Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Точка зрения

Наш анонс

Свобода и культура

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 42 (3) 2007

Крах империи

Егор Гайдар, директор Института экономики переходного периода

Так как трудно понять, что происходило в экономике и политике России в «ельцинские годы» вне контекста более ранней советской экономической истории, попытаюсь коротко рассказать о предпосылках событий 90-х. О том, почему мы оказались в экономической ситуации, которая сложилась к 1991 году.

Много раз при обсуждении экономической политики 90-х я вынужден был отвечать на вопрос, почему мы не пошли тогда по китайскому пути? Почему нельзя было поступить, как Дэн Сяо Пин, то есть сначала провести упорядоченные экономические реформы, а потом думать о реформах политических? Неужели опыт не показывал, что такой путь более эффективен? А дело в том, что в Китае был устойчивый экономический рост, в Советском Союзе — крах экономики.

Еще в ходе экономической дискуссии в 1928 — 1929 годах в советском руководстве шла острейшая борьба вокруг выбора пути экономического развития. Тогда председатель Совнаркома Рыков и главный идеолог партии Бухарин предлагали путь, названный потом китайским. Он предполагал сохранение финансовой стабильности, частного крестьянского хозяйства, рыночных механизмов и при этом — авторитарный контроль коммунистической партии. А Сталин предлагал другой путь, который и был реализован. Сталин победил. Главным подспудным аргументом Бухарина, который обычно не приводился публично, но хорошо виден из документов, было то, что мы не можем в крестьянской стране заставить крестьянскую армию силой отбирать хлеб у крестьян. Сталин же утверждал: а я заставлю. И заставил. Но только последствия этого были долгосрочные. Так бывает в экономической истории: что-то делаешь, а десятилетия спустя это дает результат, имеющий немалое значение. Последствием выбранной модели индустриализации, основанной на систематическом ограблении крестьянства, были такое падение продуктивности, эффективности сельского хозяйства и социальная деградация села, каких не знала ни одна крупная страна мира.

В странах более развитых, чем Советский Союз (или Россия), никогда крестьяне не дискриминировались в эпоху индустриализации. Обычно владельцем крестьянского хозяйства оставался старший сын, а младшие дети были вынуждены искать работу в городе. Однако стремление сохранить привычный род занятий было одной из важнейших причин эмиграции сельских жителей Старого Света в Америку, Канаду. В Советском Союзе каждый более-менее способный крестьянин понимал, что главное, чего нужно добиться любой ценой, — это сбежать из деревни, где ему платили в 10 раз меньше, чем в городе, где он не имел права на пенсию, где крестьяне были прикреплены к месту работы, у них не было паспортов. Как только в 1956 году крестьянам выдали паспорта, началось их массовое бегство из обнищавшей деревни. Нетрудно представить, какая сформировалась социальная среда в деревне, и что произошло с эффективностью сельского хозяйства.

Уже в 1953 — 1954 годах, после смерти Сталина, кризис аграрного сектора советского хозяйства был осознан руководством. То, что у нас на десятки миллионов человек выросло городское население (с 1956 по 1975 год почти на 64 млн. человек), а производство зерна 15 лет не росло, и это ключевая проблема страны, прекрасно описано в записке Хрущева Президиуму ЦК КПСС в январе 1954 года. Дальше была длинная дискуссия, что делать — осваивать целину или вкладывать деньги в Нечерноземье. Решение, которое было принято при поддержке Хрущева, — осваивать целину — с точки зрения советского, социалистического хозяйства, логично. Чтобы мало-мальски эффективно осваивать средства, вложенные в Нечерноземье, надо было, по меньшей мере, распустить колхозы. Но это никогда всерьез не обсуждалось, было идеологически за гранью возможного. Освоение целины — это более понятный социалистический метод ведения хозяйства: крупные инвестиции, создание привилегий для тех, кто переезжает из деревни колхозной в деревню совхозно-целинную. Хрущев добился повышения объема закупок государством зерна на 20 млн. тонн и на 10 лет в какой-то степени снял ключевую проблему с зерном. Но именно на 10 лет, а не навсегда. Потенциал целины был исчерпан, заготовки зерна расти перестали. Мы вкладываем в село огромные ресурсы, принимаем резолюции на съездах КПСС, а заготовки не растут, потому что деревня разорена.

А городское население между тем растет и становится ясно, что кормить страну можно только за счет импорта. Россия накануне Первой мировой войны была крупнейшим в мире экспортером зерна, вывозила его больше, чем Канада и Соединенные Штаты Америки вместе взятые. Когда в 1963 году Советский Союз впервые в крупных масштабах закупил зерно, 12 млн. тонн, потратив на это треть золотого запаса, Хрущев писал об этом как о национальном позоре, который нельзя больше терпеть. Но пришлось терпеть, и долго. К 1980-м годам СССР становится крупнейшим в мире импортером зерна, покупает его существенно больше, чем два следующих за ним импортера — Китай и Япония. Закупаем, в зависимости от колебания урожаев, от 35 до 45 млн. тонн.

Закупаем за счет чего? Есть страны, которые закупают много сельхозпродукции за счет продукции своих обрабатывающих отраслей, скажем, Япония. Но советское руководство понимает, что почти ничего из продукции этих отраслей мы на мировой рынок поставить не можем. Единственный ресурс — продажа нефти. Еще в начале 60-х годов уникальные нефтяные месторождения были открыты в Западной Сибири, и мы начинаем их осваивать. При этом темпы роста добычи нефти в этом регионе уникальные: уже в 1970 году Западная Сибирь — одна из крупных мировых нефтегазовых провинций, за следующие 15 лет добыча нефти здесь возрастает в 13 раз. В советском руководстве идут оживленные дискуссии, очень острые, жесткие, по поводу стратегии освоения. Скажем, квалифицированный и ответственный министр нефтяной промышленности Шашин неоднократно говорил своим коллегам из Госплана, из Совета министров и из ЦК КПСС: то, что делают с нефтью Западной Сибири — это авантюра, эксплуатировать месторождения с такой интенсивностью — значит убить их. Тоже один из самых квалифицированных советских руководителей последних десятилетий премьер-министр Косыгин имеет обыкновение звонить Муравленко, начальнику Тюменьнефтегаза и просить: дай 3 миллиона тонн нефти сверх плана, с хлебушком уж очень плохо. В результате дебет скважин начинает быстро падать. Это значит на простом языке: то, что раньше стоило 1 рубль, стоит теперь 10  рублей — в капитальных вложениях, в текущей эксплуатации.

На это накладывается еще один фактор — специфика рынка нефти. Когда цена на автомобили изменяется на 15 процентов — это революция. А в брежневскую эпоху цена на нефть достигла (в нынешних ценах) 80 долларов за баррель.

Вот начало ельцинской эпохи. Падение нефтяных цен происходит еще при Горбачеве, но проблема достается Ельцину.

Падения цен на нефть никто не ожидал, но оно было предопределено общей ситуацией на рынке, хотя содержало и политический компонент. Советскому руководству удавалось до определенного момента манипулировать рынком нефти, в том числе и террористическими методами. В своей книге «Гибель империи»*  я цитирую письмо Андропова Брежневу, а официальный документ мы успели рассекретить в 1992 году. Речь о том, кому и как СССР должен помочь в организации террористических актов, направленных против нефтепромыслов и крупных танкеров, чтобы поддержать высокие цены на нефть. Но если ты играешь на этом рынке таким образом, тогда не думай, что ты один такой умный. А ты еще умудряешься сделать фантастическую ошибку: на нефтяные деньги влезаешь в Афганистан. Если в 1973 году Саудовская Аравия в результате арабо-израильского противостояния вводит эмбарго на поставки нефти в Соединенные Штаты и объявляет, что она взорвет нефтепромыслы, если американцы попытаются применить силу, то в 1979-м, когда мы входим в Афганистан, Саудовская Аравия понимает, что ее нефтепромыслы отныне находятся под угрозой с другой стороны, и отношения между Саудовской Аравией и Соединенными Штатами радикально меняются. Потому что Саудовская Аравия понимает: ее нефтепромыслы никто, кроме США, не защитит. Один из самых влиятельных в истории этой страны руководитель ЦРУ Уильям Кейси едет в сентябре 1984 года в Эр-Рияд. После этого контекст отношений двух стран радикально меняется и становится возможным то, что произошло 13 сентября 1985 года: министр нефтяной промышленности Саудовской Аравии шейх Ямани заявляет, что его страна радикально меняет нефтяную политику: перестает поддерживать высокие цены, начинает наращивать добычу нефти. За следующие 6 месяцев Саудовская Аравия увеличила добычу в 4 раза, цены упали тоже в 4 раза, а Советский Союз не получил экспортных доходов в размере 20 млрд. долларов, отчего советская экономика толком никогда не оправилась.

Потеря для бюджета 20 млрд. долларов резко обострила проблему снабжения продовольствием населения СССР. Советское руководство стояло перед выбором из трех возможных выходов из положения.

Первый — распустить восточноевропейскую империю, то есть перестать поставлять нефть и газ в Восточную Европу, перебросить все поставки в страны, которые способны платить за это конвертируемой валютой. Это было бы самое разумное решение. Но можно с уверенностью сказать, что любой генеральный секретарь ЦК КПСС, который попытался бы на пленуме ЦК КПСС объяснить ничего не понимающему советскому руководству, что придется, по сути, отказаться от всех результатов Второй мировой войны, имел бы нулевые шансы выйти с пленума генеральным секретарем.

Второй вариант — отказаться от сельскохозяйственного импорта. Но это значило посадить крупные города, включая Москву и Ленинград, на нормы снабжения более низкие, чем те, которые существовали даже во время войны. И это после того как мы 70 лет рассказывали, что ведем народ к счастливому будущему.

Третье — практически остановить военное производство, остановить инвестиции, импорт комплектующих из-за рубежа, остановить Тольятти, например, множество военных городов. Это был бы конфликт со всей элитой и множество локальных конфликтов.

Что делает советское руководство? Оно принимает мужественное решение: закрыть глаза на происходящее — и надеется, что как-нибудь все образуется. Но, закрыв глаза, ты должен, тем не менее, обеспечивать 40 млн. тонн импорта зерна. За счет чего? Понятно: ты занимаешь. Начали в массовых масштабах занимать деньги, чтобы профинансировать сельскохозяйственный импорт. У Советского Союза к 1985 году прекрасная кредитная репутация, лучше, чем у Китая. Кредиторы нам говорят: занимайте, пожалуйста, дорогие друзья. Занимаем год, занимаем два, три, а на четвертый год нам говорят: дорогие друзья, хватит занимать, теперь отдавайте, у вас, кстати, половина кредитов — короткие, до года. Мы отвечаем: но нам же надо продовольствие закупать! Говорят: надо, тогда идите к нашим правительствам и просите их. Документы, подтверждающие суть этого диалога, тоже приведены в моей книге.

Особенно забавно, когда мне рассказывают, каким предателем советского народа был Э. Шеварднадзе, тогда министр иностранных дел. Я цитирую документы, направленные ему от советских ведомств с трогательными просьбами: любой ценой добиться политически мотивированных кредитов от руководства западных стран. Ну, а что делать-то? Когда вы просите политически мотивированные кредиты, то есть не у коммерческих банков, а у правительств, они всегда имеют политический контекст. Если бы в 1985 году советским руководителям сказали, что Советский Союз будет вести переговоры о политических уступках, на которые он готов пойти в обмен на политически мотивированные кредиты западных стран, то никто бы не поверил. А в 1989 году это становится важнейшим элементом всей официальной переписки, связанной с внешней политикой. Если вы просите политически мотивированные кредиты, радикально меняется контекст отношений. Тогда о равенстве уже речь не идет, тогда вы должны соблюдаться правила игры, которые предлагают люди, у которых вы занимаете деньги.

В Восточной Европе всем становится понятно, что Советский Союз в этой ситуации не способен применить против них силу, на которой держалась вся восточноевропейская часть империи. С этого момента восточноевропейские режимы рушатся в течение нескольких месяцев. Но все это не ограничивается Восточной Европой. Если вам позарез нужны деньги, то это оказывает влияние и на внутреннее положение в стране, и на то, что вы можете, а чего не можете сделать. Ау вас начинает рушиться та отрасль, от которой, собственно, зависят ключевые параметры вашей экономики — нефтяная: добыча нефти падает на 54 млн. тонн. А, повторяю, от нефти зависит снабжение продовольствием крупных городов.

1989 год — это только начало кризиса. Не хватает 30 млн. тонн зерна для мало-мальски нормального снабжения населения хлебом, а животноводства кормами. Из-за отсутствия денег мы начинаем срывать графики отплаты наших обязательств, и нам перестают поставлять зерно.

Между прочим, население тогда все прекрасно понимало, это сейчас не понимает, забыли люди то время. Вот опросы ВЦИОМа весной 1990 года — это еще не пик кризиса, до него еще далеко, больше года. И тем не менее уже более половины опрошенных сочли возможным наступление экономической катастрофы, 42 процента — голода, 51 процент — перебоев с подачей воды, электроэнергии. И руководство, кстати говоря, неплохо понимает ситуацию. Вот как описывает ее член Политбюро, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Гидаспов: «Вот трахнет кто-нибудь по витрине в Ленинграде — начнется контрреволюция, мы не спасем страну».

Складывается катастрофическое положение с запасами зерна — у нас нет денег его покупать, у нас нет ресурсов, необходимых для снабжения городов без импорта. Нам не дают кредитов.

Что делать? Вот еще один документ. Советскому руководству докладывают: деньги кончились вообще. Их нет даже на содержание посольств, оплату их счетов за электроэнергию. И мы не можем вывезти персонал посольств, у нас на это тоже нет денег. Попытка переворота 19 — 20 августа 1991 года была заведомо обреченной хотя бы по экономическим причинам. Конечно, у инициаторов путча не нашлось надежного полка, который был бы готов убить достаточное количество людей, собравшихся у Белого дома, чтобы обеспечить путчистам политический контроль. Такое уже случалось — у царя, который отдал приказ стрелять в народ 25 февраля 1917 года, тоже не нашлось такого полка. Но я могу себе представить: нашелся бы полк, и что? От этого прибавилось бы валюты? Прибавилось бы зерна? Кто-нибудь дал бы под это кредит? Никаких шансов удержать власть у них не было, Когда я читаю, как премьер­министр Павлов напился вдрабадан в ночь принятия решения о введении чрезвычайного положения, легко его понимаю. Он лучше других организаторов путча сознавал экономическую безнадежность этого мероприятия.

На этом фоне Б. Н. Ельцин и принял реальную ответственность за происходящее в России после распада СССР. Что он получил? Страну, в которой нулевые резервы валюты на протяжении последних 10 лет была крупнейшим в мире импортером зерна. Он получает информацию о том, что резервов зерна хватит в идеальном варианте до начала февраля следующего, 1992 года, а урожай в России собирают начиная с июля. Информацию, что добыча нефти упала на 54 млн. тонн и по инерционному прогнозу должна упасть не меньше чем на 60 млн. тонн в следующем году. При этом он понимает, будучи человеком политически грамотным, что после краха политической системы Советского Союза за этим последует крах армии. Кому уже теперь подчиняется, скажем, мотострелковая дивизия на Украине? Да черт его знает — кому, но Кравчук сказал, что подчиняется ему.

Идея взять зерно, просто используя методы 1917 — 1918 годов, применив неограниченный объем насилия, была заведомо несостоятельна. Что остается делать? Не остается другого выхода, кроме как предложить за зерно ту цену, за которую его готовы продавать. Это означает либерализацию цен.

Либерализация цен — страшное дело, советская элита боялась этого до судорог. Все понимали, что человек, который пойдет на либерализацию цен, это политический самоубийца. В декабре 1991 года Борис Николаевич собирает государственный совет, все руководство страны, и говорит, что, на его взгляд, другого выхода нет. Там сидят Хасбулатов, Руцкой, но есть ли кто-нибудь, кто не согласен с Ельциным? Есть ли у кого-нибудь другие идеи? В ответ — мертвое молчание. Я, говорит Ельцин, это так понимаю, что все согласны. 3 декабря 1991 года он подписывает указ о либерализации цен в России. Это потом будут люди, которые скажут, что это было идиотское решение, безответственное, которое ограбило народ и т. д. Но тогда — мертвая тишина. Да, все согласны.

Он идет на это. Он самый популярный политик в стране, и он использует эту популярность, чтобы спасти страну от голода. Дорогой ценой, в том числе ценой своего политического капитала. После этого ему в ближайшем окружении говорят: слушайте, ну, теперь, когда уже все сделано, цены отпустили, давайте скажем народу, что да, допустили ошибку, позвали каких-то странных неопытных ребят ... К сожалению, цены вернуть нельзя, но мы тех, кто это сделал, снимем, поставим опытных хозяйственников ... Это, мол, единственно возможная политически тактика.

Что он делает вместо этого? Он летает по ключевым городам России и объясняет, что все, что сделано, совершено на благо России и по его личному указанию. Ему это тяжело. Мне Немцов рассказывал, что Ельцин прилетел к нему в Нижний Новгород буквально в первые дни после либерализации цен, пошел встречаться с людьми, в магазин пошел. Люди ему говорят: господи, что же это такое, что за ужас, это же катастрофа, разорили, ограбили, убили. Это ему, который привык, что его народ на руках носит, потому что он харизматический политик. Он объясняет им, что это нужно было сделать, ничего страшного, приходится пострадать. Потом садится в машину, закрывает глаза руками, говорит: что же я наделал? Надо же понять, каково было с этим столкнуться публичному политику, привыкшему быть любимым, Нет, все равно не сдается, продолжает ту же политику. Ну а дальше?

Восстановить экономический рост после краха Советского Союза былo не просто, и удалось это сделать не быстро, но он оставляет своему преемнику растущую экономику. Восстановить нефтяную промышленность после краха 80-х было не просто, но он оставляет своему преемнику растущую добычу нефти. Он оставляет своему преемнику золотовалютные резервы, которые были в сотни раз больше тех, что получил сам.

Он оставляет своему преемнику страну, еще социально не устроенную, но уже гораздо менее неустроенную, чем та, которую получил он сам.

Борис Михайлов. Без названияМаркос Сантилли. Без названия. 1987