Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Точка зрения

Наш анонс

Свобода и культура

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 42 (3) 2007

О гражданской нации*

Юрий Левада

Тема гражданской нации является сравнительно новой, во всяком случае, пока она редко обсуждается. С другой стороны, она стала сейчас настолько спекулятивной, что тут «тошнотворность» будет слабым определением. Тему гражданского общества, гражданских институтов мусолят в основном те, которые хотели бы эти понятия приспособить совсем к другим надобностям. Что связано с ситуацией — человеческой, кадровой и т. д. и не исключает обращения к каким угодно словам и понятиям, но только требует внимательно и разборчиво к ним относиться, не превращать их в разменную монету, потому что разменная монета кому только ни служит. А здесь нужно четкое определение. Сказав все это, я вынужден хотя бы коротко остановиться на понятиях гражданского общества, институтов, может быть, гражданского сознания и так далее.

Мне не нравится то, что об этом говорится чаще всего. Очень сомнительным кажется представление, что у нас существует, предположим, действительно сильная держава, у которой есть свои государственные традиции, история, а где-то на заднем дворе у нее существует что-то, что имеет прилагательное «гражданское» — какие-то самодеятельные и опасные организации, которые надо держать в жестких руках. Я не занимаюсь конкретной политикой, не собираюсь рассуждать, что здесь с этим можно сделать, я хочу сказать о том, что реального гражданского общества у нас нет и до него еще достаточно далеко, хотя некоторые его признаки, а, точнее, призраки как будто бы бродят, иногда на привязи, иногда без нее. Это, конечно, нелепая ситуация, потому что есть элемент и самостоятельных организаций и самостоятельного мышления, элемент слабый в том состоянии, в котором мы находимся, в сложном таком компоте, в котором плавают остатки авторитарных и тоталитарных систем и какие-то признаки иных, и в целом все это лишь увеличивает общий хаос и сложность.

Хочу напомнить, на прошлом семинаре я уже приводил, по-моему, самое интересное для меня наблюдение в ходе наших опросов, когда мы этой весной и в начале лета спрашивали людей о том, что происходит в нашем обществе. Часть опрошенных тогда говорила, что укрепляется демократия, другая часть, чуть поменьше, что у нас нарастает авторитаризм, и больше 40 процентов ответили, что происходит нарастание хаоса и беспорядка. Давно таких ответов мы не получали, и это довольно любопытно, когда что-то укрепляется, что­то закручивается, но в то же время хаос от этого тоже увеличивается.

Так вот, во всем этом мне представляется важным следующее. Если мы имеем дело с тем, что называется гражданским обществом, то это не то, что может существовать в отдельно взятой комнате или на заднем дворе государственного здания. Гражданские институты как воздух, как вообще газообразное вещество, которое, если оно есть, заполняет все пространство. А если не заполняет, значит, его просто нет, и элементы гражданского общества сами по себе в рамках совсем иначе построенного государства и не готового к этому человека существовать не могут. А если есть это общество, которое можно называть гражданским, то это такое общество, где живут граждане самостоятельные, ответственные за свое положение, где действуют властные институты, ответственные перед гражданами, контролируемые ими. Ну а другими его элементами являются организации, существующие на разных правовых началах, но равно подчиненные обязательному для всех закону. Дальше это определение развивать, наверное, бессмысленно, потому что все бывает по-разному: не только у нас, но и в других местах совершенного гражданского общества нет и понятие это обозначает скорее, если выражаться социологическим термином, «идеальный тип», на который можно ориентироваться.

А теперь, подходя к определению гражданской нации, попробую это сделать в порядке, повторяю, рассуждения, не поучительства.

Обычно нацией называют государственно организованную общность людей, что выражается не только в том, что эти люди являются гражданами определенного государства, имеют соответствующие документы и соответствующие права, но и в большей или меньшей мере эта их общность подкрепляется их представлениями о долге, интересах, патриотизме. А кроме этого, в какой-то форме в сознании людей существует барьер: это моя страна, а там, может быть, очень хорошая, уважаемая, но уже другая. И существование такого барьера не зависит от физических или полицейcкиx кордонов, их можно преодолевать, они бывают почти незаметными, но, тем не менее, нации это нации.

Есть и другие подходы к нации, когда мы имеем дело с государственно-сложными образованиями: эта их сложность или неоднородность может быть этническая, религиозная, культурная, обусловленная историческим прошлым и так далее. В политическом плане это все равно будут нации: американская, индийская, бразильская да и российская, по-моему, тоже; в политико-юридическом плане о нациях иначе не говорится. Но это еще совсем не то, что нация гражданская. У меня такое ощущение, что о гражданской нации можно говорить лишь в том случае, когда факт принадлежности человека к государственному образованию входит в кровь и плоть массового сознания. И когда главным цементирующим средством оказываются не формальности, не только паспортная принадлежность, а реальные связи людей, вошедшие в привычку на социально­психологическом уровне. То есть это общество, практикующее уже иной, нежели формально-юридический, уровень человеческих отношений ...

Остановимся пока на том, что гражданская нация — это общность людей не только формальная, может быть, даже совсем не формальная, потому что иногда она может ощущаться людьми, которые не знают о государственных границах, законах, не имеют паспортов, а хотели бы их иметь. Речь идет о так называемых непризнанных нациях, в том числе и на бывшей советской территории. Это было в истории по-разному, и судьба у них тоже может быть разной. Очевидно, что это не совсем то, что иногда называют этническими общностями и с чем очень много связано острых периодов жизни в ушедшем веке и веке наступившем. XX век, вообще говоря, был веком наций и национальных конфликтов в такой мере, в какой ни один век нам известный еще не был.

Правда, нации эти были в основном политические, государственные. Но где-то ближе к середине XIX века возникла тема этнического самоопределения, языка, культуры, отчасти религии. Ну а дальше, вы знаете: Европа разошлась по политическим уделам и привыкла считать нациями то, что существует в их границах, отодвинув на второй план вопрос этнической принадлежности. Подальше от этой классической Европы получается сложнее. Я имею в виду такие образования, как Россия, Индия, те же Соединенные Штаты, которые имели иное происхождение, складывались из разных частей, из разных компонентов, сохранивших свои разные идентичности, по крайней мере, в какое-то время и на какой-то период. Естественно, нас интересует прежде всего то, что касается нас, а остальное пусть рассматривает сравнительная этнология, история и так далее. А здесь можно представить себе, что сейчас скажем, в формально обновленной постсоветской России, из паспортов сняли графу о национальной, в смысле этнической принадлежности человека, что казалось очень серьезным шагом продвижения к мировым стандартам. Но от этого, как известно, не реализовалась общероссийская надэтническая общность.

Старшая часть аудитории, очевидно, помнит, как у нас в 70- х стали говорить о том, что в СССР появилась такая общность, как советский народ. Возможно, это было не самое вредное изобретение, но немножко фантастическое, не менее фантастическое, чем развитой социализм, поскольку считалось, что советский народ это что-то надэтническое. Как будто раньше мы имели дело с общностями разноэтническими. На мой взгляд, как показали дальнейшие события, реальных отношений между людьми это не изменило и не создало действительно сплоченной общности людей, живших когда-то в рамках большого и 15 лет назад прекратившего свое существование государства. Уже одно это показывает, как плохо наполнялись содержанием разного рода формулы и термины, которые тогда использовались. Больше того, когда кончилась советская эпоха, на первый план выступили разграничения, отторжения, конфликты, вплоть до чрезвычайно тяжелых, связанные со стремлением территорий к отделению и самоопределению, в основном, в периферийных областях, с огромной политической растерянностью Центра. И сейчас на фоне ретроградной волны мы видим, судя по призывам, что если не получается с организацией жизни с помощью новых инструментов, то давайте попробуем старые, рассчитывая на то, что они будут работать. В том числе это касается мыслительных инструментов, способов определения и называния того, что происходит. Например, в числе прочего сейчас запущено обсуждение новых вариантов национальной идеи или национального существования, и в ходу академический проект Института этнологии, фактически повторяющий слова старого гимна о том, что союз или содружество наших народов сплотил «русский народ». По-моему, во-первых, это не полезно сегодня, потому что возрождает разграничение на главных и не главных, а во-вторых, неверно исторически. Потому что принудительным сплочением разных народов и образований занимался не какой-то народ в этническом плане, а имперская государственная власть с помощью своих имперских государственных институтов. В данном случае понятие «имперское» я не употребляю в негативном смысле, просто так все было устроено издревле и так работало, поскольку ничего другого, конкурирующего не было, Это работало с помощью институтов монархии, дворянства, армии, церкви. А в более позднее время с помощью отчасти секуляризованной русской культуры, которая имела, конечно, большое значение для развития языка, литературы, общения и так далее. Но никакой исключительной роли какого-либо этнического образования не было и вообще не бывает, потому что единообразия этнических корней нельзя найти нигде, не только в России, но и в Германии, и Франции, и Великобритании. Было соседство и соперничество разного рода образований, которые в большей или меньшей мере сплотились, гомогенизировались, но и то неполностью. Поэтому искать у нас этничность нации и неполезно и исторически неверно. Все то, что мы называем русскими княжествами — московское, тверское, рязанское, киевское и так далее, — а потом государством, все его элементы были разные, и споры вокруг этого давние, и говорю я это к тому, что если мы этот круг вещей будем рассматривать, то это тупик, все замешано на взаимных обидах. Сейчас и вовсе перевернулась точка отсчета, если учесть, что обиженными считаются не малые нации, так называемые меньшинства, тоже нехороший термин, а обиженной считает себя самая крупная национальная группа, и очень много из-за этого возникает нелепого. Я думаю, монархия в России едва ли могла претендовать на русские корни, она, как и многие другие монархии была сначала призванной, а дальше происходили процессы перемешивания между всеми европейскими монаршьими домами. Так что Романовы были и в такой же мере русскими, как Людовики, например, французами или Габсбурги немцами и т.д. Работали институты, а не какие-то особые народы.

Чтобы не было скучно, покажу вам парочку иллюстраций к тому, о чем я говорил. Вот давайте возьмем вопрос о том, кем чувствуют себя люди и какие права они ценят. Это ответы, которые мы получили не сейчас, а в 2002 году, но это не проблема, потому что такие оценки быстро не меняются.

Итак, кем себя люди чувствуют в первую очередь? Из ответов видно, что довольно небольшая часть чувствует себя ответственными гражданами, а подавляющая часть —  практически подданными государства, от которых мало что зависит. Ничего удивительного и нового ни для кого из вас и для меня, конечно, это не содержит, это просто показывает пассивность общественного сознания. И с людей за это спрашивать нелепо. Спрашивать нужно, конечно, с тех, кто претендует на лидерство — идейное, политическое, культурное. И если спрашиваешь, то раздается обычно ответ: ну люди же не готовы, а поэтому нужна плетка и прочие инструменты принуждения. Об этом когда-то еще любил рассуждать государь Николай I: конечно, хотелось бы, чтобы были права, как в Европе, но я же имею дело с людьми, которые иначе не понимают ... Это из истории, хотя нечто подобное можно слышать и о сегодняшней ситуации в России.

Теперь другая тема, но с этой связанная. Она возникла из двух исследований: одно — 1999 года, кстати, мы тогда вместе с Московской школой делали это, потом еще раз я к этому материалу вернусь, а второе — совсем недавнее. Я беру из него небольшую часть о том, какие права для людей важны.

Здесь много любопытного. Дело в том, что людей гораздо больше интересуют практические права, связанные с повседневной жизнью. Это образование и медицина, причем бесплатные, это право на бесплатное жилье, по которому люди стали в два раза больше тосковать, чем несколько лет назад. Почему — понятно. Люди говорят о том, чего им не хватает. Пока воздух есть, мы не замечаем, что им дышим. А ежели его перекрывают, то тут начинаются переживания. Но есть еще две позиции. Во-первых, свобода слова, которая 7 лет назад мало кого интересовала. С одной стороны, люди не так уж много и хотели от этой свободы, а с другой стороны, думали, что раз хотели, то ее и хватит, это был 1998 год, другие времена. Сегодня ситуация поменялась. Почему? Потому что опять-таки начинают чувствовать, что что-то здесь перекрывается. Хотя значительно меньше чувствуют, чем практические проблемы. Во-вторых, это право избирать своих представителей. Вроде бы тоже лет семь назад было все мило и в порядке и даже несколько надоело, потому что не всегда это решает все проблемы жизни, в этом мы тоже успели убедиться. Ну а затем происходит то, что оказывается, это далеко не вечное право, это такая лесенка, которую можно и убрать. И убирают. И люди начинают на это реагировать. Опять-таки значительно меньше, чем на покушение на материальные, жизненные интересы. Так устроено общественное сознание, которое мы видим через общественное мнение.

Теперь по поводу смешения национального с этническим. Посмотрим следующую табличку. Этот вопрос мы ставим регулярно, раз или два, а то и больше каждый год. Динамика здесь любопытная и структура ответивших тоже. Я хочу немножко об этом поговорить. Это вопрос об отношении к лозунгу «Россия для русских!». Мы видели его вживую примерно месяц тому назад, когда с этим лозунгом в регионализированном варианте маршировали по Москве, и некоторые политические силы, прежде всего партия «Родина», но не только она, пытались под московские городские выборы подсунуть публике требование «Москва — для москвичей»! Что тут делают, которые понаехали?! В политической практике обращение к этому лозунгу возникает по очень простой и всем известной причине: из всех призывов, которые только раздавались на земле нашей в последнее время, этот самый зажигающий. Никакие призывы, даже призывы к свободе, к державному величию, к каким-то социальным правам, не производит такого воздействия на людей, как призыв, за которым лежит в принципе старая формула — бить инородцев и спасать Россию. Имена инородцев можно как табличку менять. Сейчас это приезжие, в основном с Кавказа. Во время избирательной кампании недели две назад, мне в ящик кинули голубую листовку от партии Жириновского, где шапка была такая «Освободим Москву от чужаков-инородцев». Правда, они не попали в московское собрание, что, впрочем, не так важно, но интересно, что потом партия оказалась даже борцом с национализмом «Родины». Это из ряда технологических игр, но меня интересует не технология и не технологи, а почему это доходит до людей, почему этим можно людей зажигать.

Перед выборами в Госдуму Москвы мы спрашивали людей о намерениях при голосовании. Выходило, что эта самая «Родина» могла получить около 15 процентов голосов москвичей. Этого не случилось: «Родину» сняли с выборов. Но самое главное вот что. Говорят, что власти разрешили одно, не разрешили другого, марш наших родных нацистов благополучно прошел, а попытку контрдемонстрации попытались запретить. А потом наша новая городская дума обрадовалась и решила вообще всякие шествия в Москве запретить, потому что, оказывается, уличное движение у нас и так большое, а туг еще всякие демонстрации. Довод очень убедительный, совершенно не политический, но настоящая его суть понятна. Но главное не в том, что власти сложную игру играют вокруг этнической проблемы, а то, что находится все-таки немало людей, которые на лозунги такого типа обиженного и рассерженного национализма покупаются.

Посмотрим на данные опроса. Больше половины согласно с призывом «Россия для русских». И в два с лишним раза реже люди решаются сказать, что это очень плохо. Как видим, люди очень легко поддаются на эти призывы. Хотя есть две степени приверженности к русской России — одни вполне согласны и другие согласны с оговорками. Нынешним летом мы попытались задать поясняющие вопросы и разобраться, что именно понимают под этим лозунгом одни и другие. Первые, их около 20 процентов полагает, что нужны ограничения для приезжих и вообще для нерусских.

Это в своем роде позиция такого предельного испуга людей, апеллирующих к большой и как будто бы обиженной нации. Вторая группа, она чуть больше, около 30 процентов, —  это люди, которые принимают лозунг «Россия для русских» с некоторыми оговорками. Оговорки в основном состоят в том, что не нужно не столько вводить ограничения для «чужих», сколько установить преференции для своих, то есть предпочтения при поступлении на учебу, для занятия должностей, специально поощрять развитие русской культуры и даже сохранение русского языка и так далее. На самом деле, второй вариант немножко перекрывает первый, и оба они работают на то, чтобы нас подвинуть на одно-два столетия куда-нибудь назад, к временам межэтнических разборок, которые классическая часть Европы переступила лет полтораста тому назад, а неклассическая, вроде южных славян, проходила с величайшей кровью на наших глазах с десяток лет назад. Но все эти довольно милые перспективы носят не только умозрительный характер, а реально воспринимаются сознанием народа, что означает, насколько мы далеки от гражданского понимания нации. Иногда говорят, и это в правда, что этнических предрассудков и конфликтов на свете хватает. Хватает их и в Западной Европе, хватает и в более-менее вчера еще близкой к нам Центральной Европе: в Польше, в Австрии, в Венгрии, в Украине.

Мне кажется, главная разница между ними и нами не в том, что у нас чего-то чуть больше или чуть меньше, а в том, что у нас явно меньше сопротивления этим настроениям. И не только со стороны власти, от которой мы всегда чего­то ждем и мало чего дожидаемся: она маневрирует, не решается ссориться с националистами, осторожненько иногда их журит. Но население не выражает отвращения к национализму и не сопротивляется ему. Когда у нас если не каждый день, то каждую неделю убивают приезжих —  из Африки, из Азии, из Армении, из Грузии, власти каждый раз стараются объяснить это мелким хулиганством, бытовыми конфликтами: случайно подрались, деньги, женщины, еще что-нибудь ... Лишь бы не апеллировать к сознанию массы людей. Мне кажется, что было бы лучше не заниматься махинациями насчет выборов, это не так важно, кто туда попадет, в эту послушную Московскую думу, а создавать атмосферу отторжения и возмущения. Когда в давние времена Россию сотрясали погромы, российская прогрессивная интеллигенция считала долгом чести выразить свое возмущение по этому поводу и разъяснять народу, почему надо возмущаться этим. А сегодня не пытается, полагая, что можно кого-то переназначить, найти бог весть какую придирку и т.д. Это означает, что этим путем идти к гражданской нации нам далековато, сложно. Но все равно придется, потому что другого варианта у нашей вчерашней и позавчерашней империи все равно нет. Все равно рано или поздно мы придем к граждански организованному обществу и к гражданского типа человеческой солидарности.

Добавлю еще одну ссылку на наши данные, Мы время от время спрашиваем людей о том, отвечает ли человек за действия своего правительства и за судьбу своей страны. Мы спрашивали об этом 4 раза в рамках исследования по «Советскому человеку» за последние 16 лет. И мы видим очень устойчивый тренд снижения уровня понимания этой ответственности. Человек все меньше чувствует себя ответственным за то, что делается в стране и что делает его власть. С одной стороны, это освобождение, и в этом можно видеть кое-что хорошее — человек отрывается, рвет, что ли, поводок, на котором он был привязан многие десятки лет. Но ведь это не гражданский способ. Это способ замкнуться в своей конуре и считать, бог с ним, что там происходит, что там они делают, лишь бы меня не трогали, лишь бы не было слишком страшной инфляции, безработицы. И это отчуждение не дает нам намека на какой­то выход. Дает нам ощущение движения скорее от прошлого общества, но путь к обществу гражданскому и к пониманию гражданской ответственности и гражданской сплоченности не близок.

Раз я уже дошел до отношения к власти, не могу удержаться, чтоб не показать одно наше исследование. Как я уже сказал, несколько лет назад, точнее в 1999 году, по инициативе Московской школы политических исследований мы провели специальное изучение отношения людей к власти. В числе прочих у нас был ряд вопросов: по поводу отношения людей к власти советской и к власти нынешней. Мы включили в этот список примерно 25 разных характеристик. Опрос повторили в 2001 году и третий раз в ноябре 2005 года. Вот только последние данные.

Приводилась такая черта власти «власть, близкая народу, людям». Оказалось, что советскую власть, правда, мы спрашивали о брежневской эпохе, потому что люди ее лучше помнят, считают «близкой» 34 процента, а сегодняшнюю — только 5 процентов. Вторая позиция, похожая на эту: «своя власть, привычная». Соответственно 26 процентов и 4 процента. И третья позиция: «далекая от народа, чужая». Советская — 10 процентов, а сейчас 42. Единственное, что тут без перемен, — бюрократическая власть. Прежнюю таковой считают 30 процентов, нынешнюю — 39 процентов. Таким образом, за прошедшие 7 лет советская власть вдруг стала лучше. А нынешняя стала чуть-чуть получше, чем была при опросе в 1999 году. Об этом мы спрашивали еще во время Ельцина, до дефолта и многих других драматических событий, после чего наступило очень резкое разочарование во власти, в реформах, переменах, в чем угодно. Сейчас, как вы знаете, настроение у народа несколько более оптимистично — и платят лучше, все еще существует доля надежды на носителя верховной власти, не на власть, а только на одного человека. Тем не менее, разрыв громадный. Советская власть стала значительно лучше, чем была, а нынешняя местами немножко лучше, поскольку привыкли к ней.

Я помню, когда мы стали публиковать данные первого исследования на эту тему, на меня чуть не ногами топали, говорили, ну как же это может быть, что ж народ у нас только и смотрит назад, что это за люди, как вы получаете такие данные? Повторяем — ничего лучше не получается. Такое зеркало ругать бессмысленно, если такова массовая физиономия. К сожалению, мы живем в категориях «власть своя — чужая», «привычная — непривычная», Хотя разделение на свое и чужое опасно, потому что власть бывает законная или незаконная, эффективная и не эффективная и т. д., демократическая или диктаторская.

Как связана эта очень сложная проблема с темой гражданской нации? Могу лишь повторить уже сказанное: нация это некое единство людей, пропитанных гражданским осознанием своей роли, своего долга, своих возможностей в том районе, в той стране, которая считается ими своей. И вот здесь, оказывается, доминирует прежде всего: раз своя, то хорошая, как футбольная команда. Своя, значит, надо болеть за нее. Это спортивная экзотика и одновременно характерная черта жизни. Или как в экстраординарных условиях, например, на войне. На войне ведь не рассуждают о том, глупый или умный полководец — свой, надо слушаться, идти, куда прикажет, а что еще делать? Война есть война, это мы, это они, не мы их убьем — они нас убьют. Но война — это экстремальное состояние человечества: военная мобилизация, мобилизация совести, сознания, и все это в краткий момент можно пережить, хотя тоже с большими оговорками, так как она всегда несет с собой непредвиденную опасность и калечит людей, даже если ее трижды правильной считают. Сделать это образцом жизни пытались у нас, результат известен. Выигрыш был на время, большой ценой достигнутый. Есть люди, которые хотели бы повторить опыт, когда у нас практически несформированное общество пытались обратить в нечто подобное казарменной общине или стаду. Вспоминать об этом надо тогда, когда перед глазами попытка повторить, точнее, имитировать ситуацию, которую очень трудно считать приемлемой для общества.

Мне кажется, если в современном обществе что-то одобряется или осуждается, то делается это не однотипными, одинаково думающими, чувствующими, голосующими и кричащими от радости или от горя людьми, а их великим разнообразием. Когда-то Аристотель говорил, что город — это единство разнообразных. Современное городское общество заведомо предполагает разнообразие людей, взглядов, мыслей, чувств, позиций. Сегодня, когда волна нас несет к полузабытому, но так и не умершему единогласию, единомыслию, единообразию, это результат и безмыслия, и безгласия. Мы знаем, что из этого получается и для общества, и для носителей власти. Сказано было давно, что власть разлагает людей, а абсолютная власть разлагает абсолютно, в том числе и даже в первую очередь тех, кто этой властью пользуется и владеет. И мы об этом можем читать, можем видеть, что происходит на разных этажах власти и насколько хорошо и ловко люди умеют с этим смиряться, отчасти даже этим и пользоваться. Пока мы имеем дело с такими механизмами взаимодействия людей и даже их сплачивания, мы очень далеки от идеальной ответственности и гражданского сплочения нации. Когда-нибудь может быть единогласие уйдет в область спортивных страстей: все за своих! Но если бы это осталось только в спорте, хотя и спорт дает дикие образцы и заражает общество. Самое худое, когда возрождается ситуация, когда общество сводится к общине, к имитации стадности человеческой. Когда сегодня у нас очень много говорят и спорят о том, нужна ли нам политическая оппозиция и есть ли она у нас. Мы спрашивали об этом людей и получили два ответа. Все, включая сторонников правящей, точнее, государственной партии и президента, считают, что оппозиция нужна. Когда мы спрашиваем, есть ли она, ну конечно, отвечают, нет ее, не видать. Третьи отвечают, что ее нет и это вполне справедливо. Ну а дальше идут известные рассуждения, из кого, из чего ее можно было бы слепить. Я в эту тонкую область не вторгаюсь, она не моя, не только потому, что сегодня времени нет.

В заключение я хочу подчеркнуть только одну мысль. Мне кажется, что нам нужно в первую очередь, и это даже важнее, чем политическая оппозиция, утвердить человеческое разнообразие. Разнообразие мыслей человеческих, возможность свободно думать означает возможность по-разному думать, серьезно и по-разному оценивать и одних, и других, и третьих, и разные компоненты нынешней власти и ее сторонников, и тех, кто ее с разных позиций ругает. Это важно с точки зрения будущего, а развитие в сторону гражданского общества и гражданской нации, это основание будущего. Это важнее, чем сегодняшние группировки «за» и «против», хотя конечно, они создаются иногда на базе самых благородных и понятных стремлений.

Игорь Макаревич, Елена Елагина. Объект Группа АЕС. Акция. 2003–2005