Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Точка зрения

Наш анонс

Свобода и культура

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 42 (3) 2007

Права человека как философия нового глобализма*

Александр Даниэль, руководитель программы «История инакомыслия в СССР: 1954–1987» Научно-информационного и просветительского центра «Мемориал»

к 80-леmию Людмилы Михайловны Алексеевой *

Я знаю, что для всех выступающих обозначен жесткий лимит: имя Людмилы Михайловны Алексеевой может быть упомянуто не более чем один раз в каждом выступлении. Я подчиняюсь этому правилу, установленному юбиляром, и намерен вообще ни разу не произнести эти три запретных слова.

21 год назад, в мае 1976-го в Москве было объявлено о создании Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений — диссидентской ассоциации, которую для краткости очень скоро стали именовать просто Московской Хельсинкской группой (МХГ). Основной ее задачей должен был стать мониторинг нарушений положений «третьей корзины» Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, систематизация полученных данных и представление результатов общественности и правительствам стран, подписавших в Хельсинки в августе 1975 года Заключительный акт. Сама идея представляется сегодня простой и почти очевидной, но весной 1976 года она отнюдь не казалось таковой. Советская независимая общественность, которую в те годы было принято называть диссидентским сообществом, шла к этой идее в течение, по меньшей мере, десяти лет.

Первым и решающим шагом в этом направлении стало само возникновение независимой общественности в полутоталитарной сверхдержаве. Это случилось еще на волне протестных кампаний, поднявшихся вокруг судебных расправ с инакомыслящими в 1966-1968 годах. Сами по себе протестные кампании не были в то время каким-то уникальным, специфически советским явлением: в 1968-м бунтовал весь мир, от Сорбонны и Иеля до Кракова и Варшавы. Однако в советском протесте был ряд специфических черт. Одной из них было то, что у нас протестовали против системы не столько бунтари-маргиналы из среды учащейся молодежи, сколько 35 — 40-летние успешные представители среднего и даже иногда высшего советского истеблишмента. Я долго думал, уместно ли это слово в применении к докторам физико-математических наук, жившим в коммунальных квартирах на восемь семей, к членам Союза писателей, находившимся в перманентной конфронтации с государственной цензурой или, скажем, к редактору научной литературы, который хотя и являлся членом КПСС и имел довольно приличный партийный стаж, но  ни в какую номенклатуру даже близко не входил. И все-таки, подумав, решил настаивать на слове «истеблишмент»: С точки зрения необъятной российской провинции все мы, вся столичная интеллигенция — жители коммуналок и счастливые обладатели отдельных квартир, нищие издательские работники и члены-корреспонденты Академии наук, получавшие вполне приличные по тем временам оклады и привилегии, конечно же, были истеблишментом, советским хай миддл классом, если угодно. Не столько по уровню благосостояния, в любом случае весьма и весьма относительного, сколько по тем позициям, неформальным и не вписывающимся в рамки номенклатурной иерархии, но признаваемым даже властями, которые эта группа или страта интеллигенции занимала в интеллектуальной и культурной жизни страны. Заметьте, не в подпольной, не в маргинально-диссидентской, а во вполне официальной, так сказать, подцензурной жизни. Протестные кампании 1966 и 1968 года показали, что это место, эта социально-культурная роль многих из этих людей глубоко не устраивали, что они без особых терзаний и даже с некоторым удовольствием и облегчением переходили в диссидентство, которое тем самым перестало быть явлением полуподпольным и маргинальным. В некотором смысле в этих кампаниях проявился назревавший бунт системы против себя самой, не атака извне, как у юных ниспровергателей основ с площади Маяковского, а внутренний взрыв. Конечно, у каждого участника тех протестных кампаний был собственный опыт самоосвобождения, собственный путь, но мне все-таки чудится, что при всей уникальности любого из этих опытов появившиеся диссидентские мемуары представляют нам некий типичный путь. К таким мемуарам относится, в частности, замечательная книга «Поколение оттепели», которая в прошлом году вышла наконец на русском языке*.

Жизненный опыт, представленный в этой книге типичен. Не в том смысле, что точно такой же путь прошло заметное число представителей данного поколения диссидентов, а в том, что в этих мемуарах представлен редкий случай отсутствия каких-либо значимых особенностей биографии. Это обычная биография обычного советского человека, в 1950-е пришедшего без каких-то специфических обстоятельств жизни, а исключительно под влиянием так называемой советской действительности к обычному инакомыслию, а в 1960-е ставшего обычным диссидентом. Именно в этой обычности уникальность и бесконечная ценность упомянутых мемуаров.

Но я отвлекся. Разумеется, бунтарей, которые, к немалому изумлению властей предержащих, внезапно завелись внутри системы в товарном количестве, оная система более или менее систематически — простите за тавтологию —  из себя извергала. Ученые лишались своих лабораторий (точнее — лаборатории лишались своих ученых), литераторам перекрывали публикации, обладателей партийных билетов изгоняли из «рядов ВКПзолотых», к немалому их — не рядов, конечно, а изгоняемых — облегчению и душевному комфорту. (Забавно и характерно, что автор упомянутого мною «Поколения оттепели», будучи изгнанным из партии в апреле 1968 года, в течение многих лет скрывал этот факт, но отнюдь не от начальства или знакомых, а от одного-единственного человека — собственной мамы: чтобы не огорчать ее.) Эти полурепрессии достигли лишь одного: диссидентское сообщество оформилось, сплотилось, обрело четко ощущаемые контуры, выработало собственное самосознание и собственный модус вивенди.

Общеизвестно, что в основе этого самосознания лежала концепция прав человека. Однако далеко не все отдают себе отчет в том, что эта концепция отнюдь не была западным заимствованием, равно как и не была поздним воспоминанием о слабых опытах российского либерализма второй половины XIX и начала XX века. Она явилась на советской почве автохтонно и внезапно, в те годы, когда основная стратегия западной пропаганды по расшатыванию устоев советского общества сводилась к передачам по радио современной легкой музыки. Железный занавес, хотя и изрядно пообветшавший, стоял (или висел?) на своем месте, и советская интеллигенция слыхом не слыхивала о Жаке Маритене, а о Кавелине и Кистяковском давно забыла. Идея прав человека родилась из опыта отечественной истории XX столетия как идеология антисталинизма, как формализация коренной русской идеи свободы и справедливости, как язык независимой общественной активности. Отцом этой идеи на советской почве часто называют замечательного человека, математика, философа и поэта Александра Есенина-Вольпина, одного из главных персонажей «Поколения оттепели», близкого друга автора. На самом деле здесь есть некоторое недоразумение. Учительная проповедь Алика Вольпина состояла отнюдь не в утверждении идеи прав человека. Алик —  последовательный и крайний правовой позитивист, и его учение —  тоже не заимствованное, а оригинальное, возникшее из его занятий математикой и философией —  это апология права и правовой процедуры, а совсем не прав человека. В русском языке разница между этими двумя понятиями трудноуловима, попробуйте, переведите эту мою фразу, например, на английский язык, и вы сразу поймете, что я имею в виду. Тот факт, что ультрапозитивистские математико-правовые построения Вольпина были восприняты диссидентской интеллигенцией как пропаганда концепции прав человека, концепции по своей сути натурфилософской и, стало быть, в определенном смысле противоположной позитивизму, говорит о том, какой из двух подходов был на самом деле востребован обществом в середине 1960-х годов.

Я позволю себе здесь некоторое отступление философского характера.

Почему именно эта концепция оказалась в тот момент настолько востребованной? Почему именно она стала базовой идеей советского правозащитного движения, которое в свою очередь явилось стержнем и ядром классического советского диссидентства (в то время

как правовой позитивизм Вольпина успешно и в охотку использовался на уровне тактики, для «бодания» с властями)? Один ответ очевиден: социуму, досыта наевшемуся грязной и кровавой политики первой половины XX века, сравнительно недавно обжегшемуся (мягко говоря!) на революционаризме и подпольщине, испытывавшему тяжелую идиосинкразию от самого слова «политика», позарез необходима была идея открытого гражданского неполитического действия, такого действия, которое не привело бы ни к революции, ни к тяжелым политическим потрясениям, ни к неразрывно сопряженному в современном русском сознании с политикой перерождению благих намерений в новую кровь, новые грязь и ложь. Права человека казались подходящей для этого базой, не подверженной отчуждению и перерождению.

Это объяснение правильное, но недостаточное. Ведь права человека — не единственная концепция, обладающая требуемыми свойствами; такой неотчуждаемой базой могло стать, например, религиозное возрождение, или толстовские концепции нравственного самоусовершенствования и ненасилия, или стратегия гражданского неповиновения a la  Махатма Ганди. Почему все­таки именно права человека? Именно в России и именно права человека?

Мне кажется, что дело вот в чем. Уникaльнocть российско-советского исторического опыта состоит в том, что именно в СССР и только в СССР было до основания разрушено, в пыль стерто гражданское общество, уничтожены все его институции, прерваны или ослаблены все неподконтрольные власти коммуникативные отношения между людьми, вплоть до семейных, поставлена под строжайший запрет любая независимая коллективная инициатива. Под ударами молота сталинского террора общество в нашей стране исчезло, осталось население — толпа одиночек-полузеков, разобщенных, разъединенных, разрозненных, толпа в которой нет места гражданской ответственности и человеческой солидарности, где каждый за себя и никто — за всех. Одна из самых пронзительных и ярких тем «Поколения оттепели», многажды повторенная автором в ряде интервью, данных им исследователям из общества «Мемориал» и хранящимся в нашем архиве, это тема коммуникационного голода сталинской эпохи и жадного его утоления в годы оттепели. Межличностные, человеческие отношения худо-бедно восстанавливались в 1950-е, после сталинских разрушений; общественные, гражданские связи так и оставались в руинах.

Поэтому мировоззрение гражданского возрождения в Советском Союзе не могло не быть обостренно коллективистским — в противовес советскому атомарному индивидуализму. А ведь более коллективистского, более объединяющего мировоззрения, чем мировоззрение, основанное на правах человека, не существует в природе — лишь по недоразумению права человека принято рассматривать как продукт «западного индивидуализма». На самом деле права человека — это предельное, концентрированное выражение великой мысли о принципиальном единстве всего человеческого рода, всего человечества, без каких бы то ни было изъятий. Некто обладает определенным набором прав не потому, что он член какой­то группы, этноса, класса, не потому что он умен или образован, не в силу своих выдающихся моральных качеств, не потому, что он хороший гражданин и полезный член общества, а просто в силу того факта, что он — человек. Права человека не разъединяют, а объединяют людей. Я не знаю, я не специалист по части разных общественных философий, может быть, я изобретаю велосипед, но единственный источник, в котором я нашел именно такое, коллективистское толкование прав человека, это труды русского философа Владимира Соловьева. Философия прав человека — это философия свободы, философия само согласованного общества, где индивидуальная активность каждого естественным образом, при минимальным внешнем регулировании, сопрягается с активностью всех остальных участников общественнoгo процесса, а личные цели автоматически оказываются органической частью общего движения. Ничего более противоположного предельно разобщенному, предельно индивидуалистическому и предельно зарегулированному советскому общественному устройству придумать невозможно.

«Диссидентство как личный опыт» (если пользоваться формулой Андрея Синявского), диссидентство как индивидуальный акт открытого самовыражения существовало всегда, и в самые страшные годы террора тоже. Диссидентство как исторический феномен возникло в тот момент, когда индивидуальные акты начали перерастать в коллективные общественные инициативы — петиции, демонстрации, позднее — в независимые гражданские ассоциации. В социологии диссидентского сообщества этому соответствует процесс установления связей между различными компаниями, кружками, салонами свободомыслящей интеллигенции, полуподпольными интеллектуальными, литературными и художественными группами и слияния их в единую, как минимум, на информационном уровне, среду. Единство информационного поля обеспечивало с весны 1968 года такое издание, как машинописный информационный бюллетень «Хроника текущих событий», к подготовке и распространению которого имел отношение и автор «Поколения оттепели» — это была тоже коллективная общественная инициатива и одновременно колоссальный шаг вперед к преодолению разобщенности. И, наверное, не случайно, что такие коллективные инициативы начали возникать именно в тот момент, когда диссидентское сообщество приняло концепцию прав человека.

Я вовсе не хочу, чтобы вы заподозрили меня в абсурдной мысли, что концепция прав человека как таковая — наше отечественное изобретение, что Россия — родина не только слонов, но и прав человека. В любом учебнике написано, как возникала эта концепция из недр европейского гуманизма, из остроумных по тем временам, но оказавшимся научно несостоятельными историософских построений века Просвещения, как в ходе евроатлантических революций она превратилась в решающий политический фактор возникновения современных национальных государств, как легла она в основу современных конституций (и в основу сталинской конституции, кстати, тоже), какой бешеной и во многом справедливой критике подвергались ее мировоззренческие основы в течение всего XIX столетия, через какой тяжелый кризис она прошла в первой половине века ХХ-го, — этот кризис начался серией консервативных революций, неслыханных ранее революций, чей пафос был не в утверждении свободы, а в ее тоталитарном отрицании, и завершился Второй мировой войной, холокостом и Хиросимой, — и как, наконец, в 1948 году процесс модернизации либерализма и демократии нашел свое концентрированное выражение во Всеобщей декларации прав человека ООН. Учебники не врут, это все правда. Я всего лишь хотел сказать, что в закрытом советском обществе эта идея возникала и развивалась автохтонно, исходя из собственно советского исторического опыта и вне прямой зависимости от опыта мирового. Что в этом отдельно взятом обществе права человека воспринимались не как данность, а как проблема, общественная и интеллектуальная. И что все это, очень не исключено, несло в себе зачатки новых возможностей, Западу не известных.

Эти возможности обозначил все в том же 1968 году Андрей Сахаров, физик, написавший эссе «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В этом эссе, написанном в духе Римского клуба, но при этом в полном согласии с гипотезой Владимира Соловьева о глобалистском, коллективистском и универсальном характере концепции прав человека (подозреваю, впрочем, что с этой гипотезой Андрей Дмитриевич не был знаком), свобода — прежде всего интеллектуальная свобода, то есть, попросту, гражданские права, — рассматривается как универсальный ключ и необходимое условие для ответа на глобальные вызовы, стоящие перед человечеством: политическая разобщенность, угроза ядерного апокалипсиса, культурные, экономические и экологические проблемы и т.д. Не будь слово «солидаризм» политически маркировано, я бы рискнул назвать это эссе манифестом нового солидаризма, основанного на правах человека.

Сахаров только обозначил эти возможности; долгий и трудный путь к их реализации был начат другим физиком, профессором Юрием Орловым, историком, публицистом и литератором Андреем Амальриком и другими, обсуждавшими зимой 1975 — 1976 года идею создания независимой группы, которая осуществляла бы общественный контроль за выполнением гуманитарных статей Хельсинкского акта. В мае 1976-го эти обсуждения вылились в создание Московской Хельсинкской группы.

Я вернулся к тому, с чего начал. Но, поскольку лимит времени еще не исчерпан, позвольте мне продолжить.

Это ключевое и переломное событие в истории советского правозащитного движения может трактоваться самыми разными способами, в зависимости от контекста, в который это событие помещается.

Его можно рассматривать как эпизод в информационной и пропагандистской войне «Запада» против СССР. Так его трактовали советские спецслужбы. Но это скучно и к тому же неправда.

Его можно рассматривать в контексте развития советского правозащитного движении как такового, как начало нового этапа: этапа специализации и профессионализации этого движения, превращение его из экзистенциального по своей сути движения общественного протеста в движение, осуществляющее — скорее, пожалуй, моделирующее — новую гражданскую политику, по выражению чехословацкого философа-диссидента Яна Паточки, «неполитическую политику». МХГ интегрировала опыт предыдущих диссидентских экспериментов в области общественной самоорганизации: в ее работе соединились право защитные традиции Инициативной группы по защите прав человека в СССР и заявка Комитета прав человека в СССР на профессиональный уровень аналитической работы. МХГ, таким образом, стала первой профессиональной правозащитной организацией в СССР. Зимой 1976—1977 года при МХГ возникли две специализированные правозащитные организации: Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях и Христианский комитет защиты прав верующих в СССР. В тесном партнерстве с  МХГ работала первая в стране независимая организация, нацеленная на решение конкретных социальных проблем, — Инициативная группа защиты прав инвалидов. То есть создание МХГ послужило стартовым сигналом к формированию в стране гражданского общества уже не на уровне протестных деклараций, а на уровне реальных социально значимых коллективных инициатив. Так рассматривает возникновение МХГ и все, что за этим последовало, автор фундаментальной монографии «История инакомыслия в СССР: новейший период», единственного и до сих пор непревзойденного обзорного труда по истории советского инакомыслия, основательница научного изучения этого общественного явления — лицо, по счастливому совпадению являющееся одновременно автором мемуаров «Поколение оттепели». Так рассматривал его, вслед за автором «Истории инакомыслия», и ваш покорный слуга в ряде своих публикаций. Это правда и потому это менее скучно, чем предыдущая версия. Но это не единственный возможный контекст.

Мне хотелось бы коротко рассмотреть феномен МХГ в контексте общемирового развития идеи прав человека и в связи с этим — пусть это звучит несколько неожиданно — внести свои три копейки в вечный спор российских славянофилов и российских западников.

Напомню, что из искры, зажженной в Москве профессором Орловым и его товарищами, и в самом деле разгорелось пламя. Менее чем за год возникли аналогичные группы на Украине, в Литве, Грузии и Армении. В Чехословакии, по всей видимости не без влияния советского опыта, создается «Хартия-77». Активисты КОС-Кор в Польше берут на вооружение правозащитный пафос МХГ. За рубежом, в Европе и США, были созданы наблюдательные группы и комитеты поддержки советских хельсинкских групп; впоследствии эти группы расширили свою деятельность, занявшись сбором информации о нарушениях прав человека не только в СССР, но и в других странах, и объединились в Международную Хельсинкскую федерацию, ныне — одну из наиболее влиятельных и авторитетных правозащитных ассоциаций в мире. Деятельность всех этих групп, по мнению ряда исследователей, заметно повлияла как на развитие так называемой доктрины Картера (заявление президента США, что проблемы прав человека не являются внутренним делом отдельных стран, а предметом международных усилий, и что внешняя политика Соединенных Штатов будет исходить из приоритета прав человека над «национальными интересами» во всем мире). Начался общемировой процесс нового осмысления концепции прав человека и ее места в международной политике.

Я хотел бы особо подчеркнуть этот факт: до этого и на Востоке, и на Западе правозащитная активность де-факто рассматривалась скорее как досадная помеха межправительственным дипломатическим играм. Именно деятельность МХГ и все, что за этим последовало, превратила проблему прав человека в новый и действенный фактор международной политики. Этому фактору суждено было во многом определить ход событий в мире в течение ближайших тридцати лет.

За это время современная западноевропейская мысль настолько привыкла к новому взгляду на права человека, что его «русские» корни слегка забылись. Но если мы говорим о соотношении между современной Россией и современной Европой, нельзя забывать, что в конечном счете и Россия, и Европа — это прежде всего люди и идеи. И что решающий вклад в модернизацию европейского политического мировоззрения внесли русские.

За это время современная западноевропейская мысль настолько привыкла к новому взгляду на права человека, что его «русские» корни слегка забылись. Но если мы говорим о соотношении между современной Россией и современной Европой, нельзя забывать, что в конечном счете и Россия, и Европа — это прежде всего люди и идеи. И что решающий вклад в модернизацию европейского политического мировоззрения внесли русские.

Это, в свою очередь, позволяет несколько по-иному взглянуть на старую дискуссию о том, следует ли России заимствовать западный политический опыт или продолжать гордо идти своим особым путем. Для меня сомнительна основная исходная посылка, которая молчаливо принимается и российскими «западниками», и российскими «почвенниками», и внешними наблюдателями. Я не уверен, что модернизация как раз и состоит в том, чтобы перенести концепции и идеалы, выработанные в Западной Европе и Северной Америке, на доселе чуждую им русскую почву. В сегодняшнем мире позиционирование народа и его культуры определяется не тем, откуда он заимствует идеи и принципы, а тем, куда он вносит собственные достижения, частью чего эти достижения становятся. Идея прав человека не просто была переоткрыта российскими диссидентами заново. Она была переосмыслена русской культурой и русской общественной мыслью, превратившими ее из правовой концепции в философию нового глобализма. В России она приобрела важные новые измерения — как на интеллектуальном, так и на практическом уровне.

Не скрою: лично я думаю, что сегодня и эта новая, условно говоря, российская по происхождению концепция испытывает серьезный кризис, в ходе которого она должна или опять выйти обновленной, или рухнуть. Это путь любой глобально значимой общественной идеи: обновление через кризисы. Для того чтобы пояснить природу нынешнего кризиса, достаточно лишь произнести несколько названий: Ирак, Сомали, Балканы. Чаще всего этой политике бросают упрек в применении «двойных стандартов». Но это как раз не самый серьезный вопрос: что до меня, то я с ужасом представляю себе хаос, в который погрузился бы мир в случае всеобщего отказа от этих самых двойных стандартов. Впрочем, и с ними не сладко.

Это ведь еще наше счастье, что нынешнее российское руководство так зациклено на имперско-державных идеях. Ну-ка, если бы «антитеррористическая операция» в Чечне обосновывалась им как необходимость обеспечить соблюдение в Чечне прав человека. Между прочим, во время первой чеченской эта песня хоть и под сурдинку, но звучала. Конечно, можно сказать, что Буш в Ираке, по крайней мере, был искренним, а наши власти, говоря об обеспечении прав человека в Чечне как цели военных и карательных действий, непременно лицемерили бы. Но, во-первых, многие американцы не согласятся с этим утверждением в части, касающейся Буша; во-вторых же, дело не в лицемерии властей, а в принципиальной сути вопроса.

Возможно ли принуждение к добру, принуждение к демократии, принуждение к свободе, к соблюдению прав человека? Желательно ли оно? Сопрягается ли концепция прав человека с какими бы то ни было формами насилия? Каковы перспективы завтрашнего мира и завтрашней России в свете теперь уже необратимой глобализации концепции прав человека?

Это открытая и актуальная тема для размышлений.

Фото А. КарпюкаСеичи Фуруйя. Без названия