Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Новые практики и институты

Горизонты понимания

Nota bene

№ 1 (40) 2007

Страх, унижение и надежда: эмоциональное столкновение культур*

Доминик Моизи, политолог, ведущий научный сотрудник Французского института международных отношений (IFRI)

Статья Сэмюэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций?» была опубликована тринадцать лет назад, за восемь лет до 11 сентября 2001 года и за двенадцать лет до скандала с карикатурами на пророка Мухаммеда. Она до сих пор остается наиболее обсуждаемой публикацией, а по влиятельности вполне сопоставима с известной статьей Джорджа Кеннана о «сдерживании» Советского Союза. В этом многозначном тексте Хантингтон утверждал, что конфликт цивилизаций вот-вот станет доминирующим фактором международной политики. Главная мысль автора заключалась в том, что мировая политика перестраивается в соответствии с культурными разломами, идущими на смену разграничительным линиям времен холодной войны. Следует признать, что тогда подобное видение мира, весьма схожее с построениями Арнольда Тойнби, казалось мне слишком схематичным в плане анализа и слишком пессимистичным в плане выводов.

К несчастью, первые годы ХХI века свидетельствуют, что предложенная Хантингтоном концепция была скорее верной, нежели ошибочной. И все же уместно еще раз задаться вопросом: какова истинная природа конфликта, разворачивающегося у нас на глазах? Первое время после 11 сентября успокаивающей и «политически корректной» казалась идея о том, что мы имеем дело с конфликтом внутри одной цивилизации — исламской. Однако в свете столкновения группировки «Хезболла» с Израилем в Ливане отстаивать этот тезис довольно трудно. Современный мир переживает если и не «столкновение цивилизаций», то, по крайней мере, «столкновение эмоций», довольно четко демонстрируя соприкосновение трех самобытных культур. Упомянутые культуры следует определять с помощью понятий, которые наилучшим образом запечатлевают их сущность и схватывают преобладающий эмоциональный настрой. Речь идет, во-первых, о «культуре страха», воплощаемой сегодня западным миром, Америкой и Европой в совокупности. Во-вторых, о «культуре унижения», представленной арабским и мусульманским миром. В-третьих, о «культуре надежды», распространенной на азиатском континенте, в частности в таких странах, как Китай и Индия.

К несчастью для Запада, вместо того чтобы сплачивать Соединенные Штаты и Европу, культура страха чаще разъединяет их. Говоря точнее, они расходятся в первую очередь в том, как преодолевать мучающие их опасения и тревоги. В противоположность этому культура унижения представляет собой цемент, скрепляющий воедино наиболее радикальные силы исламского мира. Комбинация эмоциональной сути конфликта между Израилем и Палестиной с нарастающими трудностями Америки в зоне «большого Ближнего Востока» повышает энергетику культуры унижения. Она легко переходит в культуру ненависти. Причем у нее нет какой-то определенной географической локализации, поскольку она живет в мусульманских общинах от Европы до Азии и от Азии до Африки, хотя преобладающей зоной ее влияния можно считать Ближний Восток.

Это противостояние страха и унижения оборачивается благом для третьей культуры — культуры надежды. Не наxoдяcь на передовой линии конфликта, она может сосредоточиться на самой себе. «В ходе войны цивилизаций выигрывают те цивилизационные системы, которые воздерживаются от участия в конфликте», — отмечал Хантингтон в расширенной версии своей статьи, ставшей книгой*.

Разумеется, все эти обобщения не следует упрощать, воздвигая на их основе схематическое видение мира. Фактически главной предпосылкой этого эссе выступает мысль о том, что наш мир не столько «плоский», сколько «сложный». Причем в значительной мере упомянутая сложность обусловлена непростыми взаимоотношениями между культурами страха, унижения и надежды, разворачивающимися в контексте глобализации.

Чтобы еще более усложнить картину, можно добавить, что все три культуры в различной степени присутствуют во всех странах и на всех континентах. Например, любую из них сегодня можно найти в такой стране, как Россия. Здесь есть культура страха, стимулируемая затянувшимся конфликтом в Чечне, культура унижения, связанная с недавней утратой Империи, и культура надежды, произрастающая из повышения качества повседневной жизни многих россиян за счет фантастических доходов от нефти и газа. В Латинской Америке популистские плоды культуры унижения проявляют себя в таких странах, как Венесуэла или Боливия. В то же время в соседней Бразилии можно наблюдать сочетание культуры надежды «азиатского» типа и культуры страха, питаемой неконтролируемым применением насилия. Что же касается европейского континента, то здесь зримые признаки культуры надежды просматриваются прежде всего в странах «новой Европы», таких как Эстония, экономика которой увеличивается на тринадцать процентов ежегодно, а также в странах Центральной Европы и Скандинавии. В Северной Америке осторожный оптимизм Канады поддерживается скорее наплывом переселенцев из Азии, нежели соседством с могучими, но терзаемыми многочисленными стрессами Соединенными Штатами.

Для начала попытаемся понять культуру страха, захлестнувшую западные общества.

Культура страха

США и Европа одновременно и объединены и разделены общей культурой страха. Столь упрощенное утверждение может показаться провокационным по обе стороны Атлантики. Каким образом, спросят апологеты уникальной роли Соединенных Штатов в современном мире, в одну категорию можно зачислять европейскую культуру «слабости» и американскую культуру «могущества»? Поскольку континенты находятся в разных весовых категориях, скажут нам, их нельзя соединять такой распространенной и такой негативной эмоцией, как страх. Этот подход отвергли бы и многие европейцы, ибо нынешние затруднения гораздо проще объяснять отсутствием качественного политического руководства в той или иной стране. Под началом новых и целеустремленных лидеров Европа обязательно восстановит уверенность в себе и в своем будущем. Конечно, более приятно было бы говорить о Западе в терминах общей «культуры демократии», но, к сожалению, этот классический взгляд упускает саму суть новизны, отличающей наше время.

Понятно, что в Европе природа страха может быть совершенно иной, нежели в Соединенных Штатах; подобно тому, как серый цвет имеет разные оттенки, бояться можно с разной степенью интенсивности, Тем не менее страх — преобладающая эмоция по обе стороны Атлантики. И там, и здесь мы наблюдаем «страх перед другим» и «страх перед будущим». И там, и здесь фиксируется беспокойство по поводу утраты идентичности в нашем все более сложном мире. Ибо чем меньше мы понимаем и контролируем мир, тем больше нам хочется знать, кто мы и что отличает нас от других.

В европейской ситуации весьма соблазнительно поразмышлять об «археологических пластах» страха. Есть, например, страх подвергнуться нашествию нищих, приходящих в основном с Юга. Телевизионные образы из испанских анклавов в Марокко, обошедшие мир менее двух лет назад, наиболее ярко отразили причины этого страха. Там были застрелены десятки людей, которые пытались преодолеть колючую проволоку, отделявшую их от европейского рая. Эти ужасные картины пробуждали в памяти образы иной эпохи, не такой уж и давней: точно так же убивали восточных немцев, которые пытались обрести свободу по ту сторону берлинской стены. Те люди погибали, потому что хотели избавиться от угнетения. Нынешние африканцы гибнут, спасаясь от отчаянной бедности. Этот первый страх европейцев — итог обоюдного воздействия демографии и географии. «Они» слишком многочисленны и их положение слишком беспросветно, а нас так мало и мы живем так богато. Чем больше мы нуждаемся в них с экономической точки зрения, тем более активно мы отторгаем их на эмоциональном уровне.

Далее, разумеется, есть страх подвергнуться нападению со стороны исламских фанатиков-фундаменталистов. Или оказаться демографически покоренными ими на континенте, который станет «Евроарабией». Возможно, после террористических актов в Мадриде в 2005 году и в Лондоне в 2006 году европейцы не ощущают себя на войне в той же степени, в какой это присуще американцам после 11 сентября 2001 года. А может быть, как раз наоборот — поскольку для многих Европа есть не что не слишком целостное, Нью-Йорк столь же близок нам, как Лондон и Мадрид. Но, как бы то ни было, европейцам сегодня приходится считаться с тем, что их континент — это не только цель террористов, но и их база. Враг внутри нас, фактически это мы сами. Ведь лондонские террористы-смертники в основном британские граждане, родившиеся и получившие образование в Великобритании.

Нам знаком также страх остаться позади более динамичных экономических систем, прежде всего азиатских. В глазах многих европейцев глобализация тождественна переезду производств и потере рабочих мест. Они опасаются того, что Европа вот-вот станет музеем, чем-то похожим на Венецианскую республику, местом, где можно хорошо отдохнуть или устроиться на пенсии, но которое больше не будет центром притяжения для всего мира. Если мы, европейцы, собираемся играть в будущем мире какую­то роль, сравнительные темпы роста Европы и Азии и даже Европы и Америки являются абсолютно нетерпимыми.

К трем перечисленным страхам, связанным с демографией, безопасностью и экономикой, можно было бы добавить, в зависимости от страны проживания, страх попасть под ярмо внешней силы, пусть даже дружественной, как США, или же анонимной, вроде европейской бюрократии из Брюсселя. Что объединяет все эти страхи воедино, так это ощущение того, что вы больше не контролируете свою территорию, свою безопасность, будь то в физическом или экономическом смысле, свою идентичность. Наличие всех этих многослойных страхов помогает понять, почему во Франции и Голландии, двух странах-основательницах Европейского союза, большинство на конституционном референдуме получило «нет». Оно также объясняет возрождение сильных национальных и региональных чувств во многих странах Европы — тех самых эмоций, которые ярко проявились во время последнего футбольного чемпионата мира в Германии.

В той или иной степени это ощущение неспособности управлять собственной судьбой весьма присуще и Соединенным Штатам, причем зародилось оно еще до 11 сентября 2001 года. Победа Рейгана в 1980 году была, по крайней мере отчасти, контрреволюционной реакцией на культурные и моральные «эксцессы» безграничной свободы, отличавшей «эпоху Вудстока»*. Разумеется, чтобы сопоставлять эти чувства с европейскими страхами, в них необходимо разобраться более детально. Так, «демографический» страх, живущий в США, заметно сглаживается успешной интеграцией испаноязычного населения, совершенно несопоставимой с трудным вхождением арабского и негритянского сообщества в Европу. А мексиканская граница не слишком напоминает Средиземноморский регион. И все же опасения потерять свой язык, свою культуру, свои ценности в Америке очень живучи. В символическом смысле американские споры об исполнении национального гимна в его «испанской версии» очень похожи на французские дискуссии о ношении хиджаба. Граждане должны подтверждать приверженность религии национализма, пользуясь в Америке английским языком, или — религии «секуляризма», отказываясь от ношения религиозных символов в республиканских школах во Франции. А после наводнения в Новом Орлеане и всех образов обездоленных, в основном чернокожих людей, слишком надолго брошенных на произвол судьбы, возникает соблазн применить к интеграционным моделям Франции и США термин «конкурентная деградация». Есть, однако, существенное различие. В Соединенных Штатах черная община жила с самого создания республики, пусть даже поначалу в качестве рабов.

Поскольку показатели экономического роста в США существенно выше, чем в большинстве стран Европы, американцы не так боятся экономического упадка, как европейцы. Они могут размышлять о своем обществе как об ускоренной версии описанного Гиббоном «подъема и упадка империй». Сравнение с Венецией не приходит им в голову. И все же, несмотря на их уникальность, гибкость, динамизм, культ успеха, достижения в науке и образовании, они тоже иногда думают о возможном крахе. В их телах признаки разложения обнаруживают себя массовым ожирением, в их бюджетах — огромными долгами, а в их душах — нежеланием их солдат участвовать в зарубежных авантюрах или неверием в систему политического представительства, разделяемым с европейцами. Кроме того, они всегда боятся потерять работу и оказаться в подчинении у китайцев.

После 11 сентября легко понять одержимость Америки проблемой собственной безопасности. До сего момента эти хлопоты были не напрасными: с 2001 года американская земля не подвергалась крупным атакам. Но какой ценой для влияния и имиджа Америки в мире дались эти успехи? Террористам, по крайней мере отчасти, удалось пошатнуть фундаментальные ценности Соединенных Штатов и их вполне законные притязания на статус страны, которая «лучше, чем любая другая». В подтверждение тому можно сослаться и на трудности, с которыми сталкиваются въезжающие на территорию США иностранцы, и на скандал с правами человека в тюрьме Гуантанамо. И как можно мечтать об экспорте демократии в страны, подобные Ираку, если вы не вполне уважаете ее принципы у себя дома?

Нынешняя Америка есть итог трагической комбинации наиболее «идейной» и радикальной за всю американскую историю правящей элиты и исключительных обстоятельств, волей судьбы подкрепивших ее ревизионистский проект. Практикуемое администрацией Джорджа Буша вызывающее отношение ко всему остальному миру было не рождено, но усилено событиями 11 сентября. В то время как европейцы, пытаясь защитить себя от внешнего мира, выбирают сочетание эскапизма и сдерживания, американцы хотят изменить этот пугающий мир. «Предназначение современного мира в том, чтобы совершенствовать себя, и никто не подходит для этого дела более, чем Соединенные Штаты, самая могущественная и самая высокоморальная страна на земле». В этой фразе, пусть и не дословной, отражен общий дух первой речи Кондолизы Райс в Париже после ее вступления в должность государственного секретаря в феврале 2005 года. Но за подобными энергичными и оптимистическими заявлениями скрывается иная реальность, причем такая, которую американская стратегия делает только хуже. То, как американцы реагировали на сентябрьскую трагедию, внесло немалый вклад в создание «напуганного» миpa. Американское вторжение в Ирак запустило механизм самореализующегося пророчества. Ибо, помимо вмешательства в гражданскую войну в этой стране, американцы нарушили баланс власти, многие века поддерживавшийся в исламском мире, в пользу наиболее радикальных шиитов. На большей части арабского мира возмущение США и Западом сегодня перевешивает страх перед Ираном, мировым лидером шиитов. Разделенный Запад столкнулся с исламским миром, чьи глубочайшие и давние межевые линии в настоящее время разравниваются культурой унижения. Той культурой, которой цинично и изощренно манипулирует тоталитарная идеология, в глобальную эру исключительно преуспевшая в искусстве пропаганды и в «войне образов». От Палестины до Ирана, от Ирана до Ливана идеал демократизации ставится с ног на голову, меняя баланс власти в пользу наиболее радикальных, антидемократических и антизападных сил. Ибо американцы своим неуклюжим вмешательством скрепили альянс между религиозным фундаментализмом и национализмом. Именно шииты наиболее близко подошли к реализации идеи, которую сторонники арабского единства не сумели реализовать десятилетия назад — к формированию мощного союза, основанного на сочетании униженности и ненависти.

Культура унижения

Европейцы начали задумываться об упадке собственной цивилизации после Первой мировой войны. «Мы поняли, что смертны», — констатировал французский поэт и философ Поль Валери в 1922 году. Но исламский мир к тому моменту был озабочен проблемой упадка по меньшей мере четыре столетия. Пока Европа переживала Средние века, ислам был на пике своего Ренессанса. А когда Возрождение наступило на Западе, мир ислама уже начал погружаться в длительный период деградации. Начиная с поражения при Лепанто в 1572 го ду и под стенами Вены в 1683 году и вплоть до полного разгрома в битвах Первой мировой войны Османская империя медленно уходила в небытие. Создание в 1948 году посреди «арабских земель» государства Израиль было расценено мусульманами как окончательное подтверждение исторической неудачи. В глазах евреев легитимность Израиля подкреплялась не только тем, что это было исполнение религиозного обета; в этом событии видели также воздаяние международного сообщества за уникальное преступление — гитлеровский геноцид евреев. Арабы же, напротив, видели в нем анахронизм — навязывание им западной колониальной логики в том самый момент, когда в мире начались процессы деколонизации. Они не понимали, почему за преступления христианского Запада против евреев должен расплачиваться мусульманский Восток. С течением времени неразрешимый конфликт между Израилем и его соседями превратился в матрицу трудных взаимоотношений между культурой страха, которая есть также и культура вины, и культурой унижения, оборачивающейся культурой ненависти. Его межэтнический характер бы сведен к изначальной религиозной основе к конфликту между мусульманами и иудеями, а возможно, и к более широкому конфликту между миром ислама и миром Запада. Углубление ближневосточного кризиса в последние годы, совпавшее с процессом глобализации, упрочило культуру унижения. Мусульманский Ближний Восток болезненно переживает контраст между фаворитами глобализации в лице Запада и Юго-Восточной Азии и теми, кто не получил от нее ничего.

Разумеется, легче всего винить в этом дурное правление, осуществляемое режимами, чье политическое выживание зависело от западной и прежде всего американской поддержки. Постепенно на Ближнем Востоке обнаруживалась следующая закономерность: чем более прозападными были режимы, находящиеся у власти, тем более антизападными оказывались живущие под их началом общества. Совпадение гражданской войны в Ираке и эскалации насилия в Ливане, а также острое чувство несправедливости, которое эти события вызвали у многих мусульман, лишь усилили культурную напряженность, в полной мере использованную Ираном и его союзниками. В противостоянии образов и символов шиитские экстремисты могут выступать выразителями духа сопротивления вечному унижению арабов. В их мире отсутствие бесспорного поражения выступает явным признаком победы, а способность уничтожить одного врага в отместку за десять своих кажется свидетельством успешнoгo соревнования с технологически более мощным, но, предположительно, более мягким и, следовательно, слабым противником. Согласно этой дурной, искажаемой религией логике, чем большие муки претерпевают воины ислама, чем больше ударов на глазах всего мира они получают, тем сильнее они становятся. А израильтяне во время ливанской войны поддались на эту провокацию — возможно, в силу некоторой американизации их военного мышления с присущим ему упором на бомбовые удары, а может быть, из-за недопонимания истинной природы врага.

Эмоциональная пропасть, отделяющая культуру страха от культуры унижения, не ограничивается ближневосточным регионом. Фактически, даже если французские бунты осени 2005 года непосредственно были вызваны социально­ экономическими причинами, за ними стояла культура унижения, покорившая молодых арабов и чернокожих. Чувство отверженности, выражаемое ими в актах насилия: «я разрушаю, следовательно, я существую», — отражало фундаментальную отчужденность. Не имея возможности найти работу из-за своего цвета кожи, имени, адреса, постоянно — особенно после 11 сентября — находясь под подозрением полиции, пребывая в заточении городских гетто, они чувствовали себя отвергнутыми обществом, которое теоретически предоставляет им равные права, но практически не справляется с этим.

Эмоциональный перепад между культурами страха и унижения является также продуктом несовпадения исторических календарей. По мере того как Европа становится все более секуляризованной, значение религии в повседневной жизни мусульман возрастает. Глядя на современный ислам, европейцы вспоминают, какими они были в XVI и XVII веках, то есть когда на континенте доминировала религия и он был объят религиозными войнами. Конечно, в Соединенных Штатах эта пропасть менее ощутима: эта страна остается глубоко набожной, а религиозное возрождение посетило ее позже. И все же исламский фундаментализм уникален — в том смысле, что его питает двойная ненависть: шиитского меньшинства в отношении суннитского большинства и, более глобально, всех мусульман в отношении Запада в целом.

В подобном контексте американская идея демократизации Ближнего Востока предстает в лучшем случае благим намерением, а в худшем — самоубийственной ересью.

Культура надежды

Для того чтобы понять факторы благополучия Юго-Восточной Азии,  стоящие за экономическими успехами Китая и Индии, не говоря уже оЯпонии, постичь их уникальность, в основе которой лежит ощущение, что сегодня стало лучше, чем вчера, а завтра будет лучше, чем сегодня, важно сосредоточиться на эволюции такого самовосприятия. Кто-то, опровергая Гегеля, может сказать, что западная идея прогресса просто переместилась с Запада на Восток. Прекрасной фиксацией новой китайской психологии стала художественная выставка «Три императора», состоявшаяся в 2006 году в Королевской академии искусств в Лондоне. Скрытый подтекст экспозиции, спонсируемой китайским правительством, был предельно ясен: «Китай возвращается». Центральным экспонатом стало огромное полотно XVIII века, написанное в европейском стиле и изображавшее западных послов, отдающих дань уважения китайскому императору. После затянувшегося периода упадка, который начался в XIX веке и продолжался двести лет, Китай энергично восстанавливает свой международный статус. Проводимая им политика в духе Гизо, французского министра, занимавшегося вопросами экономики в 1840-х годах, которая выражается лозунгом «Обогащайтесь и не возмущайтесь», сегодня работает повсеместно. И действительно, нужно ли стране, успехи которой столь впечатляющи, «раскачивать лодку» мировой политики? Ведь за исключением проблемы Тайваня, Китай — глобально удовлетворенная держава, которую уважают за ее достижения. «Срединное царство» вновь занимает позицию, традиционно закрепленную за ним в большой Лиге Наций, — вторую (пока, по крайней мере) после Соединенных Штатов Америки.

Что касается Индии, то про нее нельзя сказать, что она «возвращается». Впервые за всю свою историю она появилась на международной арене в качестве независимого и ключевого актора. Индия новый, но тем не менее центральный партнер американской дипломатии, благодаря своим индустриальным гигантам добилась выдающихся успехов в экономической конкуренции — достаточно упомянуть стальную империю Митталя. Гордость и оптимизм обновленной индийской элиты впечатляют даже больше китайской гордости и оптимизма. Крупнейшая демократия мира скоро станет самой населенной страной планеты и, как представляется, не знает пределов роста. Разумеется, какая-нибудь новоявленная Кассандра вполне справедливо укажет нам на уязвимость культуры надежды, которую в любой момент может постичь участь карточного домика. Стратегические, экономические, социальные и политические трудности многочисленны. В плане отношений между отдельными нациями Азия еще не пережила того процесса примирения, который стал одним из наиболее впечатляющих достижений Западной Европы после Второй мировой войны. Доминирующее в Китае и Южной Корее отношение к былым деяниям Японии очень напоминает ситуацию в Европе в 1950-е годы. Китай вообще задает двойные стандарты применения исторической памяти: если по отношению к японцам доминирует максима «никогда не забывай», то в отношении собственной трагической истории предпочитается «никогда не вспоминай». Власть, находящаяся в руках причудливой секты, превратила Северную Корею в опасного изгоя. Немалое беспокойство доставляет и гонка вооружений, ускоряющаяся в регионе, не говоря уже о риске распространения ядерного оружия по всей Азии.

С политической точки зрения наблюдаемое в Китае несоответствие между экономическим динамизмом и неспособностью или отказом нынешнего руководства проводить наиболее назревшие реформы не способствует мирной эволюции. А огромная пропасть, разделившая богатых и всех прочих, не говоря уже о риске «перегрева» экономики, также не сулит ничего хорошего стране, которая отчаянно нуждается в свободном доступе к ресурсам, ибо для нее неуклонный экономический рост — единственный залог политической стабильности, позволяющей нынешнему режиму выживать. И все же если анализироватъ ситуацию с точки зрения населения, а не власти, то надежда здесь, бесспорно, живет; имеются также и гомеопатические признаки зарождения гражданского общества. У Индии, несмотря на устоявшиеся демократические институты и сформировавшуюся демократическую культуру, тоже есть свои проблемы, главными из которых выступают коррупция и чудовищное неравенство. И все же до тех пор, пока в новых гигантах Азии преобладает довольство настоящим и сдержанный оптимизм по отношению к будущему, ежегодно подкрепляемый высокими показателями экономического роста, культура надежды будет оставаться гарантией стабильности или даже реформ.

Что делать?

Картина мира в западной перспективе требует прежде всего распознания угрозы, с которой столкнулись Европа и Соединенные Штаты. И здесь одинаково опасно отрицать нынешний вызов и неверно трактовать его. Поддаваясь соблазну умиротворения или впадая в иллюзию военных решений, мы подчиняем себя стратегии противника. Если, как мне представляется, Запад имеет дело с культурой унижения, нам нужно делать прямо противоположное тому, чем американцы занимаются в Ираке или израильтяне в Ливане. Столь же опасным заблуждением является и попытка «приструнить» Иран. 1930-е годы в Европе убедительно продемонстрировали, что тоталитарный режим невозможно подкупить. Чем больше вы ему льстите, тем крепче его убеждение в собственной безнаказанности.

Война, разворачивающаяся у нас на глазах, такова, что культура унижения не способна ее выиграть, но вот Запад вполне может ее проиграть, продолжая внутренние распри или предавая наши фундаментальные ценности. Уникальность «мягкой власти» Запада обусловлена тем фактом, что мы, несмотря ни на что, остаемся открытым обществом, уважающим верховенство права и свободу индивида. Если враги заставят нас отказаться от собственной сути, мы утратим всякую самобытность.

Для того чтобы не предать наши ценности, мы должны сохранять верность принципам и прежде всего своей идентичности, И рецепт не в том, чтобы разыграть карту «умеренного» ислама против фундаменталистов. Надо привнести в мусульманские общества ощущение надежды и веры в прогресс, которое отвратит народные массы от следования за теми, кто представляется их единственными защитниками и в конечном счете уничтожает их. Конфликт между израильтянами и палестинцами предстает не только матрицей, но и ярким примером того, во что превращается мир.

Израиль — островок Запада, окруженный культурой унижения, мечтающий выбраться из своей региональной преисподней через приобщение, по крайней мере экономическое, к азиатской культуре надежды. Решение палестинской проблемы есть необходимый ответ на углубляющуюся пропасть между культурой страха и культурой унижения.

Наконец, мы не должны смешивать исторические календари. В обозримом будущем Китай наш партнер, а не противник, подобный Ирану и возглавляемым им фундаменталистам. Если наша цель в том, чтобы преодолеть культуру страха, расширяя ареал культуры надежды, то азиатские гиганты выступают вместе с нами, а не против нас. Демократия — абсолют лишь для нас; для наших союзников она не является столь же обязательной.

Перевод с английского Дарьи Захаровой

Оэвид Мач. В каждом доме кому-то жить. 1989