Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы XXI века

Гражданское общество

Россия и Европейский союз

Ценности и интересы

Политэкономия российского капитализма

Региональная и муниципальная жизнь

Новые практики и институты

Интервью

Наш анонс

Nota bene

№ 2 (52) 2010

Наш анонс


Продолжаем знакомить читателя с нашими свежими изданиями, публикуя аннотации и фрагменты текста, дающие представление о книгах.

 

Тодоров, Цветан. Дух Просвещения (Tzvetan Todorov. , des Lumières. Robert Laffont, Paris. 2006. Пер. с франц.). — М.: Московская школа политических исследований, 2010. — 120 с.

В основе проекта Просвещения, пишет автор этой книги, известный французский историк литературы и философ, лежат три идеи: индивидуальная свобода, человек как цель всех действий и универсальность его неотъемлемых прав. Там, где интеллектуальная и общественная жизнь строится в соответствии с этими принципами, познание мира продвигается свободно, а политические практики успешнее преодолевают разрыв между реальностью и идеалом. Цели, поставленные два века назад Просвещением, вряд ли когда-либо будут достигнуты, полагает автор, однако «таково призвание рода человеческого — каждый день начинать заново этот труд, зная, что конца ему не будет».

 

После того как Бог умер, после того как рухнули утопии, на каком интеллектуальном и моральном фундаменте хотим мы строить нашу общую жизнь? Чтобы вести себя как ответственные личности, мы нуждаемся в концептуальных рамках, которые могли бы обосновать не только наш дискурс — это легко, — но и наши действия. Поиски таких рамок привели меня к определенному направлению мысли и восприятия — к гуманистическому аспекту века Просвещения. На протяжении трех четвертей столетия, которые предшествовали 1789 году, произошел великий переворот, в наибольшей степени определивший нашу современную идентичность. Впервые в Истории люди решили взять свою судьбу в собственные руки и провозгласить благоденствие человечества в качестве высшей цели своих действий. Это движение исходило от всей Европы, а не от какой-либо отдельной страны; оно проявилось в философии и политике, в науках и искусствах, в романе и автобиографической литературе.

Конечно, простой возврат к прошлому не является ни возможным, ни желательным. Авторы XVIII века не смогли бы разрешить проблемы, возникшие после них и каждый день раздирающие мир. Однако лучшее понимание произошедшего тогда радикального сдвига может помочь нам сегодня жить лучше. Поэтому я решил, не теряя из вида нашу эпоху, проследить главные направления мысли эпохи Просвещения, постоянно сопоставляя прошлое и настоящее.

 

3. АВТОНОМИЯ

Для исходного пункта переворота, осуществленного идеями Просвещения, характерно двойное движение: негативное – освобождение от норм, навязываемых извне, и позитивное – созидание новых норм, избираемых самими людьми. Хороший гражданин, пишет Руссо, – это тот, кто умеет «действовать, руководствуясь собственными суждениями». В это же время Дидро в статье Энциклопедии рисует такой портрет своего идеального героя: это «философ, который, попирая предрассудки, традицию, старшинство, всеобщее согласие, авторитет, — одним словом, все, что порабощает сонм умов, дерзает думать сам[1]. Философ не хочет беспрекословно подчиниться ни одному учителю, он всегда предпочитает основываться на том, что доступно каждому: на проявлении чувств и на способности рассуждать. В конце века Кант подтвердит, что первый принцип Просвещения состоит в достижении автономии. «Имей мужество пользоваться собственным умом! — таков девиз Просвещения». «Требование мыслить самому — это и есть просвещение»[2]. Все факты, добавляет Дидро, «нуждаются в критике». В области моральных и политических наук, подчеркивает Кондорсе, «надо иметь смелость все изучать, все обсуждать и даже всему обучать». Кант заключает: «Наш век есть подлинный век критики, которой должно подчиняться все»[3]. Это не означает, что человек может обойтись вообще без традиции, то есть без всякого наследия, передаваемого от старших: человеку свойственно жить внутри культуры, однако культура, начиная с языка, передается каждому теми, кто нам предшествовал. Вообразить, будто можно рассуждать без предубеждения, — худшее из предубеждений. Традиция определяет человеческое существо, но ее недостаточно, чтобы узаконить принцип или утвердить истинность суждения.

Из такой установки следуют очевидные политические выводы: народ состоит из индивидов, и если каждый начинает мыслить сам, то весь народ захочет взять свою судьбу в свои руки. Вопрос о происхождении и легитимности политической власти не нов; в XVIII веке столкнулись два главных подхода к нему. Согласно одному, король получает корону от Бога, каково бы ни было количество посредников между первоисточником и получателем. Монарх является таковым по божественному праву и не обязан отчетом никому на земле. Согласно другому подходу, который апеллирует к разуму, природе и первоначальному соглашению, источник власти — народ, общее право и общий интерес: Бог создал человека свободным и наделил его разумом. «Всякий человек, который считается свободным, должен управлять собою сам»[4], — пишет Монтескьё. Из этого не следует, что надо свергать королей: в ту эпоху преобладало мнение, что народ, в силу своей многочисленности, не может управлять собой сам и передает полномочия государю. Государь же правит суверенно, но это не значит, будто он тем самым лишен ответственности: его правление должно служить интересам страны. В этом контексте прозвучало выступление Руссо, изложившего свои радикальные идеи в сочинении «Об общественном договоре» (1761). Он не только решительно высказывается в пользу человеческого, а не божественного происхождения всякой власти, но заявляет, что она не может быть передана, а только доверена правителю как служителю; такая власть, говорит Руссо, является неотчуждаемой. То, что народ доверил правителю на время, он всегда может забрать обратно. Общественный интерес, единственный источник легитимности, проявляется в том, что Руссо называет общей волей, и, в свою очередь, выражает себя в законах: «Законодательная власть принадлежит народу и никому другому». Если мы именуем республикой государство, где правит закон, то «всякое Правление посредством законов есть республиканское»[5]. Народ, утверждал Руссо, забыл, что именно ему принадлежит власть, даже осуществляемая королем, и что он может ее забрать в любой момент.

Несколько лет спустя в одной британской колонии группа людей сделает из этих рассуждений соответствующие выводы и провозгласит свое право самим свободно выбирать правительство: так родилась первая современная республика, как ее понимал Руссо, и она стала называться Соединенными Штатами Америки. Еще через несколько лет те же идеи будут взяты на вооружение деятелями Французской революции.

Одновременно с освобождением народа индивид тоже обретает автономию. Он пускается в познание мира без оглядки на прежние авторитеты, свободно выбирает религию, обладает правом выражать свои мысли в общественном пространстве и организовывать свою частную жизнь по собственному усмотрению. Не следует думать, будто, отдавая опыту и разуму предпочтение по отношению к традициям, деятели Просвещения распространяли эту мысль на природу людей: они прекрасно понимали, что род человеческий не является разумным. «Разум есть и должен быть лишь рабом аффектов», — утверждает Юм в «Трактате о человеческой природе» (1737) и добавляет, что он не всегда используется вполне осознанно: «Я ни в коей мере не вступлю в противоречие с разумом, если предпочту, чтобы весь мир был разрушен, тому, чтобы я поцарапал палец»[6]. Дело в том, что разум — это инструмент, который может служить равно как добру, так и злу; ведь, чтобы совершить тяжкое преступление, злоумышленник должен пустить в ход большие умственные способности! Действия людей направляют их воля и желания, чувства и совесть, а также силы, совершенно от них не зависящие; однако разум может просвещать людей в их поисках истины и справедливости.

Автономия желательна, но она не ведет к самодостаточности. Люди рождаются, живут и умирают в обществе; без него они не были бы людьми. Именно взгляд, устремленный на ребенка, пробуждает его сознание, обращение к нему побуждает его заговорить. Само ощущение собственного бытия, без которого никто не может жить, возникает из отношений с другими. Каждый человек от рождения несет в себе чувство собственной недостаточности, неполноты, которую он старается восполнить, сближаясь с окружающими и добиваясь их расположения. И снова именно Руссо наиболее ярко выразил эту потребность. Его свидетельство особенно ценно, ибо в качестве индивида он чувствовал себя неуютно с другими людьми и предпочитал держаться от них на расстоянии. Но и одиночество также является формой жизни в обществе, от которого невозможно и не желательно отказаться. «Наше самое приятное существование является относительным и коллективным, а наше истинное Я не целиком заключено в нас. В конце концов, таково положение человека в этой жизни, что нам никогда не удается по-настоящему насладиться собой без помощи другого»[7]. Это не значит, что всякая жизнь в обществе хороша. Руссо постоянно предостерегает нас от самоотчуждения в результате давления моды, общепринятого мнения, заботы о том, что скажут другие. Под взглядами других человек перестает быть и начинает заботиться только о том, чтобы казаться, публичное позирование становится его единственной целью. «Забота о репутации», «жажда заставить о себе говорить», «бездумное стремление выделиться»[8] выступают главными побудительными мотивами его действий, которые стали более конформистскими и менее осмысленными. Извращение этой мысли начинается в тот самый момент, когда она была сформулирована. Мы находим его в произведениях де Сада, который провозглашает, что сущность человека раскрывается в одиночестве. «Разве мы не рождаемся полностью изолированными? Скажу больше — врагами друг другу, находящимися в состоянии непрерывной войны всех против всех?»[9]. Из этого исходного состояния де Сад выводит самодостаточность в качестве жизненного правила: только мое желание имеет значение, а другие интересуют меня лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы оградить себя от их вторжения. Можно ли не видеть, что эти формулировки де Сада противоречат не только духу Просвещения, но и простому здравому смыслу? Где вы видели ребенка, рождающегося изолированным (без матери) или, тем более, выживающего в изоляции? Человек принадлежит как раз к такому виду животного мира, детенышам которого требуется наиболее долгий срок, чтобы обрести минимальную самостоятельность: брошенный ребенок погибает без ухода за ним, а не в результате «непрерывной войны всех против всех». Напротив, такая длительная уязвимость, возможно, лежит в основании чувства переживания, свойственного всем человеческим существам.

Несмотря на их полную нелепость, эти заявления де Сада на протяжении последующих столетий пользовались большим успехом у авторов, которые хором твердят, будто человек фундаментально, по сути своей, одинок (видели ли они когда-нибудь, как рождаются и вырастают дети?). Можно не ходить далеко за примерами: Морис Бланшо в сочинении «Лотреамон и Сад» и Жорж Батай в «Эротизме» объявили эти положения великой заслугой де Сада. По мнению Бланшо, все у него (де Сада) «основывается на первоначальном факте абсолютного одиночества. Де Сад сказал и повторял на разные лады: природа понудила нас родиться одиночками, и нет никаких связей между одним человеком и другим… Настоящий человек знает, что он одинок, и принимает это». Батай, цитируя эти слова Бланшо, присоединяется к нему: де Сад «говорит от имени человеческого одиночества. В его представлении одинокий человек никак не способен беспокоиться о нуждах себе подобных». Именно по этой причине, добавляет Батай, мы должны быть благодарны де Саду: «Нам дан убедительный образ человека, который перестал принимать во внимание другую личность»[10].

Суверенность индивида, по мнению де Сада в интерпретации Батая, выражается именно в отрицании всякого субъекта, кроме себя самого. «Суверенное в своем одиночестве существо, которое никому ничем не обязано». Беспокойство за других есть лишь результат страха перед полным самоосуществлением. По мнению Бланшо, настоящий человек «отрицает в себе все, что имеет отношение не к нему, а к другим и что является наследием семнадцати веков трусости». Автономия индивида здесь доведена до крайнего предела, где она сама себя разрушает, переходя в отрицание всех других, она превращается в самоотрицание.

В момент, когда формулировалось требование двух видов автономии, коллективной и индивидуальной, их сторонники не представляли себе, что когда-нибудь между ними возникнет конфликт: суверенность народа мыслится в контексте суверенности индивида, между ними существует неразрывная связь. На опасность разрыва этой связи первым указал Кондорсе. Надо сказать, что, будучи депутатом законодательного собрания, он наблюдал процессы власти, которую он представлял. Занимаясь проблемами общественного воспитания, он предостерегал от чрезмерного давления коллективной власти на индивидуальную свободу. Школа, по мнению Кондорсе, должна воздерживаться от всякого идеологического воздействия. «Свобода мнений будет не более чем иллюзией, если общество завладеет рождающимися поколениями и будет им диктовать, что они должны думать». Подобное образование, которое ученик будет неспособен оценить и которому не сможет противостоять, привьет ему такие «установки», которые, хотя и исходят от воли народа, будут от этого не менее тираническими. Такое обучение будет, следовательно, «покушением на одну из самых ценных составляющих естественной свободы». Вот почему необходимо лишать государственную власть контроля над этой сферой и защитить, таким образом, критическую способность индивидов. «Задача образования состоит не в том, чтобы заставить людей восхищаться уже готовым законодательством, а сделать их способными оценивать и исправлять его»[11].

Сегодня мы можем отдать должное прозорливости Кондорсе, потому что в этих строках он описал, каким образом тоталитарная власть смогла подавлять население на протяжении XX века (я к этому еще вернусь). С тех пор как эти режимы рухнули, мы обнаружили, что искажение идей Просвещения возможно и в ином направлении и что последствия такого искажения столь же тревожны. Население страны может быть лишено свободы не только Государством; некоторые весьма могущественные индивиды также способны ограничить народную суверенность. Опасность исходит не от диктаторов, а от отдельных людей, обладающих значительными финансовыми средствами.

Приведу два примера подобного урезывания народного суверенитета, связанные с международными отношениями.

Первая угроза исходит от экономической глобализации. Сегодня государства могут, в случае необходимости, защищать свои границы вооруженной силой, но они не в состоянии остановить движение капиталов. Вследствие этого некий индивид или группа индивидов, не обладая никакой политической легитимностью, могут нажатием клавиши на компьютере сохранить свои капиталы там, где они находятся, или перевести их в другое место, порождая таким образом безработицу в стране или же предотвращая грозящую катастрофу. Они могут вызвать социальные волнения или помочь их избежать. Сменяющиеся правительства в такой стране, как Франция, желали бы уменьшить безработицу, но не факт, что у них есть для этого возможности. Контроль над экономикой не относится к сфере народного суверенитета: мы можем радоваться этому или сожалеть, но все равно вынуждены констатировать, что политической автономии положены пределы.

Второй пример относится к области международного терроризма. Теракты, совершённые недавно в разных местах, осуществлялись не государствами, проводящими агрессивную политику, а индивидами или группами индивидов. Прежде только государство, притом из самых могущественных, могло организовать такие сложные акции, как взрывы в Нью-Йорке или Стамбуле, в Мадриде или Лондоне; теперь это осуществляют группы, состоящие из нескольких десятков человек. Технология изготовления смертоносного оружия стала доступна частным лицам. Одновременно стоимость этого оружия все уменьшается, а миниатюризация делает перевозку его все более легкой. Мобильного телефона достаточно, чтобы произвести взрыв, — так самый обычный предмет становится грозным оружием! Поэтому злоумышленники могут без труда избежать военного ответа: ведь индивид не имеет территории. Они являются выходцами из разных стран, но не принадлежат ни к одной, они апатриды. Современные государства оказались плохо подготовленными к такой форме глобализации, угрожающей их суверенитету.

Автономия жителей этих государств подвергается также эрозии изнутри: угроза исходит не от государственной власти, а от иных, распыленных сил, которые гораздо труднее идентифицировать. Оставим в стороне угнетение со стороны экономической системы, принимающей безличную форму неизбежности и лишающей индивида возможности проявить свою волю (разве может он один обуздать безработицу?). Другие силы действуют не менее парализующе. Нам кажется, что мы сами принимаем решения; но если все больше средств информации с утра до вечера, день за днем вколачивают в нас одно и то же послание, у нас остается очень мало свободы для формирования собственного мнения. Средства массовой коммуникации присутствуют повсюду: пресса, радио и, главное, телевидение. А ведь наши решения зависят от информации, которой мы обладаем. Эта информация, даже если предположить, что она не является фальшивой, была отобрана, просеяна, сгруппирована таким образом, чтобы подвести нас к тем, а не иным заключениям, Однако массмедиа не выражают коллективной воли, и вряд ли об этом стоит жалеть: индивид должен иметь возможность составить собственное мнение, не подвергаясь давлению со стороны Государства; к сожалению, ничто не гарантирует беспристрастность этой информации.

В некоторых странах сегодня можно — если у вас много денег! — купить себе телевизионный канал, пять каналов, десять каналов, плюс радиовещательные станции, плюс газеты, и заставить все это вещать то, что вам угодно, чтобы и потребители, читатели слушатели, зрители, тоже стали думать так, как угодно вам. В этом случае речь идет не о демократии, а о плутократии, в которой власть принадлежит уже не народу, а деньгам.

В других случаях дело может быть не в деньгах, а в диктате моды, духа времени или местных обстоятельств. Журналисты не подвергаются давлению ни со стороны Государства, ни со стороны капитала, но тем не менее образуют единый строй, подражая самому авторитетному среди них, опасаясь нарушить единство, чувствуя себя исполнителями одной миссии. Сам этот феномен не нов, но в нашем мире, который захлестнул непрерывный информационный поток, его сила многократно возрастает.

Зритель, слушатель или читатель, полагающий, будто он свободен в выборе мнения, неизбежно находится под влиянием той информации, которую получает. Надежды, возникшие в связи с Интернетом как источником информации, исходящей от неконтролируемых индивидов и доступной всем, также рискуют не оправдаться: от контроля ускользает не только информация, но и факты манипулирования ею, так что у рядового пользователя нет возможности во всем разобраться.

Если общественное мнение очень сильно, оно ограничивает индивидуальную свободу, которая в конце концов подчиняется ему. Руссо был озабочен этим качеством современных обществ и потому рекомендовал воспитывать детей в относительной изоляции, вдали от диктата моды и предвзятых идей; по той же причине он предпочитал избегать больших городов. Уже в его время такой подход мог показаться утопическим. С тех пор мир и вовсе ушел в противоположном направлении: средства массовой коммуникации, в особенности телевидение, проникли в индивидуальное пространство и в городе, и в сельской местности; особенно дети проводят каждый день много часов перед экраном. Телевидение не находится под опекой Государства, но для работы ему нужны деньги, и оно находит их благодаря рекламе, иначе говоря, у продавцов потребительских товаров. Через рекламу, а также через образы жизни, которые оно демонстрирует в своих репортажах и игровых картинах, телевидение дает нам модель для подражания, никогда, впрочем, не формулируя ее явным образом, что могло бы позволить нам, по крайней мере, критически ее оценить.

Идеи Просвещения ведут к развитию критического духа. Этот принцип нуждается в постоянной защите, особенно от тех, кто в ответ на не понравившуюся им критику тут же обращается в суд. Свобода мнений, в том числе и тех, которые вызывают наше недовольство, должна быть защищена. Это не значит, что любая критическая позиция сама по себе достойна восхищения. Если, пользуясь свободой выражения, существующей в демократическом общественном пространстве, становиться в позу тотального отторжения, то критика превращается в бесплодную игру, которая ведет лишь к подрыву исходного смысла самой критики. Чрезмерная критика убивает критику. В традиции Просвещения критика представляет собой только первый этап двойного процесса, представляющего собой отрицание и переустройство. В своих «Мемуарах» Раймон Арон рассказывает об эпизоде, повлиявшем на его формирование в молодости. Встревоженный наступлением нацизма в Германии в 1930-е годы, он как-то выступил с резкой критикой политики французского правительства. Один из министров слушал его внимательно и был готов довести его слова до сведения премьер-министра, но предложил сначала ответить на вопрос: «А что сделали бы вы на его месте?»[12]. Усвоив этот урок, Арон стал интеллектуалом особого склада. Без позитивной составляющей критические выступления становятся пустым занятием. Постоянный скептицизм и неизменное высмеивание только кажутся мудрыми; искажая дух Просвещения, они серьезно препятствуют его распространению.

 

1. Жан-Жак Руссо. Трактаты, с. 127; D. Diderot. Éclectisme. // Oeuvres complètes, Éd. Assezat-Tourneux, t. XIV.

2. Иммануил Кант. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? // Соч. в шести томах. Т. 6. — М.: «Мысль», 1960. — С. 27; Qu’estce que s’orienter dans la pensée? (1786). // Oeuvres philosophiques, t. II. — Paris: Gallimard, 1985. — P. 545.

3. Иммануил Кант. Критика чистого разума. // Соч. в шести томах. Т. 3. — М.: «Мысль», 1964. — С. 75.

4. Ш. Монтескье. Цит. соч., с. 292.

5. Жан-Жак Руссо. Трактаты, с. 178.

6. Давид Юм. Соч. в двух томах. Т. 1. — М.: «Мысль», 1996. — С. 457, 458.

7. Jean-Jacques Rousseau. Dialogues (1772–1776). // Oeuvres complètes, t. 1, 1959, p. 813.

8. Жан-Жак Руссо. Трактаты, с. 97.

9. D.A.F. de Sade. La Philosophie dans le boudoir (1795). // Oeuvres complètes, t. XXV, J-J. Pauvert, 1968, p. 173.

10. Маркиз де Сад и XX век. Пер. с франц. — М.: РИК «Культура», 1992. — С. 50, 103, 121.

11. Cinq Mémoires sur l’instruction publique (1791). — Paris: Garnier-Flammarion, 1994. — P. 85, 86, 93.

12. Раймон Арон. Мемуары. 50 лет размышлений о политике. — М.: «Ладомир», 2002. — С. 70.

Тодоров, Цветан. Дух Просвещения (Tzvetan Todorov. , des Lumières. Robert Laffont, Paris. 2006. Пер. с франц.). — М.: Московская школа политических исследований, 2010. — 120 с. Ева Боснио. Монтаж стенда на выставке «Атом» в Схипхоле. Амстердам, 1934Ева Боснио. Зал в кинотеатре «Синеак» (арх. Ян Дуйкер). Амстердам, 1934