Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Новые практики и институты

Горизонты понимания

Nota bene

№ 1 (40) 2007

Наш поезд прессы сошел с рельс

Александр Волков, доктор исторических наук

Наш поезд прессы сошел с рельс

Совсем еще недавно, казалось бы, газеты и журналы едва влезали в наши почтовые ящики. Теперь они почти пусты, дверцы их распахнуты настежь, сыплются на пол листочки рекламы ... Что-то произошло в отношениях прессы и граждан. Что?

Конечно, многое лежит на поверхности. Очевидно, что подписка на несколько изданий стала недоступной для большинства населения, в первую очередь как раз для самой читающей публики, для большой части интеллигенции. А для некоторых и одна газета уже не по карману. Вместе с тем телевидение стало работать на более широком поле и, скажем, с его информацией «в реальном времени» прессе стало трудно конкурировать. Значительную часть «продвинутой» публики привлек к себе Интернет. Да и вообще люди стали меньше читать, поскольку возникло много других соблазнов в смысле времяпрепровождения, особенно у молодежи. Но сказывается и то, что газеты пишут, радио и телевидение шумят по какому-то поводу, а власти на это не реагируют и в жизни ничего не меняется.

Западные исследователи часто говорят, что СМИ «творят реальность», формируют государственную политику, влияют на нее даже чрезмерно. «Четвертая власть» оказывается порой могущественнее других ветвей власти. Но так ли у нас? Поставил бы это под сомнение: сегодня власть на всех уровнях, опираясь на административный и финансовый ресурсы, использует СМИ для управления основными общественными процессами и «творит реальность», которая прежде всего выгодна ей.

Представляется интересным и важным проследить, когда и почему в прессе начались перемены и как это связано с переменами в обществе? Как взаимодействовала пресса с общественным сознанием и влияла на окружающий нас социальный мир? Как развивались отношения СМИ с властью? Чем были и чем стали они в результате?

Создавая несколько лет назад книгу «Пресса в обществе (1959 — 2000)»*, наш небольшой авторский коллектив избрал именно эту точку отсчета — конец 50-х. Основание для такого выбора в том, что после критики культа личности Сталина, во времена оттепели, впервые в истории советского государства в широких слоях общества возникло сомнение относительно его устройства. Пробудилась и потребность поиска путей в лучшее будущее. С этим были связаны тогда и перемены в печати как социального института, развитие которого интересно прежде всего содержательной стороной. Это в какой-то части, причем очень важной, — история идей, история общественной мысли, которая не только находила отражение в печати, но и стимулировалась ею.

А вместе с тем важны и перемены в функциях прессы. Основные ее функции хорошо известны. Прежде всего это информация, коммуникации, необходимые для жизни современного социума как, скажем, кислородный обмен для любого организма. Пресса непосредственно причастна к тому, что социологи называют социальным действием. Она формирует образы социального мира и вольно или невольно внедряет эти образы в сознание своей аудитории, превращая их, согласно известной «теореме Томаса», одного из видных американских социологов 1930-х годов, в реальные социальные конструкции.

В моменты крупных социальных потрясений социологи, социальные психологи, обществоведы фиксируют в обществе растерянность и фрустрации, утрату ориентиров и разрывы в социальных контактах, все то, что можно охарактеризовать емкой шекспировской фразой: «Распалась связь времен». Суть в том, что если рушатся представления о прошлом, как следствие становятся смутными и представления о будущем. Возникает потребность в новом самоопределении. А вместе с тем — потребность в образовании новых солидарностей ради совместного активного действия, чтобы устроить мир вокруг себя, весь социальный мир, в максимально возможном соответствии со своими интересами и представлениями. В такие времена пресса, аккумулируя информацию и выявляя главные векторы развития событий, играет особо значительную роль, выступая в качестве общественного организатора.

В эпоху социализма твердо знали, что «печать — самое острое оружие нашей партии». Это было усвоено как рекламный слоган, который не подвергался анализу. В условиях тоталитарного режима вообще печать не может быть чем-то иным, нежели инструментом, обеспечивающим господство той силы, которая стоит у власти.

Очевидно, что сегодня стали принципиально иными и общество, и пресса. Однако свершилось ли ее превращение из «оружия партии» в самостоятельный институт гражданского общества? Это обсуждается у нас уже долгое время, но ответ на вопрос остается неоднозначным, меняется ситуация, меняется и оценка. Как бы параллельно идет спор о старой, дореформенной, и новой журналистике с точки зрения преемственности. Одни в ней уверены, несмотря на очевидные различия. Другие убеждены, что современная журналистика — это чуть ли не иная профессия в сравнении с прежней, явившаяся ответом на возникшие в обществе новые потребности.

Стремление начать с нуля в какой-то мере естественно. То, что старшему поколению видится как результат, достигнутый на финише, служит лишь стартовой позицией для молодых. Новое, пореформенное поколение журналистов многое открывало для себя самостоятельно. Его представители подчеркивают, что учились журналистике более на западных образцах, чем на российских, на опыте стран, где уже существовал рынок. И все же: действительно ли новая, современная пресса родилась только из новых потребностей, как бы на пустом месте?

Если говорить о потребности в свободной прессе, то она проявилась в обществе давно. Я имею в виду не субъективное представление о том, что было бы хорошо или необходимо, и даже не логику исторического процесса, а те реальные сигналы из глубин общества, которые можно было наблюдать уже в начале рассматриваемого периода. Обновление прессы было связано с феноменом шестидесятников. Они стали выразителями потребности в свободной печати, отнюдь не обольщаясь ни программными документами КПСС, ни реальными достижениями того времени (в космосе, в ядерной энергетике). Их активность, напротив, проистекала из неудовлетворенности действительностью. Они понимали, что система не работает. Другое дело, что верили тем не менее в возможности совершенствования социализма, как верили в это и их коллеги в других странах социалистического содружества.

Уже в шестидесятые годы (1964 — 1968) наблюдается дифференциация печати на идейной, мировоззренческой основе. Нет, различия не выходят, по крайней мере явно, за рамки официальной доктрины марксизма-ленинизма, но то же совершенствование социализма по-разному понимается даже в цековских газетах — «Правде» и «Сельской жизни», тем более в «Новом мире» и «Октябре». Между этими изданиями идет дискуссия, в которую постоянно вмешивается партийное руководство. Разумеется, на стороне ретроградов. Возникают редакционные коллективы единомышленников, такие как редакция «Нового мира», которая проводит свою определенную линию не только в понимании проблем литературы, а в отношении к жизни вообще, к нормам общественного поведения, в трактовке общественных идеалов. Это еще не самостоятельность, не независимость, тем более не оппозиционность, однако стремление к независимости суждений и публичное обозначение газетами и журналами собственной позиции, формирование редакционных коллективов единомышленников были важной стадией самоутверждения прессы как самостоятельного социального института.

Поражение Пражской весны углубило дифференциацию прессы на идеологической основе. 1968 год, конечно, веха в истории страны. От этого года некоторые исследователи отсчитывают время «семидесятников», противопоставляя их «шестидесятникам». На мой взгляд, все не так просто. Да, ввод войск в Чехословакию нанес удар по иллюзиям о возможности совершенствования социализма. Но он же породил в общественном сознании и четкое представление, что при таком, как есть, социализме жить нельзя. Различные формы инакомыслия резко усиливаются — от молчаливого несогласия с решением высших властей до активного протеста, от осознания насущной необходимости пересмотреть некоторые основы этого социализма до его полного отрицания.

Власти не сразу выработали новые правила игры по отношению к прессе, а журналисты не сразу с ними смирились. В эти трудные годы не угасает, если не усиливается, практика распространения прогрессивных научных идей экономического и общественного характера именно через периодическую печать, потому что она доносит эти идеи до широких слоев населения. Многие ученые сотрудничают с газетами и журналами. Журналисты в свою очередь идут в науку, защищают диссертации, стремясь придать своим публицистическим выступлениям большую основательность. Многое из того, что сказать хотелось, сказать прямо было невозможно. Часто главное говорилось «между строк». Но ведь это имеет смысл только тогда, когда и читать между строк умеют. Поэтому обретение газетой или журналом своего постоянного читателя, настроенного на определенную волну, имело, да и сейчас имеет, большой смысл.

«Вы призываете говорить с читателем эзоповым языком, но ведь Эзоп был раб!» — сказал как-то мне максималистски настроенный оппонент. Но разве возможна была тогда, да разве возможна и теперь журналистика без хитростей и без компромиссов? Да, это было, есть и будет в журналистике: выбор между тем, что ставили на первое место диссиденты, — быть самому порядочным, и тем, на что шли и идут журналисты, сотрудничающие в изданиях, с позициями которых не во всем согласны, или выполняющие определенные условия властей при издании собственных газет и журналов в обстоятельствах далеких от подлинной свободы печати. Здесь, как всегда, вопрос — в цене компромисса или мере отступничества. Но ведь ставка-то тоже бывает немалой, была немалой и тогда: расширение круга сторонников той точки зрения, которую ты считаешь жизненно важной для страны. (Я имею в виду, например, позицию тех же «рыночников» — «звание», которое в мое время почти приравнивалось к «врагу народа»).

Послужили ли все старания и ухищрения, о которых шла выше речь, — все это изощренное приспособление журналистов к реальности — подготовке граждан к перестройке и последующим реформам? То есть способствовала ли пресса конструированию в сознании людей образа лучшего общественного устройства и превращению этого образа, согласно теореме Томаса, в новую реальность?

Наиболее убедительный ответ на этот вопрос дал перестроечный период, который еще не принес и, по-моему, не мог принести значительных перемен в экономической жизни, в благосостоянии людей, но стал временем расчистки властных структур от наиболее ортодоксальных приверженцев провалившейся социальной системы и вместе с тем — периодом гласности, цену которой мы теперь, по-моему, как­то сильно занизили. Первые же сигналы о наступающих переменах, назревших во всех слоях общества, но инициированных «сверху», были восприняты прежде всего прессой. Она мгновенно сорвалась с партийной узды. ЦККПСС, обкомы партии еще пытались ее осаживать, но это скоро стало невозможным. Печать начинает исполнять роль духовного лидера в обществе.

Никогда в нашей стране так жадно не читали газет и журналов, никогда каждый номер ведущих изданий так широко не обсуждался. Но очень скоро довольно дружные ликования по поводу перестройки сменяются различными ее оценками, разными трактовками целей. Осмысливаются не только реальности дня, но и переосмысливается история, строятся прогнозы на будущее. Проявляется стремление восстановить ту самую распавшуюся связь времен. Приоритет анализа над информацией, который мы наблюдали в то время, — это редкий период в истории журналистики, но то, что мы его пережили, — несомненный и, несомненно, позитивный факт. «Кто мы, откуда и куда идем?» — вот главный вопрос, которым задается большинство изданий. В печати смыкается поиск ответов на эти вопросы журналистами, учеными, читателями, откликающимися на публикации множеством писем и вместе с тем инициирующими постановку актуальных проблем. Мне хочется уже в этом месте сказать: не слишком ли многое и ценное мы впоследствии потеряли?

Перестройка начинается на основе возрождения надежды на совершенствование социализма. Однако быстро формируется убеждение, что если и может идти речь о социализме, то это должен быть «другой социализм», понимаемый так, как его понимают европейские социал-демократы, всего скорее — лишь как система ценностных ориентиров. Но главное — социализм уже не рассматривается в обществе и прессе как единственно возможный путь, единственный идеал. Сильное влияние обретают иные течения общественной мысли, в особенности либерализм и консерватизм. Происходит новый идейный разлом информационного пространства, печать в идейном смысле становится плюралистичной.

К концу перестроечного периода произошло формальное, можно сказать, юридическое отделение прессы от государства, и это самое существенное изменение в ее статусе. Закон о печати гарантирует ей значительные права. Начинается процесс приватизации прессы. В этом отношении выделяются решающие годы — 1990 — 1992, когда возникают тысячи новых изданий. Это начало жизни нашей печати по новым законам — рыночным.

Проходит совсем немного времени, и общество имеет дело уже с совершенно иной, чем прежде, прессой.

Появились основания определенно ответить на вопрос, которым мы задавались вначале: стала ли пресса самостоятельным институтом гражданского общества? Можно, конечно, спорить, сформировалось ли у нас само гражданское общество. Можно дискутировать о степени продвинутости или завершенности этого процесса, но едва ли — о векторе движения. По крайней мере, так виделась ситуация до недавнего времени.

Прежде пресса была главным образом или даже только идеологическим инструментом, теперь же она стала сферой и частью бизнеса, а следовательно, вынуждена подчиняться законам рынка. Если прежде она служила сохранению и упрочению государственной мобилизационной модели, то теперь различные издания, обретя новых хозяев, стали выражать многообразные частные интересы, конкурирующие, противоречивые, и общественный интерес может выявляться и формироваться только в столкновении этих частных интересов, а общая государственная политика — в столкновении различных идеологий, концепций, политических взглядов и устремлений. Это-то и превращает прессу из инструмента государства в институт гражданского общества, способствующий самому его становлению и развитию.

Кажется, я нарисовал почти идеальную картину становления СМИ и функционирования их как института гражданского общества. К этому ведь дело и шло в действительности. Но как случилось, что наш поезд сошел с рельс? Повинны в этом, прежде всего, власти предержащие, включившие красный семафор на правильной колее. Не надо, наверное, развертывать доказательства этого, широко известно множество примеров, а главное — значительное число имен, с которыми были связаны представления о демократической прессе и равно — демократичном телевидении. Людей, которые были выброшены из СМИ. Можно назвать и сами органы печати, телевизионные компании, которые были разгромлены под разными предлогами не менее успешно, чем в прежнее время «Новый мир». Наряду с расчисткой политичecкoгo пространства от оппонентов правящих сил и структур, свертыванием естественной политической игры, предпринимается откровенная попытка подчинить средства массовой информации одной политической силе, по сути — одной партии.

Однако есть ли веские основания считать журналистов и СМИ только жертвами действий власти? Рыночные отношения, борьба за рейтинг способствовали тому, что идейные, нравственные начала уступили напору денег. Количество заказных статей, равно и телевизионных акций, особенно убедительно говорит об этом. Если мы не осознаем это или просто не согласимся признать, не стоит и мечтать о том, чтобы власти серьезно считались со СМИ. Если говорить о другой черте журналистики — оппозиционности, то она присутствует у некоторого числа СМИ, поскольку власть не решается пока идти на открытую конфронтацию с ними, опасаясь негативной реакции главным образом западных оппонентов. С другой стороны, эти СМИ сохраняют черты оппозиционности, рассчитывая на поддержку своей аудитории, которая не простила бы им конформизма по отношению к властям. Но большинство СМИ, особенно телевидение, предпочитает угождать самым примитивным, низменным, если хотите, интересам читателей и зрителей.

Борьба идет прежде всего за количество потребителей, а не за их качество. Предпочтение отдается отнюдь не более образованной, интеллигентной и зрелой в гражданском смысле публике. Отсюда падение нравов в журналистике: вранье, цинизм, бесцеремонное вмешательство в частную жизнь людей, а также оскорбительность самого языка, неразборчивость в выражениях, которые становятся нормой, признаком «нового профессионализма», чуть ли не доблестью. Вам скажут, что дело в спросе, доказано же, что спрос определяет предложение. Да нет, в экономике доказано совсем иное: предложение рождает спрос. Думаю, что и в журналистике действует тот же закон. Не это ли, в числе прочего, имеют в виду западные исследователи, когда говорят, что СМИ «творят реальность»?

Можно, конечно, увидеть в современном положении вещей и действие объективных факторов. Можно даже сослаться при этом на авторитетных исследователей, наблюдателей. Например, сэр Бернард Ингам, бывший пресс-секретарь Маргарет Тэтчер, говорит: «Вы пытаетесь в России построить свободную прессу — это замечательно. Но не обольщайтесь и знайте: вы не достигнете совершенства никогда! Совершенство — как горизонт ... восемь веков мы ищем способы и методы, как сдержать государственную власть. Однако надо признать: эти поиски чуть более успешны, чем поиски идеальной любви.

... Ваша пресса под контролем государства или олигархов, которые стремятся вас использовать в своих целях. Признаваться самим себе в этом горько, но это лучше, чем самообольщение»*.

Однако мне больше по душе другое высказывание, которое приводит тот же автор: «"Не забывайте: нельзя иметь свободное общество без свободной прессы", — говорила Маргарет Тэтчер, стиснув зубы».

А закончить свои рассуждения хочу предостережением сэра Ингама, из того же источника: «Вот и я говорю и британским, и вашим, российским, политикам: скрипите зубами, но терпите свободную прессу. Иначе вам будет очень плохо, совсем худо, хуже не бывает ... ».

Билл Вудроу. На заводе. 1984Крис Бут. Восхваление скалы. 1993