Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Новые практики и институты

Горизонты понимания

Nota bene

№ 1 (40) 2007

О погоде и этике*

Алексей Венедиктов, главный редактор радиостанции «Эхо Москвы»

Я не говорю по-английски, но, когда выступал господин посол Джастин Хар ман, специально не надел наушники, просто считал, сколько раз он упомянет имя Владимира Путина — пять раз. И ни одного раза имени ирландского премьер-министра. Почему? Да потому что мы в России. Это первое. И второе: у нас с Джастином было ровно 17 секунд до начала семинара. О чем могут поговорить журналист и посол Ирландии в России за 17 секунд? Где был отравлен Гайдар? В Ирландии. Вот об этом и говорили. Сколько времени вам, журналистам, дает жизнь на получение информации, столько и надо использовать.

Итак, я взялся за тему этики журналиста в России, прекрасно понимая, что мы будем говорить о том, чего не существует. Понятно, что этика человека базируется на том, как его воспитали родители, его окружение, религиозен он или не религиозен. Этика заложена в религии, если он исповедует какую-то религию. Поэтому вопрос о профессиональной этике журналиста всегда болезнен, потому что любая редакция исповедует свою редакционную политику, и внутри нее принимаются решения, что можно говорить и писать и чего нельзя. Я думаю, если бы сейчас вам была предоставлена возможность на каком-то временном отрезке подготовить материал об одном и том же событии, то мы получили бы 50 разных материалов. Самый простой и самый яркий пример, который я люблю по этому поводу приводить, это когда «Эхо Москвы» в 1996 году получило доступ к медицинской карте президента Бориса Ельцина, готовящегося к операции. И не только к медицинской карте президента, но и к медицинским картам членов его семьи. В редакции собралась в этой связи компания ведущих журналистов, и мы обсуждали, что давать в эфир, что не давать. Так вот, несмотря на то, что мы работали вместе к этому времени уже 5 лет, наши мнения диаметрально разошлись. Вы понимаете, что такое медицинская карта, понимаете, что там все анализы, вы понимаете, что это не просто «президент здоров» или «президент болен», а конкретно, чем болен, какой прогноз и так далее. Сейчас уже об этом можно говорить. Одновременно с операцией Бориса Николаевича его жена Наина Иосифовна проходила реабилитацию после тяжелой операции, мы это тоже знали. И вот мы оказались перед двойным выбором: какую информацию давать и про кого? В результате мы приняли решение давать полностью, подчеркиваю — полностью, без всяких изменений все медицинские показатели президента, который готовился к операции, и рассказывали каждый день по многу раз, сколько у него железа в крови, что у него в моче не обнаружен полоний, ну и так далее. Однако большинством голосов решили вообще молчать об операции Наины Иосифовны. Это спорное было решение, у меня до сих пор нет ответа, правильно ли мы тогда поступали, но такое решение мы приняли. Вот, собственно говоря, этот наш подход впрямую можно назвать этикой. Добавлю, что в то же самое время «Экспресс газета» опубликовала диагноз Наины Иосифовны. Но поскольку «Экспресс газета» это не «Эхо Москвы», никто на это не обратил внимания, все решили, что это чепуха. Теперь могу сказать, диагноз был абсолютно точный и они опубликовали его по их этическим соображениям. Так как же можно говорить об общей профессиональной этике?

Или история, скажем, с Бесланом — с количеством заложников и история о том, как Кремль «давил» на «Эхо Москвы», давил в кавычках. Когда случился захват заложников в школе в Беслане, это было 1 сентября, как вы помните, в первый учебный день. Естественно, у нас на радио сумасшедший дом, новости идут нон-стоп. Мне звонит пресс-секретарь президента Громов. Я понимаю, что у него психоз, я понимаю, что и у меня тоже. Он звонит мне с криком: «Я тебя убью! Прекрати это немедленно!», «Прекратить что?» — кричу я. Он говорит: «Прекрати немедленно давать национальность террористов». «Какая еще национальность террористов?». И тут я соображаю, что действительно мы получили информацию, что большинство террористов ингуши и что через 2 часа после захвата нас слышат в Осетии, в Беслане. Должен вам сказать, что в этой истории Громов был абсолютно прав. Я говорю: «Леша, пардон, сейчас всем оторву все, что могу». В общем, остановили мы эту информацию. Можно ли сказать, что это было давление? Нет, конечно: он был прав, а я не прав с точки зрения журналисткой этики, учитывая, что это не имело тогда, когда захвачены дети, общественно важного смысла, учитывая, что там отцы схватились за ружья и возможны были антиингушские погромы. В этом случае Громов поступил не как пресс-секретарь президента, а как друг.

Но вот другая история — количество заложников, когда целые сутки официально держалась цифра 334 человека, хотя уже через 3 часа было понятно, что это ложь. И понятно это было не только тем, кто был в Беслане и в Осетии, это было понятно тем, кто немножко занимается информацией. Потому что все знают, что каждая школа сдает так называемую наполняемость на 1 августа в Министерство образования России, и, естественно, мы позвонили туда, и нам сказали, что на 1 августа количество учеников в бесланской школе 857 человек. Дальше идет подсчет: 100 человек, допустим, не пришли на линейку, заболели, не приехали, 100 человек убежали, мы-то уже знали об этом, значит — минус 200; 100 человек преподавателей — это плюс 100. И еще родители, младшие братья и сестры, то есть примерно 1500 человек всего. Звоню Громову в середине дня, когда мы уже все это подсчитали, и говорю: «Леша, их там больше 1000, может быть, 1500». Он мне говорит: «Это ты врешь, потому что у нас официальная шифротелеграмма, и, кроме того, журналисты, которые работают там, это не подтверждают». Вы слышите, что он мне говорит? Он ссылается на наших коллег, которые передают официальную версию. Я ему говорю: «В общем, иди доложи президенту, что вот есть другая цифра». Он пошел доложить, потом мы с ним говорили, он сказал: «Спасибо». Потому что, если помните, количество заложников было 1390, я лично помню. Значит, что произошло? Журналисты, которые там работали, которые видели митинг матерей, которые знали эту цифру — примерно 1500 человек, просто не передавали это в Москву с позиции, что все равно не покажут. Я с ними потом разговаривал. Я разговаривал и с Добродеевым, и с Эрнстом. Разговаривал с журналистами, которые были там, телевизионными и агентскими: «Что ж вы не передали правду? Ну хорошо, вас не покажут, но вы своим-то начальникам передайте правду, которую вы видели. Вы работаете в поле, а я сижу в Москве, я же не вижу ничего. Я вижу вашими глазами, я слышу вашими ушами, я читаю ваши сообщения. Как я могу здесь выстраивать информационную политику и говорить людям правду, если вы, работая там, в Беслане, не передаете правды?». На что получаю стандартный ответ: «Все равно бы это наши начальники не показали, а я бы пострадал». Это была общая позиция. То есть в истории с бесланскими заложниками мы имели дело с фактом массовой — внимание! — самоцензурой. Причем не с самоцензурой начальников и главных редакторов, не с цензурой со стороны Кремля, очень легко все сваливать на Кремль или на начальника, а с цензу рой таких, кто почему-то решил, что его карьера будет находиться под угрозой, если он передаст — заметьте, не в эфир, а своему начальнику в редакцию — правду.

И как с этим бороться? Конечно, опять можно сказать, что в стране такая обстановка, начальники трусливы. Ну да, в стране такая обстановка, ну да, мы, главные редакторы, трусливы и осторожны, мы, главные редакторы, не журналисты, мы менеджеры и политики, но вам-то какое до этого дело? Задача тех, кто работает в поле, передавать то, что они видят, писать, показывать, передавать. Эта бесланская история стала предметом чрезвычайно тяжелого разговора у меня с моими корреспондентами. У меня работает 117 журналистов, но корреспондентов человек 20 всего. Они все молодые, в возрасте до 25 лет. В 25 лет делай карьеру и иди вверх. Очень тяжелый разговор был с ними, потому что «Эхо Москвы» отнюдь не белое и пушистое и работают там такие же журналисты, как и в газетах, на телеканалах и так далее. И вбить им в голову, что они свободны в передаче информации с места событий, очень трудно. Да, обстановка такая, главные редакторы дураки, все понятно, но у вас есть капитал — это ваше имя. И недаром в законе «О средствах массовой информации» записано, что никто не может заставить вас подписаться под искаженным материалом. Вы можете, конечно, снять свое имя, но это ваш капитал, его надо сохранять! Капитализация вашего имени в дальнейшей жизни, в Карьере с большой буквы — это прежде всего честная работа. Да, конечно, страшно, вдруг премии лишат, понимаю, вдруг переместят на месяц на менее оплачиваемую работу, понимаю, и семью действительно надо кормить. Ну уж извините, тут надо выбирать. Журналистика не только вторая древнейшая профессия, но она еще и вторая по опасности в России. Количество убитых и погибших при исполнении служебных обязанностей журналистов у нас, да и во всем мире сравнимо с количеством погибших шахтеров, между прочим. Это официальная статистика. Поэтому выбор профессии это не только написание статей о том, как Алла Пугачева заехала в лоб Филиппу Киркорову, хотя это тоже может быть опасно, как мы знаем.

Возвращаясь к своей основной мысли, настаиваю, что этика журналиста это стартовая и базовая категория, она в вас самих, как вас мама воспитала. Нам всем говорили одинаково: «Не надо врать». Вот не надо врать, и всё! Можно ли там чего-то умалчивать — это не ваш вопрос, это пусть главный редактор решает, это его грех, он возьмет его на себя. Потому что у него не только ваша информация, у него информация, которая идет по линии агентств, по линии личных контактов, он видит шире картину. Так вот, если вы изначально по каким-то причинам, из страха прежде всего за свою будущую карьеру, из­ за корысти, потому что вас будут пытаться коррумпировать, не обязательно деньгами, начинаете искажать картину еще на старте, то в конце цепи получится все наоборот. А затем ваша бабушка, ваша жена, ваша мама читают или слушают и говорят: «Это ты сказал, ты написал? Но ты же знаешь, что это не так». И вот начинается эрозия. Мне кажется, что для российской журналистики это очень серьезная проблема, потому что в России не сложилась еще корпорация, которая выработала бы корпоративную этику. У нас есть 2 корпоративных документа за все время существования современной российской журналистики, с 1987 года. Один документ — Московская хартия журналистов и второй, который соблюдается неукоснительно, это декларация, подписанная руководителями средств массовой информации после захвата заложников на «Норд-Осте». В общем 2 документа, которые я подписал лично, и мне за них не стыдно. Они возникли снизу, опираясь на практику, которую мы выработали. Но, тем не менее эти правила распространяются только на тех, кто их подписал.

Буквально на днях я встречался с одним из советников президента, и мы говорили с ним о свободе прессы, в частности о том, как английская и вообще западная пресса освещает дело Литвиненко. Так вот, у советников президента есть полное понимание того, что западная пресса выполняет заказ неизвестно чей, русофобствует неизвестно почему и так далее. В общем, это их трудности, пусть они с ними справляются сами. И советник говорит: «Вот смотри, я на «Восьмерке» в свое время видел, как сэр Алек Кемпбелл (это бывший пресс-секретарь Тони Блэра) орал на журналистов, говорил, что он их сгноит, что он их газеты засунет в одно место, которое всем вам, конечно, известно. И это — пресс-секретарь премьер-министра. Что же ты хочешь от нас?» На что я ему ответил: «А где сейчас сэр Алек Кемпбелл? Уволен с позором. А где сейчас те журналисты, на которых он орал? Работают на своем месте. И засунут в это самое место, о котором говорил сэр Кемпбелл, он сам, и засунут с головой и ногами». Понятно, что государственный чиновник, ньюсмейкеры хотят, чтобы вы их все время обслуживали. Пресса должна обслуживать, я подчеркну это слово. Но кого? Своих читателей, зрителей и слушателей — вот кого. Да, в известной степени мы средство обслуги, мы сфера обслуживания. Но вопрос в том, кого мы обслуживаем в первую очередь и чем. Потому что у нас есть 3 объекта для обслуживания: наша аудитория — раз, наши владельцы — два, наши власти — три. И вот дальше уже редакция выбирает, где приоритеты. На мой взгляд, в этом главная проблема российской журналистики, потому что понятно, что во всем мире есть отношения прессы с властями, есть отношения отдельных средств массовой информации с владельцами и уж точно есть отношения средств массовой информации с читателями, зрителями, слушателями. И вот когда мы в редакции это поняли, стало очень трудно себя считать сферой обслуживания, что мы вам прачки, что ли, официанты? Мы же строим миры, развенчиваем великих, а оказывается, мы сфера обслуживания. Да, утверждаю я, мы сфера обслуживания. И вот когда мы это поняли, мы успокоились. И поняли, что главное, что мы должны делать, - это обслуживать нашу аудиторию. Поэтому я говорю всегда молодым журналистам, которые приходят на «Эхо Москвы», что мы официанты и прачки в известной степени.

Что касается отношений с великими мира сего, надо очень точно понимать, что любой ньюсмейкер, который дает вам интервью или дает вам информацию, делает это для того, чтобы вас использовать одноразово или многоразово, как ему хочется. Ему совершенно все равно, что у вас имя, красивые глаза, длинные ноги или хорошая студия. Он приходит не к вам, он приходит к вашим читателям, зрителям, слушателям, потому что это его избиратели, или, если мы говорим о спортсмене, его фанаты и болельщики, или, если говорим о деятелях культуры, то это его зрители. Вы ему не нужны. Желательно, чтобы вы были прямой кишкой для него. Он хочет, чтобы он сказал и это улетело в эфир. Это надо сознавать всегда, а не думать, что великий Шойгу пришел дать интервью газете «МК-Заполярье» потому, что он безумно любит эту газету и журналистов. Забудьте ... Таково их отношение к вам во всем мире. Как минимизировать потери? Это нужно для повышения тиража, для привлечения рекламодателей. Надо любой ценой вытаскивать из них правду, сопоставлять их версии. Давайте посмотрим, как идет расследование дела Литвиненко. Мы смотрим, что называется, детектив в прямом эфире. Каждый день английские газеты, опираясь на информацию, которую им дают в Скотленд-Ярде и независимые источники, публикуют новые факты и новые версии, проверяют их на прочность. Мы в России не знаем, как идет расследование убийства Анны Политковской, не знаем, в каком направлении движется следствие, мы не можем ничего проверить экспертно, задавая вопросы: почему здесь у вас нестыковка, почему здесь, почему по датам нестыковка? Английские газеты это делают каждый день, потому что в Англии существует независимая от правительства, заметьте — от правительства, пресса и оппозиция, которая, конечно же, использует дело для давления на власть. И уже министр внутренних дел дважды в парламенте отчитывался отдельно по делу Литвиненко, и газеты полностью публикуют его отчет со своими комментариями: вот здесь он не соврал, вот здесь соврал, вот здесь что-то не состыковывается, а вот тут Скотленд-Ярд говорит не так. К чему это приводит? Это заставляет полицейских работать эффективнее. Не просто за звездочки, потому что они знают, что за ними следят.

Задача прессы — задавать вопросы. Пресса имеет право выдвигать безумные версии, собственно, версию самоубийства Литвиненко выдвинула пресса. Безумная версия, но тогда она казалась одной из версий. И это нормально, потому что все версии убийства человека были проверены. Что мы с вами делаем по этому поводу? Пусть работают, не надо им мешать, говорим мы, то есть не выполняем нашу работу, в этом беда. Потому что убийство Политковской имеет резонансное значение, и общество все равно будет ждать радостно, если ее убил Березовский, и безрадостно — если ее убили по приказу Кремля. Наше с вами дело — задавать вопросы. Культура постановки вопросов в российской журналистике потеряна вообще. Доказательство простое. Академия российского телевидения в этом году изъяла из конкурса номинацию «интервьюер». Как будто нет такого способа получения информации, как интервью. Все боятся задавать нормальные вопросы, все работают теперь в плане гламура. Приходит министр иностранных дел — гламур. Посмотрите вопросы, которые на пресс-конференции задают президенту Путину ...

На самом деле потеряно умение правильно и точно задать вопрос, чтобы интервьюируемый не ушел от ответа. Это не потому, что теперь не умеют это делать, это не хотят делать, потому что возникнут проблемы. Это к тому, какой единственный вопрос я мог задать послу Ирландии за 17 секунд. Вы слышали, кто-то сказал слово «погода». Вот такая погода в нашей журналистике. Как говорит Владимир Владимирович Познер: вот такие настали времена.

Барри Флэнеган. Большое отражение. 1992