Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

В защиту современности

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Человек в профессии

Новые практики и институты

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 41 (2) 2007

Как стать великой державой

Федор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Речь Президента России Владимира Путина в Мюнхене 10 февраля 2007 года вызвала, как известно, бурное обсуждение как на Западе, так и внутри страны. Одни назвали ее «историческим разворотом российской внешней политики», увидели в ней объявление новой холодной войны, третьи связали ее тон и стиль с российским избирательным сезоном... К этому выступлению можно относиться по-разному, но, безусловно, оно стало важным событием. Произнесена речь была явно не случайно и не являлась экспромтом.

Весной 2004 года в нью-йоркском журнале Foreign Affairs, который является «установочным» по американской внешней политике, появилась статья, вызвавшая бурные дискуссии и в мировом политологическом сообществе, и у нас. Называлась она «Россия — обычная страна». Два ее автора — экономист Андрей Шляйфер, который работал в России консультантом в начале 1990-х годов, и профессор политологии Дэниэл Трейзман на основе анализа трансформации экономики и общественно-политических институтов доказывали, что Россия, несмотря на убеждение в собственной уникальности, мало отличается от стран, находящихся на той же ступени перехода от нерыночной авторитарной системы к рыночной и демократической.

Реакции на статью были диаметрально противоположные. Те на Западе, кто активно критикует российское руководство, оскорбились, потому что Шляйфер и Трэйзман Россию вроде бы оправдывали — мол, ничем она не хуже других. У нас оскорбились еще больше, потому что нас, великих, авторы поставили в один ряд с множеством стран от Мексики и Польши до Чада и Киргизии. Получилось, что мы в этом ряду занимаем какое-то свое место.

Я не компетентен оценивать качество экономического анализа, единого мнения не было и у экономистов, которые обсуждали публикацию. За прошедшие три года Россия вроде бы двинулась уже совершенно не в том направлении, что другие переходные страны, и на Западе все больше говорят о неудаче российского транзита и о повороте назад.

В то же время надо признать, что и те страны, которые считались и продолжают считаться авангардом перемен, тоже переживают нелегкий период. Достаточно посмотреть, что сейчас творится в Центральной и Восточной Европе, которая, казалось бы, свой переход уже завершила, бросив якорь в цивилизованной гавани Европейского союза. Антиевропейски настроенное правительство Польши, очень консервативное в своих как экономических, так и политических проявлениях, нестабильность в Венгрии, политические проблемы в Словакии... Оказалось, что масштаб сложностей, с которыми сталкиваются даже такие успешные страны, как Польша, был явно недооценен. Положение России совершенно иное, но мы опять оказываемся в рамках общего «откатного» тренда.

Как бы то ни было, статья «Россия — обычная страна» навела меня на мысль о том, что же составляло основное содержание нашей внешней политики за 15 лет. Главный вопрос, на который Россия искала и продолжает искать ответ: является ли она действительно обычной страной, которая может позволить себе спокойно заниматься сама собой, или она все-таки является великой державой с глобальным горизонтом.

Когда во второй половине 1980-х годов у нас начинались перемены, и руководство страны, и общество довольно туманно представляли себе, куда, собственно, мы будем меняться и чего хотим добиться. Относительно социально­политического устройства выдвигались какие-то идеи и шли дискуссии, обсуждалась, хотя и гораздо меньше, экономика, но вот относительно внешней политики, места новой России (или обновленного Советского Союза) в мире речи почти не было. Само собой разумелось, что мы движемся в том же направлении, что и страны Центральной и Восточной Европы, которые параллельно с нами освобождались от коммунизма.

Горбачева сейчас принято за все подряд критиковать, но на самом деле он, возможно, сам того не понимая, обогнал свое время. Когда он во второй половине 80-х заговорил об общечеловеческих ценностях, о новом мышлении, Запад это воспринял на ура, но как индикатор окончания конфронтации, а не как некую серьезную политическую идею.

Один из самых заслуженных ветеранов отечественной дипломатии, в свое время замминистра иностранных дел СССР Анатолий Адамишин как-то рассказывал мне о своих ощущениях от переговоров Горбачева с американцами, в которых он участвовал, в частности между Горбачевым и Рейганом. Тогда Рейган — по мнению Адамишина, настоящий ястреб по убеждениям, поставивший целью сокрушить «империю зла» и при этом веривший в идеалы, — поверил в искренность Горбачева. И пока Рейган был президентом, до января 1989 года был достигнут прогресс в гуманитарном сближении СССР и США. Конечно, темы, обсуждавшиеся тогда, сегодня нам покажутся совершенно архаическими, например проблема «отказников», то есть людей, желавших эмигрировать из Советского Союза, но не имевших такой возможности. Но атмосфера взаимного понимания и доверия формировалась. На смену Рейгану пришел Буш, классический реалист-геополитик, который в разглагольствования Горбачева особенно не верил. Он считал: раз Советский Союз по каким-то непонятным для Запада причинам так себя ведет, этим надо пользоваться, чтобы обеспечить себе максимально благоприятные позиции на будущее. И атмосфера доверия, едва только зародившись, стала исчезать. А потом в СССР начались процессы уже совершенно хаотические, как лавина, и уже было, конечно, не до того.

Демократическое движение в России выдвигало те же лозунги, что и национально-демократические движения в Восточной Европе и бывших советских республиках — освобождение от коммунистического прошлого. Но разница проявилась довольно быстро. Для всех бывших «окраин» освобождение от коммунизма означало прежде всего избавление от российской зависимости, а следовательно, движение на Запад.

России бежать было некуда, потому что она боролась сама с собой. Период, когда казалось, что мы будем «обычной» страной, как Польша или Эстония, довольно быстро прошел. После распада Советского Союза оказалось, что на России, может быть, вопреки ее желанию, лежит огромное геополитическое, имперское бремя. Не в том смысле, что россияне не могут избавиться от имперского комплекса, это отдельная тема, а потому что страна, которая была несущей конструкцией огромной державы, не может взять и сказать: «Меня это больше не касается, я теперь занимаюсь собой и строю демократию».

90-е годы прошлого века были периодом, когда Россия, сама находясь в состоянии разрухи после обрушения гигантского государства, была вынуждена решать проблемы, связанные с советским наследием. Начиная от вооруженных конфликтов, которые полыхали по периметру, и заканчивая проблемой соотечественников за границей. Как Россия решала эти задачи — отдельный вопрос: когда-то более, когда-то менее успешно. В западной позиции меня всегда смущает эскалация стереотипа, связанного с ролью России как якобы ностальгирующей реваншистской империи, которая пытается всем мешать строить счастливое будущее.

Это неправда. Россия в 90-е годы сыграла выдающуюся позитивную роль, минимизировав масштаб трагедий, которые случились на этом пространстве. Скажем, сейчас очень модно говорить о национальном строительстве в связи с Афганистаном, Ираком, еще какими­то странами, но нигде, по сути, ничего не получается ни у американцев, ни у европейцев. И никто не вспоминает, что один из немногих примеров успешного национального строительства, — это российское участие в прекращении таджикской гражданской войны, «собирание» Таджикистана из обломков и превращение его в страну пусть недемократическую и весьма слабую, но функционирующую.

Легко критиковать сейчас позицию Москвы в Абхазии, Южной Осетии и Приднестровье, но в свое время междоусобицы там был и остановлены благодаря России, и это бессмысленно оспаривать. Обидно, когда за Россией не хотят признавать никаких заслуг.

Как бы то ни было, в результате стало понятно, что обычной страной быть не получается. Период рывка на Запад был коротким — при раннем Ельцине и Козыреве. Дальше Россия практически занималась тем, что пыталась вернуть себе позицию влиятельного участника международных отношений, которую утратила с распадом Советского Союза. Если не удавалось вернуть влияние, его пытались хотя бы имитировать. Так, внешняя политика России в те годы, когда министром иностранных дел был Евгений Примаков, по сути заключалась в том, чтобы сделать вид: Россия, как ранее Советский Союз, продолжает быть глобальной страной с глобальными интересами, то есть везде присутствовать, везде участвовать и так далее.

Между тем разочарование от партнерства нарастало с обеих сторон. Оказалось, что

переходный период гораздо сложнее, а проблемы решаются не так, как хотелось бы. Ну и, конечно, Запад использовал ослабление России, падение ее влияния до уровня региональной державы: геополитические трофеи не могут оставаться бесхозными, их надо оприходовать. К концу ельцинского президентства раздражение дошло до апогея.

С одной стороны, случился дефолт 1998 года, который окончательно дискредитировал в глазах Запада всех российских реформаторов. С другой — Москва посчитала, что Запад ее предал, воспользовавшись слабостью России.

Можно напомнить два события последнего года ельцинского правления. В июне 1999 г., когда закончилась югославская война, был осуществлен знаменитый бросок батальона российских десантников в Приштину без согласования с натовским командованием. За все 15 лет постсоветских отношений с Западом это был самый опасный момент, и символично, что произошло это именно при Ельцине, который начинал как очень прозападный политик. Но к этому моменту ему, вероятно, надоело, что Россию все время учат и указывают, как жить, ему хотелось показать: зря вы нас списали!

Второе событие произошло в ноябре 1999 года на саммите ОБСЕ в Стамбуле, где Ельцин, стуча кулаком по трибуне, заявил: «Вы не имеете права критиковать нас за Чечню!», Тогда это произвело на всех ужасное впечатление: вот, мол, Россия продемонстрировала свою имперскую сущность. Но у российского президента, что называется, «накипело», потому что Ельцин считал, что он так много сделал для Запада, а тот даже не желает вникать в тяжелые проблемы России.

Тогдашняя эскапада Ельцина в Стамбуле и нынешнее раздражение Путина в Мюнхене — проявление примерно того же политического настроя. Значительно изменились обстоятельства, а мотивы — те же самые. Если не вдаваться в подробности, то можно сказать, что при Путине отношения с Западом развивались примерно по тем же траекториям — от похолодания до потепления и обратно. В Мюнхене Путин фактически объявил: Россия вернулась на мировую арену в качестве глобальной державы с интересами по всему миру.

Пару лет назад, как раз в начале президентства Путина, было модно обсуждать теорию догоняющего развития. Даже цель обозначили: догнать по ВНПна душу населения Португалию, самую бедную на тот момент страну Евросоюза. Впоследствии об этом перестали говорить, а теорию признали неправильной: пока догоняешь отстающего, авангард уходит далеко вперед. Но, по сути, 15 лет — с распада СССР до Мюнхенской речи Путина — Россия догоняла Советский Союз, то есть догоняла саму себя в ипостаси великой державы. И то, что Путин сказал в Мюнхене, это первый кирпичик в здании его исторического наследия: он принял Россию в качестве ослабленной региональной державы, а передает ее преемнику как великую страну, одного из главных мировых игроков.

За это время, кстати, выяснилось, что быть региональной державой Россия просто не умеет. Москва владеет искусством политической игры на самом высоком уровне, когда козырями служат такие аргументы, как, например, крупнейший ядерный арсенал. Но в отношениях с соседями ядерный потенциал не имеет смысла, а оперировать иными инструментами, подходящими для регионального масштаба, Россия не умеет. В результате среди соседей у нас вообще не осталось союзников, даже с Белоруссией не заладилось. Получается, что свои региональные цели Россия способна преследовать и достигать, только когда играет в глобальную политику, то есть вступает во взаимодействие с «патронами» соседей.

Вообще, постсоветского пространства, о котором мы любим говорить, больше не существует, оно исчезает как геополитическое единство, и это неизбежный исторический процесс. Советский Союз объединял столь разные территории, что было бы странно, если бы спустя 15 — 20 лет после его распада они оставались бы примерно в одной сфере. Все переориентируются на разные центры — от Соединенных Штатов и НАТО до Ирана и Турции.

Итак, Россия объявила о своем возвращении. Вернулись мы, надо сказать, не в добрый час, потому что вопреки всем надеждам мир после окончания холодной войны не стал более стабильным, безопасным и понятным. Соперничество никуда не делось, но из биполярного оно перешло в другую форму, распылилось. Теперь все соперничают со всеми. Важнейший элемент, который повлиял на тональность речи Путина, это возвращение военно-силового фактора в мировую политику. Цифры военного бюджета США на следующий год, порядка 700 млрд. долларов, производят сильное впечатление. Поскольку атмосфера задается именно этим, гонка вооружений ожидает мир по всем направлениям. Речь, конечно, не о гонке между Россией и США — Соединенные Штаты вообще никто и никогда уже, похоже, не догонит. Но вот гонка вооружений Индия - Пакистан — это реальность, как и, например, гонка вооружений Иран — Саудовская Ара­ вия. Россия ни за кем не гонится, но вооружается.

Можно сказать, что возвращается тот тип международных отношений, который, как все очень надеялись, ушел с окончанием холодной войны. Национальные интересы стран переживают ренессанс даже там, где, казалось бы, они стерты, точнее, интегрированы в некие общности, например в объединенную Европу. Геополитика никуда не делась, но сейчас она приобрела еще более «звериное лицо»: конкуренция за ресурсы становится, как и военно-силовая компонента, главным содержанием политики ХХI века. Вместе с возвращением этого типа соперничества возвращается и история.

Вообще, в современной Европе стало многовато истории. Успехи, достигнутые за последние 60 лет, стали возможны потому, что историю немножко отодвинули. Ее уроки подучили — не выучили, а подучили — и частично преодолели, то есть сделали выводы. Однако в последние месяцы мы наблюдаем одновременно острый исторический конфликт между Россией и Эстонией, напряженные отношения между Польшей и Германией, в Венгрии события 1956 года, давно, казалось, преодоленные, всколыхнулись вновь, и даже президенты Италии и Хорватии вступают в перепалку из-за событий Второй мировой войны.

Вместе с возвращением этого типа международной психологии на международную арену вернулась и Россия. И теперь возникает вопрос: а что дальше? Что теперь делать с этим богатством? Россия должна стать современной великой державой, поскольку, как отмечено, быть «обычной» страной в силу истории, географии, психологии не получается. Современное величие не может быть устремлено в прошлое, не может базироваться на исторических обидах, оно должно быть направлено в будущее.

Я всем рекомендую прочитать две книги, изданные Московской школой политических исследований. Одна из них — это воспоминания Жана Монне*, человека, который стоял у истоков Единой Европы, а вторая — записки секретаря и соратника Шарля де Голля Алена Пейрефита*.

Исторический спор де Голля и Монне — это то, с чем скоро столкнется наша страна. Что такое суверенитет? Это некая священная корова, самоценность, которую надо хранить, просто чтобы она была? Или это инструмент, которым надо оперировать, чтобы добиваться чего-то другого. Для де Голля, который вывел Францию из унизительного состояния после войны, не было ничего выше суверенитета, а тех, кто призывал создавать некие наднациональные органы и туда делегировать часть национального кровного французского суверенитета, он воспринимал просто как предателей. Эта позиция понятна, потому что Франция просто чудом, усилиями лично де Голля оказалась в числе победителей во Второй мировой войне. И с его точки зрения было невозможно пожертвовать суверенитетом, который отстояли с таким трудом.

Монне говорил о том, что суверенитет — это очень важно, но реалии окружающего мира заставляют относиться к нему творчески. Конец 40-х — 50-е годы прошлого века — эпоха, схожая с нынешней. Тогда тоже рушилась прежняя система, рушились колониальные империи — Франция, Великобритания, Бельгия, Португалия ... Это было необратимо, и страны, прежде всего Англия и Франция, которые привыкли быть мировыми игроками, вдруг поняли, что глобальная политика вершится помимо них. Появились новые силы — Соединенные Штаты и Советский Союз, а прежние гранды со своими амбициями, колониями, за которые они сражались, и суверенитетами, которые они так ценили, утрачивали позиции. И Монне считал, что, только объединяя эти суверенитеты, не жертвуя ими, а объединяя во имя достижения нового качества, европейские страны могут вернуть себе лидирующую роль. И он убедил в этом европейцев. На его счастье, в тот момент, когда запускался процесс европейской интеграции, де Голль не был у власти.

За полвека интеграции Европа не решила всех своих проблем. Она и теперь отстает по некоторым экономическим показателям от глобальных лидеров, к числу которых вот-вот добавятся Китай и Индия. Так что нынешние проблемы Евросоюза — это продолжение той же дискуссии, но на новом историческом этапе.

Россия испытывает сейчас очень приятные чувства. Нам нравится, как президент Путин смело бросает в лицо сидящим перед ним сенаторам и американским деятелям то, что им неприятно слушать. Кстати, впервые за долгое время Россия от них не зависит, еще пару лет назад все было иначе. Сначала страна была получателем помощи, потом крупнейшим должником. Но эйфория, связанная, конечно, прежде всего с сырьевой конъюнктурой, быстро пропадет, если конъюнктура изменится. Наступит отрезвление и понимание того, что из всех параметров величия в современном мире Россия обладает в полной мере, пожалуй, только сырьевой составляющей. По количеству и качеству человеческого капитала мы отстаем от очень многих. То же самое по состоянию инфраструктуры.

Получается, что бремя по обретению и поддержанию российского лидерства полностью ложится на сырьевое могущество, и даже этот самый мощный рычаг может не выдержать. Тем более что в условиях мировой конкуренции между всеми за все Россия, конечно, становится объектом внимания растущих центров, поскольку это резервуар ресурсов, которые всем нужны.

Бывшие империи, которые распадались в 50-е годы, находили разные способы сохранить величие или хотя бы ощущение его. Де Голль сумел внушить французам, что они остались великой нацией, даже после позора в Алжире. Атомное оружие, которое завела себе Франция, независимость с точки зрения безопасности, мир франкофонии, патронат над бывшими колониями, успешно продвигаемая идея преимущества французской культуры и, наконец, европейская интеграция, потому что, несмотря ни на что и де Голль, и все другие понимали, что она дает французам другой горизонт, это все­ таки уже не отдельная страна, это страна — лидер сообщества. Примерно то же самое было с Великобританией. Там все гораздо сложнее, потому что присутствует островная психология, но тем не менее это союзы (у Англии прежде всего с США), это европейское пространство, это Содружество наций, где Великобритания остается непререкаемым авторитетом и лидером, — вот пути, на которых Россия должна, очевидно, искать свои способы сохранения этого влияния. Потому что Монне неоднократно говорил: это иллюзия, что, сохраняя свой суверенитет, мы сохраняем независимость. Мир развивается так, что чем меньше участвуешь в процессах вокруг и демонстрируешь свою полную независимость, тем больше в итоге оказываешься зависимым от решений, которые принимают помимо тебя.

Кстати, отказываясь категорически от сближения с Евросоюзом на уровне механизмов и институтов, мы можем попасть в ситуацию, когда Россия останется совершенно суверенной и независимой, но ей придется играть по правилам, которые определяют там. В этой ситуации, кстати, находится Норвегия, которая дважды на референдумах отклонила членство в Евросоюзе, но в итоге вынуждена соблюдать все нормы и правила этой организации.

Погоня за величием — не самоцель. Величие — это способность четко понимать приоритеты, реальные, а не вымышленные, формулировать интересы, опять же реальные, а не эфемерные, умение вести себя достойно великой державы, поскольку не может быть у великой державы реального конфликта со страной калибра Грузии.

То, что суверенитет — это инструмент расширения возможностей, а не какая­то волшебная палочка, при помощи которой решаются проблемы, нам предстоит понять, как в свое время это поняли Франция, Великобритания, многие другие страны. И то, что они это поняли, внушает оптимизм нам.

Джорджо де Кирико. Большая башня. 1913