтобы повеселить вас, я прочту кусочек на эту тему из второго тома своего детского детектива («Дела и ужасы Жени Осинкиной»), который пишу из сугубо идейных соображений, выражаясь на советском языке, желая в меру сил своих не дать развратить подростков ни их родителям, ни всем нам. В книжке рассказывается об омском кадете — я была в Омске в кадетском училище, встречалась с кадетами. И вот ее герой размышляет про себя: «Кто-то должен лицо России поддерживать, как их старший вице-сержант говорит. А то и правда в других странах будут думать, что у нас не лицо, а пьяная харя. И где, скажут, ваш хваленый русский язык, «великий и могучий», как ваш Тургенев писал? Что от него осталось-то? Пятнадцать — двадцать слов, вам больше и не надо, хватает. Наезд, крыша, разборка, гонишь, не грузи меня, отстегнуть, короче, типа, крутой, конкретные nацаны ... ».

Дискуссия

Игорь Кушев, генеральный директор «Агрокомцентра» (Республика Чувашия):

— Хорошая тема, и вы ставите диагноз, но нет рецепта. Я говорю это как отец двух сыновей пятнадцати лет. Сталкиваюсь с этим ежедневно и называю комплексом «Эллочки людоедки». Помните, «жуть», «шик», «блеск» ... Как лечить эту болезнь, эту лингвистическую пустоту в среде подростков, как гражданское общество может помочь этому? И второй вопрос: взаимоотношения родителей и детей сегодня. Вы говорили о культуре речи, но у нас две разных ментальности, одни воспитывались при социализме, вторые воспитываются сегодня, в переходный период. То есть это не болезнь отцов и детей, это разные культуры ...

Мариэтта Чудакова:

— Но я ведь с этого и начала, когда сказала режиссеру на круглом столе, что каждый из нас может заниматься этим ежедневно. Приведу страшный пример, сославшись на Тынянова, у которого в одной работе есть такая оговорка: «Извините за тяжелый пример».

Вы знаете, что в последнее время было несколько страшных авиакатастроф. И некоторые из вас, возможно, читали расшифровку «черного ящика» одной из них, самой страшной, по-моему, потому что самолет, набитый людьми и детьми, падал 12 минут. Кажется, главное не думать о том, что происходило в это время, что они испытали за эти 12 минут, иначе работать не сможешь. Так вот, расшифровали «черный ящик» и оказалось, что, поскольку самолет находился еще на приличной высоте, пилоты не сразу, очевидно, поняли, что произошло. Идут их разговоры, а потом они начинают все больше понимать, что дело плохо, и в конце идет сплошной мат, точками помеченный.

По этому поводу я хочу сказать только одно, ни в малой степени не задевая память погибших: ведь это последние слова — звук-то остался, — которые остались их детям. Слова отцов ... А ведь это не невесть откуда взялось в последние минуты их жизни, это значит, вся жизнь у них такая была. Как начался мат с 10 — 12 лет, так дальше он только нарастал. Как написал про это тот, кто опубликовал рассшифровку: «Боже, перед миром просто страшно!». Правильно, страшно ...

Я на улице в Москве всегда останавливаюсь, когда мужчины матерятся, и говорю им: «А в чем, собственно, дело? Я иду по улице своего города, почему я должна слышать ваш мат, который не слышала от отца, братьев, от мужа? Дома с женой, пожалуйста, если она привыкла». Знаете, меня ни разу не обхамили. Ни разу не ответили матом. Ошалело слушают ...

Так что болезнь лечить надо каждодневными усилиями, даже ежечасными — личными и обращенными вовне.

Татьяна Андреева, директор инвестиционной компании «Гофмаклер» (г. Чебоксары) :

— у меня вопрос про иностранные слова в русском языке, особенно в экономической сфере: «маклер», «брендинг», «лизинг» и т.д. Аналогов-то в русском нет ...

Мариэтта Чудакова:

— Ну и что? Их нет, поскольку у нас отсутствовала по известным причинам интенсивная нормальная жизнь родного языка. Если у нас будет богатая жизнь родной речи, если мы ее создадим, она сама не свалится с неба, то там они найдут свое место и не будут угрожать языку. От слов, которые я приводила вначале, входивших в русскую культуру в 40-е годы XIX века, люди сначала тоже шарахались. Карамзин, а потом и другие тоже вводили новые понятия, для которых не было русских слов. А куда деваться? И в это время какая была богатая жизнь замечательной родной речи! Поэтому все нашло свое место.

Сергей Губанов, главный редактор газеты «Суть» (Саратовская область):

— Большое спасибо за урок культуры речи, я наслаждался. У меня такой вопрос. Вы говорили о том, что и в коридорах власти, и на телевидении звучит блатной жаргон и мат. Скажите, в этом контексте достаточно ли нам самоцензуры или необходима цензура?

Мариэтта Чудакова:

— Самоцензура вообще необходима, ежеминутно и ежечасно. В том числе и интонационная. Вы просто обязаны учить своих детей тому, что они не имеют права показывать свое раздражение. Я не знаю, способны ли сейчас те, кто активно работает на телевидении, к самоцензуре. Может быть, у них просто атрофировалась эта способность. Повторяю, самоцензура — это один из главных механизмов культуры поведения, эмоций.

А что касается цензуры, то о ней не может быть и речи. Напомню, как относился к ней первый президент России. Те, кто с ним сидел рядом еще на межрегиональной депутатской группе, мне объясняли, как снизошло на него такое глубокое понимание демократии. Они говорили: все очень просто — Сахаров заговорил и Борис Николаевич открыл рот и больше не закрывал, и не пропустил ни одной его фразы.

Если рассуждать о русском национальном типе, а в каждой нации, как известно, всегда есть несколько таких типов, то для русских характерно постоянное желание и умение учиться. И, мне кажется, Борис Николаевич до какого-то момента принадлежал именно к этому типу и выучился тому, что цензуры не может быть никакой. Его поливали грязью с утра до ночи, я думаю, все это помнят. Какие же нервы могли это выдержать!

В свое время я просто любовалась, слушая настоящий мужской разговор, когда Ельцин вручал Отто Лацису журналистскую премию — через год после того, как тот покинул Президентский совет и объяснил в жесткой газетной статье, почему он это делает. Ельцин тогда говорил ему, вручая премию: ну вы, конечно, нас критикуете, ну что делать? А Лацис ему в ответ: да, будучи журналистами, мы вас критикуем и будем критиковать. Но я не знаю ни одного случая, чтобы волос упал с головы какого-либо журналиста, который вас лично критиковал.

Отсутствие цензуры может быть только полным. Никакой частичной цензуры быть не может. Это и есть культура.

Сколько людей мне говорили в эпоху Ельцина: «Как это нет цензуры? У нас есть цензура!» А я отвечала: «Не путайте цензуру со шкурными интересами тех, кто хочет продержаться на телеканале, получая большие деньги».

Должна сказать, что и сегодня человек, которому что-то запретили, всегда может обратиться к нашей Конституции, которая действует, но никто ведь, к сожалению, ее не читает и не следит за исполнением. А должен каждый гражданин этим заниматься в какой-то степени. Это вклад наш в укрепление Конституции. Прочитать ее от начала и до конца хотя бы один раз и детям прочитать, например, всю первую часть, где утверждается то, что у нас 95 процентов населения понять не может, что право на жизнь дано с рождения. Почему американцы усыновляют наших детей без ручки, без ножки, умственно неполноценных? Потому что они с молоком матери всосали, что каждый имеет право на жизнь. Так вот, нужно Конституцию читать для начала, а если кто-то вам закрыл передачу или еще что-то нарушил, то надо подавать в суд, потому что есть статья 29, часть 5, где сказано, что цензура запрещается. Конституция — это закон прямого действия. За его нарушение можно судить, не прибегая к другим законам.

Андрей Баглай, директор 000 «Раевский консервный завод» (Республика Башкортостан) :

— Мариэтта Омаровна, полностью с вами согласен, что в сознании современной молодежи слово «культура» ассоциируется с неким сводом правил, нарушение которых влечет за собой наклеивание ярлыка — «человек некультурный». Поэтому хотелось бы услышать ваше определение, что такое культура? Какой он — культурный человек, как нам его воспитать?

Мариэтта Чудакова:

— Вы мне приписали такое умное высказывание, которое я не произносила, но лестно слышать.

Культурный человек — это только одно из значений или ответвлений слова «культура». Это то самое, что относится к своду либеральных ценностей, о которых у нас сейчас больше половины страны, как помешанные, говорят, что они не нужны, что нам вместо них нужны ценности традиционные. Я призываю всех, кто это слышит, сказать: «Минуточку, будьте добры, назовите больше трех традиционных ценностей, которым вы

хотите следовать». Уверяю вас, все остановятся на одной. И то хорошо. А про либеральные ценности вообще представления не имеют.

Так вот, все это разработано давно. Мне как-то рассказали о том, как спорят шведы. Если один из них говорит другому: «Нет, вы не правы», на этом разговор кончается и они расходятся в разные стороны. Это считается уже пиком недопустимой манеры разговора - так, во всяком случае, мне объяснили знатоки. Ау нас, как известно, настоящий разговор с этого только начинается ...

Конечно, полная толерантность, умение не повышать голос. Я сегодня стюардессе в самолете рассказывала: даю вам честное слово, я была в Америке много раз, преподавала в университетах по три-четыре месяца, но нигде ни разу не слышала, чтобы человек кричал на другого. Больше того, не слышала, чтобы и мать кричала на ребенка. Дома она, может быть, и кричит, но чтобы на улице или в магазине — ни разу. Я была к этому очень внимательна, поверьте, и обязательно бы услышала. Потому что, как начала поражаться этому, все искала: не может быть, думаю, вот сейчас кто-нибудь да закричит. Нет, наклоняется мать к трехлетней негодяйке и говорит: «Извини, пожалуйста, но я прошу тебя, вынь, пожалуйста, камень изо рта». Слышала своими ушами. Иначе, как sorry, не начинают своего обращения. А у нас иногда смотришь, как молодая мать кричит и дергает ребенка, и думаешь: «Боже, только бы не убила ... », Между прочим, эти мои слова «не убила бы» наполнены, вы даже не представляете, каким содержанием. Семь лет я работала в Комиссии по помилованию при президенте и могла бы рассказать, как не просто убивают, а как именно убивают родных детей наши матери. Но я не буду.

Итак, полная выдержка, интонационный режим, никакого раздражения, умение, занимаясь своими делами или веселясь в своей компании, видеть людей вокруг — думать, не мешаешь ли кому, не нужна ли кому твоя помощь ... Об этом, о либеральных ценностях я тоже многое узнала на Западе. Еду, помню, в поезде, в баре пью кофе и закашлялась. В другом конце бара сидит молодой человек, читает книгу и тоже пьет свою кока-колу. И когда увидел, что я закашлялась, он тут же оторвался от книги и обратился ко мне: не нужна ли мне его помощь? И это норма. Они вроде ни о ком не думают, я имею в виду молодежь, заняты полностью собой, но — не раз замечаешь, — что они думают ...

Я объясняла своей дочке, когда ей было два-три года: ты можешь делать, что хочешь, но только если это не доставляет неприятностей окружающим тебя людям. Это же такие простые правила, которые мы могли бы с вами вдвоем взять и написать. Давайте выработаем свод правил молодого человека и где-нибудь опубликуем. «Культурный молодой человек» будет это называться.

Светлана Петракова, эксперт Государственной думы ФС РФ (Москва):

— Культурологи разделяют людей по архетипам и полагают, что бескультурных людей нет. У бандитов своя культура, у интеллигентов своя. Поддерживаете ли вы это мнение, что культура есть у всех?

Мариэтта Чудакова:

— Это то, с чего я начала. Значений у культуры вагон и маленькая тележка. Два основных — такие. Культурный в оценочном смысле, интеллигентный, как это было характерно для высокой культуры российского общества XIX века. И второе — у каждого народа, у какой­либо группы — своя культура: у эвенков своя, у оленеводов своя, что тоже абсолютно правильно. После Леви-Стросса кто же будет с этим спорить. Так что я поддерживаю и то, и другое определение.

Светлана Петракова:

— Можем ли мы тогда критиковать культуру разных слоев общества?

Мариэтта Чудакова:

— За бескультурность? Да. Поскольку мы находимся не среди оленеводов в данном случае, а в части Европы. Где мужчина не может расстегнуть на улице ширинку (он может, конечно), но если кто-то ему скажет: «Ты что, парень, делаешь?» — он не может ответить: «Это моя культура». Тогда и по физиономии можно получить.

Лилия Левкина, эксперт проекта Программы сотрудничества ЕС и России (Москва) :

— Вначале хотела бы поблагодарить вас за соединение глубокого научного знания с личными эмоциями, с собственным гражданским чувством и пониманием современной социокультурной ситуации в нашей стране. И в связи с этим размышление. Вы сказали, что наши малые народы фактически утратили свои национальные языки, но и русский язык знают плохо. С другой стороны, известно выражение, что мысль, высказанная вслух, есть ложь, потому что редко когда слово может четко и емко выразить истинную глубину мысли. Сейчас мы живем в эпоху глобализирующегося общества, то есть в эпоху универсализации языков. Встает вопрос: что же все-таки можно глобализировать, а что стоит отстаивать в своей культуре? Ибо вывод из ваших слов и из выражения, которое я привела, для меня крайне неутешителен. Фактически мы движемся к некой общей нации на планете Земля, формируется нация всеобщей лжи, лишенная к тому же национальной нравственной и языковой культуры. Что вы об этом думаете?

Мариэтта Чудакова:

— Так или иначе, сказано еще Брюсовым в начале XX века: «И ляжем мы в веках как перегной. Мы все, кто ищет, верит, страстно дышит ... ». Это неизбежно, когда нечто из наших действий и бездействия закладывается во что-то, что нам, может, вовсе и не нравится. Органика жизни человеческой, против нее не пойдешь, как говорится.

Но не так-то просто слиться в одну нацию и потерять свои языки. Если помните, в одной из записных книжек Ильфа и Петрова есть такой эпизод. Шестилетний вундеркинд-режиссер, что смешно уже само по себе, прыгает и взрослому оператору все говорит: «Только чтобы не было, как у Чаплина». Наконец оператор не выдерживает и произносит: «Не бойся, крошка, как у Чаплина все равно не будет». Так что в одну нацию мы не сольемся и при жизни внуков, и правнуков. Но я согласна, действительно идет процесс довольно пугающий. Мир, скажу мягко, идет к корректировке ценностей, которые кажутся нам привычными. Сошлюсь в этой связи на фонетику. Как-то с мужем, который погиб осенью прошлого года, мы обсуждали проблемы фонетики и пришли к выводу, что как домы стали дома — ударение поменялось, так со временем в русском языке могут появиться и офицера, поскольку фонетические процессы неуправляемы. Но это, как и многое другое, все равно происходит. Наш долг, сказали мы друг другу, по возможности сдерживать этот процесс.

Так и в нашем случае надо умно, а не просто по инерции отстаивать гуманистические либеральные ценности, которые не могут не быть всеобщими и до осознания которых нам еще расти и расти. Например, отношение к инвалидам или к детям. Мы же ненавистническое общество, чего сами не понимаем. У нас в детских домах сотни тысяч детей, а мы живем, как будто ничего не происходит. Где же у нас право на жизнь?! Я имею в виду право на полноценную жизнь.

Евгений Суслов, доцент кафедры журналистики Марийского государственного университета (Республика Марий Эл) :

— У меня вопрос из другой области. Всем известно, что вы специалист по Булгакову. Для меня лично до сих пор остается загадкой телефонный звонок Сталина Михаилу Афанасьевичу. И почему Сталин с таким пиететом относился к «Белой гвардии» ?

Мариэтта Чудакова:

— Понимаете, для меня тоже долгие годы это было загадкой, не скрою. В какой-то степени и сейчас загадка. Со звонком — тут все ясно, это чистой воды политиканство, точно так же он звонил Пастернаку. Он хотел их держать здесь, в стране. Ему было важно, чтобы Булгаков сам отказался от поездки за границу, что тот в испуге и сделал. Сталин, как коварный политик, блестяще построил фразу: «А может быть, правда — вас отпустить за границу? Что — мы вам очень надоели?». Вместе слепил это, и Булгакова охватил страх. Это уже был не 25-й, а 30-й год.

А с «Белой гвардией»? Может быть, Сталин завидовал. Семьи не имел такой, как в булгаковской пьесе, друзей таких. Считал, что вокруг него сплошные предатели и мерзавцы, в чем во многом был прав. Если не предатели, то мерзавцы уж точно. Это всё люди, которые могли жить только в условиях насилия, ими же созданного. Ну, что об этом говорить ...

Замечательно в свое время сказал Наум Коржавин, умнейший человек. Мы с ним обсуждали, почему Сталин не хотел ставить пьесу «Батум», у меня по этому поводу были свои соображения, а он мне говорит: «Я тебе скажу, почему. Потому что Булгаков поместил вождя в среду подпольщиков-революционеров, а тот хотел, чтобы он принял его в Белую гвардию». Я считаю, что Коржавин дал ответ на ваш вопрос.

Сергей Понамарев, эксперт Пермской гражданской палаты:

— Вы сказали, что сегодня культура предстает безоценочной. Действительно, постмодернизм фактически стер все грани между высокой культурой и низкой. Все культуры равны. Но тем не менее, как для себя лично вы проводите границу, когда идет речь о текстах, фильмах, спектаклях и т.д., что это является достоянием культуры?

Мариэтта Чудакова:

— Очень интересный вопрос, хотя я ничего не говорила насчет границ, но, может быть, что-то вы почувствовали и поэтому спрашиваете.

Считаю ли я, что они стерты? Они не стерты, они изменились, потому что, скажем, в 60-е годы для нас, тогда начинающих критиков и литераторов, было абсолютно ясно то, что было выражено в напечатанной только что в «Новом мире» статье замечательного критика Ирины Роднянской.  Я восторгалась тогда этой статьей — «О "беллетристике" и строгом искусстве»*, в которой она показала принципиальное отличиe подлинной художественности в литературе от беллетристической облегченности.

Сейчас, конечно, граница между беллетристикой и не беллетристикой стала подвижной. Я выскажу только одно свое наблюдение. Возможно, оно послужит в какой-то мере и вам, и мне стимулом к размышлению. Несколько лет назад, наблюдая современный литературный процесс, я увидела, что из результата литературной работы исчезло то, что мы — критики, историки литературы, источниковеды, текстологи — считали непременной частью творческого процесса, что называлось обычно работой писателя над словом. Правда, должна оговориться, что это убеждение стало проявляться в 20-е годы XX века. И понятие текстологии тоже появилось именно в советское время, когда на нее были брошены силы лучших наших филологов, потому что им не дали заниматься теорией литературы. Текстология выиграла, а все остальное проиграло. Текстологию мы создали чуть ли не лучшую в мире. Мы считали, что у Чехова — и у Бунина отчасти, но у Чехова точно — во фразе нельзя переставить ни одного слова, потеряется интонация. Рукописи большинства писателей, над которыми я довольно много сидела в своей жизни, тоже показывают, как много они работали с языком. Сегодняшние же писатели обходятся в основном без этого - не хочу сказать им это в осуждение — нет, читаешь, и проза вроде хорошая, но обладает другими какими-то свойствами. А переставить слова точно можно. Что-то изменилось. Будем вместе наблюдать и думать над тем, что же изменилось.

Анжела Шиброва,  пресс-секретарь Министерства градостроительства и развития общественной инфраструктуры (Республика Чувашия):

— Вы сказали, что менталитет не является преградой для развития демократии в России, и потом добавили ...

Мариэтта Чудакова:

— Нет, я сказала, сначала нам надо разобраться в том, что было привнесено. Согласитесь, что если нечто было привнесено в течение пусть даже долгого срока, шести-семи десятилетий, то это все-таки может быть исправлено хотя бы в следующих поколениях. А если доказывать, как это модно сейчас, что ненависть к труду это исконная черта русского народа ... Ну, каторжный труд всем тяжел, и его было много в России, но это не значит, что у нас не любят работать и поэтому невозможна демократия. Ведь что такое демократия и свобода, если одной фразой определить? Свобода — это возможность. И ничего другого, на мой взгляд.

А вы когда-нибудь слышали, чтобы человек сказал: «Моя жизнь не удалась потому, что я человек средних способностей, к тому же недостаточно трудолюбив, да к тому очень рано стал увлекаться выпивкой — такое неудачное стечение обстоятельств. Вот поэтому моя судьба так и сложилась». Я лично не слышала. В бедах и неудачах жизни российского человека виноваты все, кроме него самого. А демократия — это «Пойми, ты можешь! Тебе дают такую возможность». А он кричит —  нет! И у него есть для этого основания. Потому что с частной собственностью дела очень плохи. Я проехала сейчас от Владивостока до Москвы и видела эти тысячи километров бездорожья. Не знаю, что имел в виду президент, разрезая ленточку федеральной трассы Москва — Владивосток, — она существует кусочками. Тогда так и надо было сказать: «Я открываю куски трассы». Отличные куски, надо сказать, — просто как кошка крадется по ним машина! А есть куски, когда в какие-то моменты я, честно говоря, думала: нет, не может быть, чтобы мы могли спуститься по такому склону ... Только кувырком!

Так вот, я видела бескрайнее Приамурье, которое наши предки неизвестно зачем прошли до океана. Совершенно неизвестно. Хотя мне мой попутчик, который был за рулем, «афганец», разведчик десантного полка, на это мое недоумение говорил с упреком: так что, Мариэтта Омаровна, отдавать, что ли, будем? Я отвечаю: нет, Андрюша, отдавать жалко, но что-то же надо делать. Заселять же надо землю. Может быть, пора все-таки после Хабарова-то ...

Ведь мы ехали для чего, с какой идеей? Мы создаем — документы лежат уже в Министерстве юстиции — общественную организацию. И я даже придумала, чем безумно горжусь, для нее название. Организацию придумал «афганец», а я название: «Винт» — ветераны плюс интеллигенция.

Пока все у нас идет нормально. Люди, между прочим, очень заинтересованно отнеслись к нашей идее. Прежде всего «афганцы», которые сейчас в расцвете мужской силы — 40 — 42 года. У многих из них нечем кормить семью, нет работы. И мы предлагаем раздать им в частную собственность куски земли в Приамурье, там они и дорогу эту сделают. В общем, идеи есть. Хотя многие наши люди не верят, что они могут что-то сделать в условиях свободы, потому что мало для этого сделано властью. А еще меньше местными чиновниками. Когда едешь два дня — просто жалко вас огорчать — и видишь спаленный лес, причем своими руками, и все это знают, то не веришь, что такое возможно. А потом мне объяснили в Улан-Удэ: лес продают китайцам — у них там на десять или двадцать лет запретили вырубку. А я удивляюсь: так он же спалённый! А оказывается, какая хитрая штука: береза сгорает, а сосна обгорает и остается голенькой, ее пили и продавай. И все это происходит не просто при попустительстве чиновников, а они же и продают или получают «откат» за разрешение на вырубку. И там уже все продано-перепродано. И еще китайцы покупают гумус, верхний плодородный слой почвы, его тоже срезают и продают. Я китайцев не обвиняю. Ну почему у дураков и подлецов не купить?!

Я не знаю, как эту тайгу восстановить. Представления не имею. Но на все это невозможно смотреть. Серьезно говорю. Стоят только высокие обгоревшие сосны. «А если бы часть этого леса, — сказал мне «афганец», — была бы моя, то я бы этого поджигателя с топориком по лесу погонял бы». Правильно сказал, как мужчина.

И еще несколько слов уже не про лес, а про мои впечатления от людей. Первое. Я теперь знаю самую распространенную фразу в России. Потому что она произносилась в каждом городе, где я выступала перед разными аудиториями, на двадцатой-тридцатой минуте нашего разговора. Фраза особенно картинно звучала у некоторых мужчин, когда они разводили руками и говорили: «Так ведь от нас ни-и-и-чего не зависит». Я слышала ее и от женщин, но от мужчин это было особенно печально слышать.

А второе впечатление хорошее. Люди в своей массе за последние полтора-два года стали другие. Им многое, мягко выражаясь, надоело. Им кажется, что уже — слишком. Когда уже и на выборы можно не приходить, сиди дома, мы сами без тебя выберем и т.д. Они очень живо откликались на рассказы о затеянной нами организации, многие записывали телефоны, просили устав

Тони Крэгг. Полное пожирание. 1993