Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Точка зрения

Наш анонс

Свобода и культура

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 42 (3) 2007

Почему и как СМИ искажают действительность

Владимир Познер, президент Академии российского телевидения

Многие, в том числе социологи, считают, что СМИ создают ложное представление об обществе. И когда мне задали вопрос, почему и как они это делают, я думал об этом и, чем больше думал, тем меньше понимал, как на такой вопрос отвечать. Поскольку, с одной стороны, они, на мой взгляд, только этим и занимаются, но, с другой, — и в этом я тоже отчасти уверен — делают это не нарочно. Почему?

Потому что люди, которые пишут или рассуждают на ту или иную тему, не разбираются в ней достаточно глубоко, а писать, комментируя некое событие, или высказываться приходится чаще всего срочно. Нередко заимствуют сюжеты из того, что кем-то уже было написано, произнесено, размышляют по аналогии. Порой доходит до того, что какая-то ошибка, допущенная одним изданием, повторяется и тиражируется во многих других.

Есть, конечно, люди, которые разбираются в исследуемом предмете, но тоже искажают действительность, поскольку предвзяты, скажем, в отношении к Западу, к США, к конкретным политикам. В них крепко сидит набор штампов, и они оценивают даже новое явление с этих уже застолбленных позиций, даже в привычных выражениях. Это у нас. А, скажем, среди европейских и американских журналистов мы тоже без труда обнаружим таких комментаторов, предвзятых, например, по отношению к Северной Корее или Ирану. К сожалению, порой и к России. Они тоже соответствующим образом подают материал.

Я даже не трогаю пропаганду. Пропаганда — вещь намеренная, рассчитанная, но она не входит в нашу тему. Есть у нас сегодня пропаганда? Ну, разумеется, есть, она есть у всех, не только в российских СМИ. Я же говорю о том, что делается почти автоматически.

Следовательно, все сказанное тесно связано с проблемой профессионализма. Что такое профессионализм в печати и на телевидении? Прежде всего, на мой взгляд, — объективность. Стремление дать возможность зрителю, читателю, слушателю узнать, как минимум, о двух точках зрения на то или иное событие, а лучше больше, чтобы сама аудитория, сравнив разные взгляды и оценки, сделала свой вывод.

Вот этот подход у нас, к сожалению, практически отсутствует. Причем, хочу заметить, отсутствовал всегда. Некоторые с ностальгией вспоминают прежнее НТВ, какое было замечательное НТВ! Действительно, во многом замечательное. Но описанного подхода там не было, хотя он порой хорошо имитировался. Фактически тоже была одна точка зрения. Как правило. Ну, а что касается сегодняшнего дня, то давайте согласимся с тем, что есть довольно изощренный подход со стороны властей к средствам массовой информации. Те СМИ, которые ни на кого не влияют, не меняют общественное мнение, они довольно свободны. Ну, конечно, когда региональная газета задевает губернатора или мэра, начинаются неприятности. Но, в принципе, чем меньше ваша аудитория, тем вы свободнее. Если вы дома будете вывешивать стенгазету, то можете ничего не бояться.

Подход именно такой: «газета? — и черт с ней». Если она не сделает чего-то такого, как, скажем, «Известия», опубликовавшие в свое время фотографии, которые шокировали общество, редактор может спать спокойно. В России наибольшим влиянием пользуется телевидение, хотя доверие к нему падает. Причем не просто телевидение, а то, что у нас называется «федеральные каналы». Я бы предпочел называть их «общенациональные каналы». То есть первый, второй («Россия») и четвертый (НТВ). Все опросы общественного мнения показывают, что именно на этих каналах очень жесткий контроль за информацией. Многие люди, политики и ученые, на этом телевидении не появляются. Именно потому, что власть этого не хочет. Владимир Рыжков, например, Людмила Алексеева «мелькают» лишь время от времени.

После просмотра нескольких каналов, где говорят, по сути, одно и то же, у зрителя, довольно неискушенного, складывается картина совершенно не та, что возникла бы при сопоставлении точек зрения, а вполне определенная ... Определенная кем-то, кому это нужно, навязанная, по существу, картина. Человек может, чаще всего, как я говорю, мозжечком ощутить: что-то там не так, и поэтому падает уровень доверия. Но поскольку у него другого источника нет, и все-таки он в значительной степени верит говорящим с экрана, не всем, но многим, то у него и складывается то ощущение, которое сейчас есть.

Откуда это стремление контролировать основное средство массовой информации? Вспомните 1996 год. Борис Николаевич Ельцин накануне президентских выборов имел рейтинг 5 процентов, а Геннадий Андреевич Зюганов, председатель КПРФ, — 30 процентов. Было ясно, кто будет следующим президентом. Понятно, что очень многие, в том числе и люди, работавшие в СМИ, не хотели Зюганова, потому что мы все помнили, что такое работать при коммунистах. Но в связи с этим в Давосе состоялся некий договор между людьми, которые тогда управляли телевидением России, — Гусинским, Березовским, а также целым рядом людей, которых тогда называли олигархами. Сегодня олигархов нет, я на этом настаиваю, потому что у нынешних богатых людей нет политической власти. Все-таки понятие «олигарх» предполагает политическую власть плюс, разумеется, деньги. Так вот, эти люди договорились, что они будут всячески поднимать образ Ельцина и «мочить» Зюганова. Что и было сделано. Результат всем известен.

Поэтому сегодня у подавляющей части населения нет отчетливого представления, в каком обществе оно живет. И этому напрямую способствует телевидение как главное СМИ, но делают это и другие средства массовой информации. То есть и в каждом отдельно взятом случае превращаются в инструмент влияния.Люди, которые это сделали, и особенно те, которые наблюдали за этим политическим процессом, тогда очень четко поняли, что можно делать с помощью телевидения, Очень предметный был урок. Это совсем другой опыт, которого в Советском Союзе не было, Кого велели, того и выбирали, голосование было без выбора. Этот новый опыт, с одной стороны, конечно, позитивен, как всякий опыт. Но, с другой стороны, он привел к тому, что отношение к телевидению как инструменту политического влияния стало совершенно иным. Каждый, кто у власти, разумеется, в силy своих возможностей, своего статуса и рычагов влияния стремится использовать телевидение в своих интересах.

Но это только один внешний фактор, воздействующий на СМИ. В принципе совершенно непозволительно, чтобы газета или радио, или телевизионная станция были частью более крупного бизнеса. Ведь если это часть того или иного бизнеса, то она и используется для этого бизнеса, в его интересах, а кроме того, и сама рассматривается как бизнес. То есть это уже не средство массовой информации, а средство продвижения бренда, средство зарабатывания денег. Такое происходит не в одной стране. Произошло, к моему большому сожалению, и в Соединенных Штатах.

Там все крупные телевизионные компании когда-то были созданы людьми, занимавшимися только телевидением, и это были, так сказать, золотые дни телевидения. Тогда появлялись выдающиеся мастера в информационной сфере, такие, как Роберт Мэрроу и другие. Потом телекомпании были куплены: «CBS» стала принадлежать «Вестинхаузу», «АВС» —  «Диснею», «NBC» — «Дженерал Электрик», и все прежнее кончилось. Появилось другое телевидение. Ведь очевидно: если вы работаете на «NBC», то не можете критиковать «Дженерал Электрик», председателя правления компании, а также какие-то ее интересы, в том числе и политические. Могут возразить, мол, зато можно критиковать главу «Диснея». Да, можете критиковать, если у него не работаете. Но если вы просто телевидение, не подчиняющееся никакой корпорации, то у вас совершенно другие возможности.

Так вот, на путь развития, когда средство массовой информации превращается в часть более крупного бизнеса, стали уже и мы. Что такое «холдинг»? Газпром имеет сколько телекомпаний? НТВ — это Газпром, «Эхо Москвы» — тоже, сколько-то газет ... В других случаях это может быть Потанин и еще какие-то корпорации. Но вот средство массовой информации, независимое от других компаний, такого уже давно нет.

Это еще одна из причин искажения представлений о нашем обществе. Эти люди сегодня не стремятся сделать так, чтобы рядовой гражданин понимал общество, в котором живет. У них другой интерес. У нас ведь какое телевидение? Целиком и полностью коммерческое. Даже так называемый государственный канал «Россия», который получает очень хорошие деньги из бюджета, живет за счет рекламы. Ее здесь ничуть не меньше, чем на первом канале или на НТВ. Значит, если это коммерческие каналы, если они стремятся получить максимум дорогой рекламы, их интересует прежде всего одно — рейтинг.

Как добиться того, чтобы наибольшее число людей их смотрело? Идет поиск «общего знаменателя», то есть выкристаллизовывается тематика, подходы, которые пригодны для всех, должны понравиться всем или почти всем, а это значит, что уровень, не качество даже, а уровень требований к зрителю падает. Надо, чтобы попроще все было, чтоб зрителю не требовалось размышлять. Пусть сидит на диване и всасывает то и вот это, и канал превращается в развлекательное телевидение, где entertainment, развлечение, занимает основное место.

А в новостях не enteгtainment, а infotainment — знаменитое слово, которое у нас впервые произнес, хотя не он это придумал, Леонид Парфенов, — то есть развлечение информацией. У нас с Леонидом Геннадьевичем, с которым у меня самые лучшие отношения, был принципиальный спор на эту тему.

Несколько лет назад многие реки в Европе вышли из берегов, затопили города. Влтава в Праге разлилась так, что под водой оказался знаменитый Карлов мост, построенный в XII веке, а также утонул слон в Пражском зоопарке. Леонид Геннадьевич говорит: начинать новости надо со слона. То есть надо всадить гарпун в зрителя, потому что ему это интересно, а потом он уже будет схвачен нами, и дальше можно рассказывать остальное. Моя точка зрения была иная: если это правило, если каждый раз начинать новости со слона, то, в конце концов, зритель начнет думать, что утонувший слон — это куда важнее, чем погибающий памятник XII века Карлов мост. И тогда мозги у него смещаются, они у многих уже сместились, и шкала ценностей совершенно меняется, соответственно меняется и отношение к обществу.

Наверняка среди читателей есть и почитатели газеты «Коммерсантъ». Почитайте-ка в нем заголовки. Когда погибли шахтеры в Кузбассе, сообщение об огромных жертвах озаглавили: «Забойная трагедия». Ничего? И таких вещей много. Наши газеты будто взяли за образец опыт одесского бульварного издания начала века, сообщившего о массовом отравлении рабочих под заголовком «Рыбки захотелось».

Есть, наверное, две школы журналистики — англо-американская и, скажем так, германо-российская, Англо-американская считает: вот факт, а вот мнение, и давайте их никогда не путать, это разные вещи. У нас, и не только у нас, все перемешивается. Где факт? Где мнение?

Очень трудно разобраться. В одном случае говорят: человек, который ведет новости, не имеет права высказывать собственное мнение по поводу события. Он сообщает: сегодня произошло то-то и то-то — это англо-американский стиль. Наш стиль — обязательно дать понять, хорошая это новость или плохая. Два принципиально разных подхода к информации.

Я как зритель не хочу, чтобы мне ведущий сообщал, хорошая это или плохая новость. Дайте мне самому разобраться. Мнение мне не нужно. Вот когда будет круглый стол, когда будут спорить эксперты, я послушаю. Ответ на вопрос, как СМИ создают ложное представление об обществе, туг и заложен — да, вот так, навязывая мнение, и создают. Причем «ложное» здесь слово слишком сильное, предполагающее, что это делается преднамеренно. Отчасти преднамеренно, но далеко не всегда.

Я глубоко убежден, что люди, которые придумывают заголовки для «Коммерсанта», абсолютно не стремятся кого-то обманывать. Просто они хотят «себя показать», какие, мол, мы остроумные. Если вы возьмете газеты солидные, принятые в мире — «Нью-Йорк Таймc», «Лондон Таймc» и прочие, заголовок там выполняет свою естественную функцию. Ведь он зачем нужен? Чтобы сказать вам, что произошло, о чем пойдет разговор. Потом, за заголовком, идет лид — это очень лаконичное введение в тему. Оно тоже нужно, потому что все люди занятые и хотят сразу знать, стоит это читать или нет. А когда видишь шутовской заголовок, вообще не поймешь, о чем речь. То есть думают не обо мне, читателе, а о чем-то другом.

Состояние средств массовой информации в России сегодня, на мой взгляд, довольно незавидное. Из-за нескольких причин.

Первая — отсутствие понимания того, что есть журналистика. Этому не учат, в том числе и на факультетах журналистики. Я вообще против того, чтобы человек со школьной скамьи шел в журналистику, ибо это, скорее, не профессия, а образ жизни. Нужно иметь некоторый опыт, прежде чем туда идти, и понимать, для чего ты туда идешь. Расхожее представление, что, мол, все меня будут знать, это романтика, много денег — не тот мотив.

Второе — контроль, осуществляемый властью, как федеральной, так и местной, который тоже искажает картину жизни.

И, может быть, третье — отсутствие понимания, что есть свобода слова. Был такой председатель Верховного суда Соединенных Штатов Америки в 20-х - начале 30-х годов, его звали Оливер Вэндал Холмс­ младший. Он сказал такую вещь: человек не имеет права кричать «Пожар!» в битком набитом кинотеатре только потому, что он хочет кричать «Пожар!», Последствия могут быть очень тяжелыми. Это ограничение свободы слова? Да. Это ограничение называется ответственностью. Свобода и ответственность абсолютно сопряжены. Чем свободнее человек, тем он ответственнее. А у нас понятие свободы — это, скорее всего, воля: что хочу, то и ворочу. Если мне этого не дают делать, значит, у меня нет свободы слова. У нас поразительная безответственность перед аудиторией. Мы называем факты, не проверив их, мы распространяем слухи, мы считаем возможным сказать «как говорят», «быть может», что в журналистике вообще недопустимо. Если нам скажут: «нельзя так!» — следует возражение: а как же свобода слова? Но это не свобода, это безответственность.

Есть, конечно, и неоправданные ограничения свободы слова. На мой взгляд, перспективы СМИ в России очень тесно связаны с тем, как у нас формируется и будет развиваться гражданское общество. В общем-то, у нас его пока нет.

Вот приняли непродуманный, ущемляющий интересы граждан закон о монетизации льгот. Кто вышел на улицы с протестом? Только те, кого это касалось. Если меня не касается — да пропади все пропадом. Более того, когда пару лет назад в одном из крупных российских городов зимой что-то случилось с отоплением, жители стали мерзнуть и, после бесполезных обращений в разные инстанции, люди вышли на улицу, перекрыли движение, из машин стали выскакивать водители и бить их! Такая вот у нас пока солидарность.

А что можно сделать, чтобы изменить положение? Каждый делает, что может, прежде всего, своим примером. Сейчас водители в Москве стали все же друг друга пропускать. Делаешь так ручкой: спасибо! Не во всех городах это происходит, но в Москве — да. А почему? Не потому, что закон приняли. А потому, что кто-то начал это делать. Один, второй, третий, двадцатый — и стали понимать: он меня пропустил сегодня, завтра я его пропустил. В стране, где не было гражданского общества, потому что все решал дядя, должно возникнуть чувство собственной ответственности и солидарности. Кто может этому способствовать? Конечно, средства массовой информации. Но кто там работает? Да те же самые люди, у которых нет пока ощущения, что они граждане. Потребуется время ...

Нас иногда называют Четвертой властью, но мы никогда ею не были, Мы далеко не едины в каких-то своих принципах. Даже когда убили одного журналиста, другого, много ли коллег выступили с протестом и возмущением? Мы призываем к созданию гражданского общества, но сами, как часть его, как журналистское сообщество, ведем ли себя так, чтобы с нас брали пример?

Среди всех политических деятелей всех времен и народов мой любимый — 16-й Президент Соединенных Штатов Америки Авраам Линкольн, который как-то написал: «Я буду делать все, что я могу, пока я могу. И если в итоге окажется, что я прав, то все слова моих хулителей и критиков не будут означать ничего. А если окажется иначе, то даже 10 ангелов, поющих мне славу, ничего не изменят». Я обожаю эти слова и, если угодно, пытаюсь ими руководствоваться.

Конрад Клапек. Избранник. 1981