Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Точка зрения

Наш анонс

Свобода и культура

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 42 (3) 2007

Российская энергетическая политика: мифы и факты

Владимир Милов, президент Института энергетической политики

Об энергетике, о том, какую роль она играет в нашей жизни, об энергетических ресурсах и энергетической безопасности сегодня говорят на каждом шагу — и в парламентах, и на заседаниях правительств, и на международных форумах. Поэтому имеет смысл попытаться ответить на вопрос: «Какая энергетика нам нужна?». Так пока условно я решил назвать книгу, которую сейчас пишу. Это будет попытка системного взгляда на то, как устроен российский энергетический сектор, какую функцию он выполняет в нашей жизни и что нужно, чтобы он внес оптимальный вклад в наше общее, надеюсь, лучшее будущее. Рассуждая о том, как функционирует наша энергетика, очень важно начать с развенчания некоторых вредных, но очень популярных мифов о российской энергетике.

Первый миф связан с климатическими условиями страны. Когда я работал в правительственных структурах, там был популярен такой постулат: в России не может быть либеральной рыночной модели организации энергетики, потому что у нас холодно, затраты на отопление большие и свободный рынок работать не может. Поэтому в энергетике для обеспечения надежности энергоснабжения страны придется сохранять командно-административную систему, нечто похожее на систему централизованного управления, существовавшую в Советском Союзе.

В результате, несмотря на то, что в целом наша экономика сейчас существенно либерализована, в энергетике дело обстоит совершенно иначе. Она сохранила то самое зарегулированное состояние, в котором находилась в 80-е годы. Достаточно сказать, что 75 процентов потребления энергоресурсов, не связанного с использованием их для преобразования в другие виды энергии, а идущего на нужды потребителей — промышленных, транспортных, бытовых и так далее, — в настоящее время осуществляется по регулируемым ценам. Три четверти поставок ресурсов конечным потребителям! По сути, либерализация цен в энергетической сфере у нас так и не состоялась, хотя во всей остальной экономике это было первое, с чего начались серьезные экономические реформы. В этой отрасли сохраняется крупная государственная собственность, доля которой в последнее время даже начала возрастать, централизованная структура управления энергетикой. Прежде всего это электроэнергетика и газовый сектор, которые в совокупности составляют половину внутреннего рынка энергоресурсов.

Одна из причин того, что власти, причем самые разные правительства — от Гайдара до Примакова и от Черномырдина до Кириенко — не решались на масштабную либерализацию в энергетике, как раз в том, что они опасались рисков перебоев энергоснабжения зимой. Например, Гайдар именно этим объяснял то, что цены на энергоресурсы в 1992 году не были отпущены. Говорят, климат у нас неподходящий! Давайте посмотрим, насколько в реальности велико значение климатического фактора. Начнем с величины расхода энергоресурсов на цели отопления. Это примерно 130 млн. тонн нефтяного эквивалента в год. Конечно, достаточно много. Но, с другой стороны, это всего 12 процентов общего производства энергетических ресурсов в России. Значит, почти 90 процентов мы производим совсем не для того, чтобы себя отапливать, а для чего-то другого. Для чего?

Есть такие интересные величины, как наш совокупный экспорт энергетических ресурсов, который составляет порядка 500 млн тонн нефтяного эквивалента, — примерно в 4 раза больше, чем весь объем энергоресурсов, которые мы потребляем на цели отопления. Получается, что теория, утверждающая, будто российская энергетика в основном нужна нам в режиме, я бы сказал, натурального хозяйства (производим — тратим на свое отопление), начинает рассыпаться. Видно, что у российского энергетического сектора есть огромный запас прочности: почти наполовину он работает вовсе не на внутренний рынок, а на выполнение функции международного поставщика энергоресурсов, экспортера.

Более того, основная нагрузка на энергетический сектор, связанная с внутренним потреблением, определяется вовсе не теплом, которое нам требуется. Вот показатель потребления энергоресурсов промышленностью и транспортом на цели, не связанные с отоплением: 175 млн. тонн нефтяного эквивалента в год — существенно больше, чем объем энергоресурсов, идущих на отопление.

У нас, кстати, принято любой разговор об устройстве энергетического сектора, структуре энергетического рынка немедленно сводить на бытовой уровень — как, мол, это скажется на бытовых потребителях, на гражданах? Но, если посмотреть на структуру внутреннего потребления энергоресурсов, то и здесь окажется, что граждане имеют на этом рынке относительно небольшую долю — около 20 — 25 процентов. Остальное приходится на промышленность и транспорт, что связано вовсе не с тем, что у нас какие-то особые климатические условия или большие расстояния, а просто в советское время в культуре организации производства такое понятие, как «энергетическая эффективность» не присутствовало. Всегда было так много энергоресурсов, что не думали, как их правильно тратить, экономить.

Это породило неприятные последствия. В среднем получается, что, скажем, одна наша железнодорожная тяговая подстанция тратит в год примерно в два раза больше электричества, чем аналогичная подстанция в Соединенных Штатах. Такая же картина наблюдается практически во всех сферах промышленности. Россия — абсолютный чемпион мира, например, по затратам электроэнергии на выпуск тонны алюминия. Что ни возьмите — цемент, минеральные удобрения, аммиак — любые наши энергоемкие производства существенно отстают в эффективности от международных образцов.

Если сравнить Россию с другими странами по уровню душевого потребления электричества в быту, то мы и здесь примерно в два раза превышаем уровень тех стран, на которые похожи по уровню ВВП на душу населения. В странах, которые имеют одинаковый с нами уровень экономического развития, среднедушевое потребление электричества на бытовые цели составляет примерно 500 — 600 киловатт-часов на человека в год, у нас — 1000 киловатт-часов. То есть мы примерно в два раза больше потребляем электричества в быту, чем можем себе позволить по нынешнему уровню развития. И вовсе не оттого, что не выключаем где-то вовремя лампочку, а просто наши холодильники и электроплиты «едят» В 1,5 — 1,7 раза больше электричества, чем аналогичная бытовая техника в других странах.

Если же внимательнее всматриваться в эту картину, то вывод окажется таким: наш высокий уровень энергоемкости и большой объем потребления энергоресурсов вовсе не связаны с природными факторами. При этом расход энергоресурсов на отопление примерно в 4 раза ниже, чем, скажем, ежегодное потребление бензина автомобилями в Соединенных Штатах Америки. То есть отопить всю Россию в 5 раз легче, чем добиться, чтобы все автомобили США имели возможность ездить. Этот анализ также ставит под сомнение одну из базовых концепций, которая не просто популярна среди населения, а имеет серьезную политическую подоплеку, очень сильно влияет на настроения людей, которые принимают решения по поводу энергетической политики в России.

Если идти дальше, то видно, что примерно 40 процентов российского населения живет и 40 процентов совокупного валового регионального продукта (ВРП) производится в регионах с относительно благоприятным климатом — там, где средняя многолетняя температура января не ниже минус 12 градусов. А это с точки зрения дополнительной нагрузки на энергетиков практически ничего не значит. Серьезные проблемы начинаются ниже минус 15, а еще серьезнее — ниже минус 20. В таких регионах, действительно экстремально холодных, у нас проживает примерно 10 процентов населения и производится примерно 10 процентов ВРП. Причем значительная часть этого самого ВРП и некоторая часть населения приходится на Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа. И там, конечно, холодно, это правда. Но уровень жизни в городах и промышленных центрах там сейчас примерно соответствует уровню Финляндии. В этом смысле закономерность проста: чем выше уровень жизни, тем больше возможности себя отопить. С ростом уровня жизни это вообще перестает быть проблемой.

Между прочим, положение в странах с жарким климатом оказывается даже сложнее. Скажем, известный энергокризис в Калифорнии в 2000 году случился как раз в пик энергопотребления, который пришелся на июль. Резкий рост энергозатрат в таких регионах обычно приходится на лето. Отнюдь не доказано, что обеспечивать тепло в холодную погоду зимой более энергозатратное дело, чем дополнительные затраты на кондиционирование воздуха в жаркую погоду. И у нас в России могут начаться максимумы нагрузок летом. У РАО ЕЭС были известные проблемы в мае 2005 и в 2007 году в связи с жаркой погодой, по крайней мере, в Москве и Московском регионе.

Если вычесть из всего внутреннего потребления энергоресурсов в России потребление тепла, то есть представить, что не надо топить вообще, то наша экономика все равно окажется далеко позади многих других экономик по показателю энергетической эффективности. Мы все равно будем потреблять примерно 350 граммов нефтяного эквивалента на доллар произведенного ВВП. Нас будет опережать Канада, даже если не вычитать из ее энергопотребления энергозатраты на тепло. Это явно свидетельствует, что наши проблемы высокой энергозатратности вообще связаны не с климатом, а определяются культурой энергопотребления, качеством оборудования, которое нужно менять и в промышленности, и на транспорте, и в быту.

Экономики постсоветских стран и экономики бывших социалистических стран в Восточной Европе, которые в отличие от нас прошли через рыночные реформы в энергетическом секторе, достаточно серьезно снизили свою энергоемкость и повысили эффективность использования энергоресурсов. Энергоемкость в Венгрии и Чехии снизилась за 15 лет на 20 — 30 процентов, примерно на 50 процентов — в Польше и Армении.

Кстати, наиболее высокий уровень жизни наблюдается в странах с самыми низкими температурами — все самые холодные страны мира, кроме России, входят в 15 стран с наивысшим ВВП на душу населения, а жаркие страны, равно как и внутрироссийские регионы с теплым климатом, имеют худшие показатели по экономическому развитию.

Второй миф, на мой взгляд, очень опасный для нас сегодня. Разговариваешь, скажем, с журналистами, и они с очень озабоченным выражением лица спрашивают: «Ну почему у нас такой перекос в энергетическом балансе? Мы используем так много газа ... ». Разговор на эту тему и о том, что надо переходить с газа на другие виды топлива, стал просто общим местом в нашей стране. Такая постановка вопроса, во­первых, несправедлива, то есть нет оснований утверждать, будто существует этот перекос. А во-вторых, попытка уйти от использования газа к другим видам топлива опасна во многих отношениях.

Сравним Россию с другими странами по степени доминирования одного энергоносителя при выработке электроэнергии. Даже многие серьезные вроде бы ученые начинают говорить, что в мировой практике существует правило диверсификации структуры энергетического баланса, предусматривающее, чтобы доли всех энергоресурсов в балансе были примерно одинаковыми. На самом деле, подобного нигде нет. В подавляющем большинстве стран доминирует какой-то один энергоресурс. Причем, как правило, тот, которым страна располагает. Например, 99 процентов в структуре выработки электричества в Норвегии занимает гидроэнергия, в Польше — уголь, 95 процентов, — вот это действительно перекос. На этом фоне 45 процентов, приходящиеся в России на долю газа в структуре выработки электричества, это совсем немного. Причем обратим внимание на трюк, который очень часто используется: говорят о 70 процентах газа. Но это касается только электростанций РАО ЕЭС. А это ведь далеко не вся российская энергетика. В европейской части у нас очень развита атомная энергетика, которая дает в нескольких основных энергозонах до 30 процентов и более производства электроэнергии. На Востоке страны у нас есть, например, «Иркутскэнерго» и Красноярская ГЭС, которые в РАО ЕЭС не входят, а там основой выработки электричества являются гидроэнергия и уголь. К тому же мы-то как раз можем себе позволить, в отличие от других стран, расходовать природного газа столько, сколько хотим, потому что у нас самые большие в мире его ресурсы. Вопрос диверсификации энергетического баланса в других странах сводится чаще всего к снижению зависимости от импорта тех или иных энергоносителей. Россия ничего из них, кроме урана, в сколько-нибудь значимом объеме не импортирует.

И самое интересное: если мы посмотрим на картину того, как трансформировалось мировое потребление энергоресурсов в течение последних 15 лет, то увидим, что многие страны, кроме Соединенных Штатов, даже те, которые серьезно зависят от импорта газа, прежде всего Китай, Индия, Япония, Корея и Европа, несмотря на риски зависимости от импорта, наращивали потребление природного газа гораздо более высокими темпами, чем других видов энергоресурсов. Газ потихонечку вытесняет другие энергоносители, прежде всего нефть и в какой-то степени уголь.

Есть достаточно понятное объяснение, почему это происходит: у газа масса прямых и косвенных экономических и экологических преимуществ. Скажем, почему нельзя построить угольную электростанцию в Московском регионе? Потому что в отличие от газовой электростанции угольная требует отведения огромного количества земли под склады и под отвалы для золы. А земля в Московской области сейчас уже начинает цениться как ресурс, получать реальную стоимость. Еще одно соображение: сооружение газовых, парогазовых, газотурбинных станций стоит примерно 500 — 600 долларов за киловатт установленной мощности против 1200 — 1400 в среднем за угольные блоки и против двух и более тысяч за гидроэлектростанции и новые атомные электростанции. Так что те, кто говорит, что России нужно уходить от газа и переходить на другие виды энергоносителей, просто толкают нас к более дорогому сценарию развития энергетики. Нам придется потратить минимум в 2 — 2,5 раза больше средств на строительство новых энергомощностей.

Что еще мы выигрываем оттого, что у нас резко выросла доля газа в энергетическом балансе за последнее время? Менее чем за 10 лет выбросы загрязняющих веществ в атмосферу от электроэнергетики снизились больше чем на 1,5 млн тонн в год, или больше чем на треть.

Последний миф о том, что приватизация в энергетическом секторе не удалась и активы надо возвращать под контроль государства. Все знают, что приватизация у нас была осуществлена нечестно, но вот для меня как секторального экономиста очень важно не просто констатировать этот факт, а разобраться в том, что было дальше. А дальше мы получили ряд очень позитивных результатов, которые, на мой взгляд, просто не позволяют говорить, что приватизация была безуспешной и государству надо возвращаться в энергетический сектор. Хотя граждане по этому поводу пребывают, как мне кажется, в некотором заблуждении.

Вот, например, результаты опроса фонда «Общественное мнение» в январе 2005 года, когда спрашивали об отношении людей к приватизации, показал, что у россиян просто полная каша в голове по поводу того, что произошло. Большинство опрошенных считает, что результаты приватизации нужно пересмотреть, причем такое же большинство убеждено, что вообще государственные крупные индустриальные активы не должны находиться в частной собственности. Но при этом опять же больше 50 процентов считают, что в принципе приватизация была нужна, но она была проведена с нарушениями. То есть, с одной стороны, люди говорят, что все должно находиться в госсобственности, но с другой — приватизацию надо было проводить. Ключ к разгадке, почему возникла такая путаница в оценке ситуации, лежит в ответе на другой вопрос: «Как вы считаете, лучше работают частные или государственные предприятия?»

И вот здесь выяснилось, что ясного представления у россиян на этот счет нет. Около 60 процентов опрошенных не смогли дать определенного ответа, только 27 процентов сказали, что лучше работают государственные предприятия. И при этом они ошиблись. Да, капитализм — это такая штука, за которой надо следить: чтобы капиталисты не нарушали общественных интересов, не посягали на права и интересы других лиц. Но в индустриальной сфере, и прежде всего в энергетике, оказывается, что капитализм работает эффективно. За какой-то десяток лет частное предпринимательство смогло оздоровить целые сектора нашей экономики, находившиеся в состоянии тяжелой разрухи, в частности нашу нефтяную отрасль. Люди говорят о советском заделе в промышленности, мы сейчас, мол, эксплуатируем то, что было создано в советское время. Так вот, в нефтяной отрасли как раз советского задела не было. Там была полная разруха, до которой отрасль довели. Детально об этом будет написано в моей книжке. Для того чтобы выполнять и перевыполнять план по добыче нефти, на ранней стадии заводняли месторождения. Из-за этого много крупных, хороших месторождений потубили. Сейчас их частный сектор начинает реабилитировать с помощью современных технологий, но в 1995 году в правительстве всерьез обсуждался вопрос о том, что в 2000-м Россия будет зависеть от импорта нефти. Даже когда я пришел работать в Минэнерго советником министра, в конце 2001 года, у нас обсуждалось в качестве максимально возможного благоприятного сценария то, что мы будем добывать в 2020 году 370 млн тонн нефти. А сейчас мы вышли на уровень 500 млн, и он оказывается устойчивым, долгие годы сможем на нем держаться. Причем произошло это вовсе не за счет эксплуатации каких-то хороших стартовых возможностей — резко повысилась нефтеотдача и суточная производительность скважин — более чем на 30 процентов всего за 4 года. Второй пример — это реструктуризация и приватизация угольной промышленности, безнадежно больной, полностью зависимой от государственных дотаций, составлявших около 3 млрд долларов в год и очень быстро падавшей по объемам производства. Этот сектор смогли сделать здоровым, динамично развивающимся. За несколько лет в 2 раза выросла производительность труда, почти до нуля снизились бюджетные дотации, сегодня бюджетных денег на поддержку предприятиям не выделяется — только на социальные программы. Все это напрямую связано с приходом частного капитала в эту сферу. Впервые в своей истории Россия стала нетто-экспортером угля, а до этого мы его всегда ввозили (в советское время — из Украины и Казахстана). Более того, Россия вышла на 3-е место в мире по объему экспорта угля, скоро выйдем на второе и, думаю, обгоним Индонезию.

Последние трагические события, аварии на шахтах подняли волну разговоров о том, что это стало следствием передачи активов угольной отрасли в частные руки и невнимания новых хозяев к безопасности. На мой взгляд, происшедшее, скажем, на шахтах «Южкузбассугля», где сознательно снижались на датчиках настройки показаний по метану, — свидетельство того, что у нас отсутствует должная система контроля за соблюдением требований безопасности труда, что является виной прежде всего государства — такая система должна быть. Но в среднем, начиная с 2001 года, уровень смертности в угольной отрасли стал беспрецедентно низким. Очень трудно говорить эти слова применительно к человеческим жизням, но 100 погибших в среднем в год к это гораздо меньше, чем было в 90-е годы, а тем более в советское время.

В этой ситуации я не делал бы однозначных выводов о том, что такие трагедии и смертность связаны с приватизацией. На мой взгляд, такая вещь, как подземная выработка угля, — это очень опасное и неэффективное дело. Одним из позитивных явлений в ходе приватизации угольной отрасли стало то, что у нас резко выросла доля добычи угля открытым способом, на карьерах, а не в подземных шахтах. Проблема шахт заключается еще и в том, что необходимость постоянной вентиляции очень сильно удорожает добычу, примерно две трети затрат электроэнергии на добычу угля подземным способом связано с необходимостью вентиляции. На мой взгляд, если мы ставим вопрос о том, что надо замещать газ углем, стоит подумать еще и об этой стороне дела.

В завершение еще некоторые аргументы. Вот передо мной данные: там, где приватизация состоялась, наблюдались очень высокие темпы производственного роста, а в той части, которая осталась у государства, никакого роста практически не было, Особенно показательна история с Газпромом: среднегодовые темпы роста добычи с 1999 по 2006 год — 0,1 процента, то есть, считайте, ноль. Нефтяные компании основную часть, более 80 процентов тех сверхдоходов, которые они получали от роста мировых цен на нефть, реинвестировали в развитие нефтедобычи. А Газпром этого не делал. Он направлял средства совершенно в другие сферы.

А как рос тот сегмент газового сектора, который не был связан с Газпромом? Средние темпы роста — 12,5 процента в год. Независимые российские производители газа, кстати, это вовсе не какой-то маленький сегмент, они в прошлом году добыли 106 млрд кубометров газа, что ставит их на 4-е место в мире. Они производят его больше, чем Норвегия, гораздо больше, чем Алжир, Туркмения или Иран. Это сектор, который более чем удвоился за последние 6 — 7 лет за счет частной инициативы и частного капитала. Можно привести еще много примеров более высокой эффективности частного сектора в сравнении с государственным.

И хотя у нас нет недостатка в нефти и угле, которые производятся в основном частными компаниями, зато наша энергетическая сверхдержава начала всерьез испытывать ограничения по электроэнергии и газу, производство которых контролирует государство. Немножко странная ситуация для богатой энергоресурсами России, но мы не уникальны в ряду стран, где государство пытается контролировать энергетику, и даже при больших ресурсах получается так, что на внутреннем рынке их не хватает — это также Иран, Венесуэла, Мексика. На мой взгляд, это наглядные примеры, показывающие, куда мы можем попасть, если пойдем по тому пути экономической политики в энергетике, пути прикрываемого мифотворчеством огосударствления, в сторону которого сегодня разворачивается ситуация.

Конрад Клапек. Наместник. 1975Конрад Клапек. Демагогия в изгнании. 1979